Такие люди, такие судьбы

      С явной неохотой загорелся свет в прихожей, уже уставшей встречать свою одинокую хозяйку. Звякнули ключи, небрежно брошенные на тумбочку. Харуно Сакура, устало вздохнув, слегка помассировала шею круговыми движениями головы. Перед тем как пройти в гостиную, она аккуратно составила прежде брошенную прямо на входе обувь, привычную каждому шиноби. Раньше она бы не обратила на это должного внимания, посчитала мелочью и придирками матери, но, благодаря одному случаю, все изменилось. В ее память навеки каленым железом въелся урок, полученный при попадании в альтернативный мир через гендзюцу Обито (тогда еще Тоби) четыре года назад. Один из нескольких важных уроков, помогших осознать свои ошибки и где-то даже усмирить разбушевавшуюся в груди гордыню.       Закончилось очередное ночное дежурство, сегодня доставили особо тяжелого больного: молодой мужчина, двадцать девять лет, муж, отец двоих детей — он был гражданским, восстанавливал одно из зданий, принадлежавших резиденции, и на него рухнула каменная плита. Как результат — повреждение всех внутренних органов, которые буквально сплющило в брюшной полости, проломленная грудная клетка, пробитые сломанными ребрами легкие и разбитая в кровавую костяную крошку левая рука.       Когда пострадавшего везли в операционную, с его губ еще вырывался хриплый полушепот, он захлебывался собственной кровью, но на все просьбы перестать оставался безучастным. Его не беспокоила собственная жизнь, он ничего не просил и не хотел, только снова и снова повторял, что-то про Айко, про то, как сегодня впервые она сказала «папа» и улыбнулась. Санитары, везшие его и видевшие уже немало за свою карьеру, почему-то не могли сдержать слез. Закончившаяся недавно война являлась и еще долго будет являться каждому участнику во сне и наяву потерянными близкими — боль в глазах сотен людей оставалась общей.       Операция длилась десять часов, Сакура и другие медики, как могли, боролись за жизнь мужчины, даже когда экран кардиомонитора показывал лишь отвратительно прямую безжизненную полосу. Харуно, взявшись за прямой массаж сердца и ввод раствора, состоящий из адреналина и глюкозы, используя полный поток чакры, смогла завести его сердце и закончить операцию.       Она всю ночь просидела у его кровати, неусыпно следя за всеми показаниями приборов и делая короткие заметки в карточке, его жена сидела рядом и безжизненно смотрела на бледное, как полотно, лицо, еще сегодня утром нежно ей улыбавшееся. Он не дожил и до утра.       Провожая убитую горем девушку из дверей больницы, розоволосая все же решилась сообщить той о последних словах мужа, сказанных в бреду.       «Айко — наша младшая дочь, она родилась слабенькой и очень долго не могла заговорить, а вот сегодня… Простите», — на этом короткий разговор закончился и безутешная молодая вдова поспешила вернуться домой к ждавшим ее детям.       Всю дорогу, ставшей вдруг чужой и нестерпимо длинной, Сакура плакала. Отчаянно прикусывая кулак, она облокотилась о стену своего собственного дома и горько рыдала, не в силах, спустя столько лет, остановить такие до отвращения знакомые слезы. Она не знала, почему не могла успокоиться, ведь со смертями ей приходилось общаться чаще других, живых. Уроки жизни не всегда даются просто и безболезненно даже прошедшим через горнило Ада шиноби.       Они не смогли. Она не смогла.       Девушка буквально рухнула на диван, даже не удосужившись включить свет в гостиной, не смея думать об ужине. Она просто смотрела в белеющий над головой потолок и слушала, как на кухне печально постукивают капли воды из-за плохо закрученного вентиля крана.       С родителями она перестала жить с момента окончания войны, с первой спокойной ночи, когда проснулась от собственного крика и немного приглушившей его мокрой подушки.       Выпивая успокоительное, ей до залома рук хотелось, чтобы все в ее жизни вернулось на прежние места, только теперь она понимала, что такой роскоши больше позволить себе не может. И она ушла, переехала поближе к больнице, рано вставала, поздно ложилась, перекусывала на ходу, постепенно теряя аппетит и прежнюю уверенность, на смену которым приходили эмоциональная вязкость и апатия.       Сакура стала сутками пропадать на работе, видя в своей помощи новый смысл существования, и, таким образом, позволяя себе естественно отключиться без осточертевшего снотворного, стоило только коснуться головой подушки. Ино, с малых лет лучшая подруга и соперница, не раз пыталась вывести ее из такого рода состояния, достучаться до прежней наивной девочки с большим лбом и сахарными замками в голове, но Сакуре эта помощь была ни к чему, она ведь совершенно здорова. Верно? А вот десятки людей в палатах пятиэтажного госпиталя — нет. Дальше зеленоглазой внешний мир казался уже более иллюзией, чем те беспокойные сны, терзавшие ее и выходящие корнями из не слишком далекого прошлого.       Начал накрапывать мелкий дождь, глухо ударяясь о листья, черепичное покрытие крыш и навесы круглосуточных заведений, потемнели полотна дорог. Те немногие, кто еще не спал, спешили поскорее закончить свои дела и вернуться домой, пока погода окончательно не разбушевалась.       Она, кажется, уже задремала прямо в той одежде, в которой и вернулась, но очнулась, как только сквозь рыхлую вату сна различила стук в дверь. Сакура спала чутко, уже привыкнув, что к ней часто, даже не в ее смену, стучались и просили помощи в тяжелых случаях, когда более неопытные ниндзя-медики не справлялись. Поэтому, решив, что это очередной такой вызов, Харуно быстро вскочила и, накинув на озябшие плечи тут же лежащую толстовку, выскочила в коридор. Но она ошиблась и поняла это заранее по чакре находившегося за дверью.       На пороге, опустив глаза в пол, стояла Моэги. Она небрежно смахнула с лица остатки слез:       — Сакура-сан, простите, я, наверное, вас разбудила, просто в прихожей горел свет, а мне… — тут она замолчала и закусила губу, подавляя новую порцию едкой жидкости.       — Не стой, проходи скорее, — Сакура резко втащила девушку в дом и, закрыв дверь, усадила ее на диван, прикрыв вязаным пледом и дав полотенце. Она спешно ушла на кухню, буквально через пять минут отсутствия возвращаясь и всовывая в руки рыжеволосой кружку с чем-то дымящимся. Куноичи подняла на нее вопросительные красные глаза.       — Просто молоко и пару ложек меда, — ответила ученица Пятой, присаживаясь рядом и сосредоточенно всматриваясь на слегка кивнувшую девушку.       Та пару раз покрутила кружку в руках, греясь от ее тепла, а затем сделала небольшой глоток.       — Вкусно… — прошептала она. Сакура улыбнулась: «Ну, хоть какая-то реакция».       — Так что случилось, Моэги? Ты же должна была еще вчера вернуться с миссии, — обратила она внимание на ее походную форму шиноби и прикрепленные сумочки с оружием.       — Мы задержались, — начала ниндзя, — по дороге попались разбойники, напавшие на торговцев из страны Песка, везших к нам новые товары. Они отделались легким испугом и парой царапин, так что все в порядке. Я сумела оказать первую помощь, как вы учили, — зеленоглазая девушка снова улыбнулась и кивнула.       Сакура указала головой на обтянутую накрахмаленными бинтами ладонь рыжеволосой:       — И себе заодно.       — Да, меня слегка зацепило отравленным кунаем, благо яд был простым, и в аптечке нашлось подходящее противоядие. Но вот из-за этого-то все и началось, — и девушка начала свой рассказ.       Солнце уже скрылось за горизонтом, когда Моэги, Конохамару и Удон дошли до ворот Конохи. Нерушимый тандем стражников Котецу и Изумо перебрасывался в карты. Увидев команду Эбису, они тепло их поприветствовали и простосердечно сообщили, что уже заждались.       Моэги радостно улыбнулась им, но ее взгляд в один миг потух, стоило только встретиться глазами с холодной чернотой в зрачках внука Третьего. До развилки все трое шли молча. Когда настала очередь выбирать, кто понесет отчет о прошедшей миссии, Моэги уже собиралась предложить свою кандидатуру, чтобы поскорее покинуть напряженную атмосферу, создавшуюся из-за нее и Сарутоби, но Удон ее опередил и перед тем, как уйти, слегка похлопав по плечу, искренне пожелал удачи. Оставшиеся шиноби смотрели ему вслед, пока он не скрылся за очередным поворотом.       Начался дождь.       — Пошли, — наконец подал голос Конохамару, и Моэги вздрогнула, с опозданием кивая, впрочем, это было не обязательно, парень даже не посмотрел на нее.       Она плелась позади него, понуро вглядываясь в напряженную спину и чувствуя, что вот-вот провалится сквозь землю, если так дальше и продолжится. Жили они далековато да еще и в одной стороне, так что терпеть предстояло долго. В душе Казамацури всеми бранными словами, которые вслух стеснялась произносить, на чем был свет, проклинала своего очкастого друга, нарочно бросившего ее один на один со злым брюнетом в длинном синем шарфе. За своими мыслями она не заметила, когда тот самый «злой брюнет» остановился, ей удалось затормозить за два шага до столкновения. И только она хотела открыть рот и задать вопрос, как Конохамару ее опередил:       — Скажи, — начал он тихо, — зачем ты это сделала?       Она знала, что он имеет в виду, поэтому не стала спрашивать. Давно ли минули те солнечные времена с тех пор, когда она сама без конца отчитывала этого дурного мальчишку за глупости, стычки с джинчурики девятихвостого, гаремную технику, давала тумаки — и пяти дней не прошло. Сейчас же ей было не по себе. Пройдя с ним огонь и воду, зная каждую царапину и шишку с детства, она больше не была уверена в том, что знает его так хорошо, как казалось раньше.       — Зачем ты полезла защищать меня? — уже громче произнес парень. — Я справился бы и сам. Какой смысл был подставляться, а если бы у тебя не было противоядия, что тогда?       — Я не слабая, понял! — не выдержав, с обидой крикнула девушка, заставив опешившего парня обернуться. Ее глаза застелила прозрачная пелена, пусть она и приказала себе не плакать. — Не говори со мной так, будто я не в состоянии о себе позаботиться. Я часть команды, как ты и Удон. Если бы тебя прикрыл он, ты бы тоже на него так злился? Или, может, все было бы по-другому, спаси тебя кто-то иной, например, Ханаби.       Видимо до Сарутоби, наконец, стал доходить смысл ее слов и поведения. Он не хотел расстраивать ее, но одной его вины здесь не было. Моэги не должна была защищать его, он ведь не ребенок. Почему же тогда никак не поймет?       — Ты еще не до конца оправилась от прошлых ранений, я просил тебя остаться и поберечь себя. В крайнем случае, быть осторожней и не соваться на рожон. Ханаби тут не причем, коре. Ты могла бы хоть раз меня послушать, а не делать все наоборот.       — Да все потому, что я люблю тебя, дурак! — парень уже второй раз за их ссору замер, как вкопанный, пока девушка все больше продолжала напирать. — И мне больно видеть, как ты, я и Удон, наша команда, отдаляемся друг от друга, как ты все чаще проводишь время с Хьюго. Мне хочется, чтобы мы вновь улыбались, все вместе, как раньше, не хочу стоять на втором плане для тебя, хочу всегда помогать и прикрывать твою спину. Но тебе этого не нужно, ведь есть она, — губы рыжеволосой задрожали. — Почему же ты не упрекаешь Ханаби, когда она получает травмы, почему не злишься на нее и не кричишь? Не отвечай, я знаю… Ты просто больше ей доверяешь. Она из сильного клана и может постоять за себя. Не подумай, что я не знаю этого!       — Моэги, ты…       Шиноби сжала ладони в кулаки и с вызовом, каким она обычно встречала трудности, всмотрелась в лицо парня.       — Хватит! Раз я и правда только мешаюсь, то не буду больше докучать, считай что это, — она вытащила из нагрудного кармана зеленые очки, символ Босса, объединивший их восемь лет назад, и бросила на землю, — для меня больше ничего не значит.       И прежде чем шокированный внезапным признанием парень сумел что-то сказать, темноглазая девушка развернулась и побежала в совершенно противоположном направлении. Она не заметила, как с сожалением ей вслед посмотрел Конохамару, как опустился на колено и подобрал именные очки, прижав их к сердцу.       — Глупая…       Рыжеволосая, закончив повествование, удрученно и в тоже время с облегчением выдохнула, вновь отпив согревающего напитка.       — И что же ты планируешь сделать? — задумчиво задала вопрос ирьенин.       Казамацури пожала плечами:       — Утром я пойду к Хокаге и попрошу перевести меня в другую команду, все равно какую.       — Думаешь, это все решит?       — По крайней мере, мое сердце, не видя его, будет меньше болеть, — от глаз розоволосой не скрылось, как в тот момент сжались ладони Моэги на кружке, будто пытаясь сохранить в себе тайны и горестные ожидания.       — Я, понимаете, даже не смогу теперь спокойно подойти к нему и заговорить. Сколько же глупостей я наделала за один день, — болезненно сокрушалась ученица Эбису.       Кому как не Сакуре был ясен смысл ее слов, в свое время она тоже сделала немало действий и сказала достаточно речей, о которых жалеет по сей день. Верно говорят, что тяжелей простить себя самому, чем тому, перед кем виноват.       — Знаешь, когда люди совершают глупости? — Моэги предпочла промолчать. — Когда они любят.       — С каких пор вы стали походить на Мерлина? — пробубнила смущенная девушка, утыкаясь носом в обвитые руками колени.       Харуно мягко рассмеялась, заставив появиться улыбку и на лице Казамацури:       — Осознание приходит лишь в тот момент, когда ты уже потерян для важного человека. Тебя все также узнают на улице, здороваются, друзья спрашивают за редкими встречами «Как дела?» и «Не пора ли обзавестись уже парнем?».       — А вы?       Ученица Цунаде повторила позу Моэги и взглянула на фотографию седьмой команды, все также стоящую на самом видном месте. Крохотный красочный отпечаток на бумаге был свидетельством того, что, руководствуясь методом проб и ошибок, каждый из них приближался к тому, чего хотел. Или думал, что хотел. Для Сакуры, во всяком случае, это был носитель самого важного отрезка жизни, проведенного с людьми, ставшими временами несговорчивой, но все-таки семьей.       — Не знаешь, что и ответить, потому что ты вроде бы и любишь до безумства, но любовь эта лишь отягощает. И ночью, когда приходишь с дежурства, ты думаешь, зачем эти чувства вообще существуют? Удалить бы их к чертовой бабушке, шаннаро, как любой другой ген: алкоголизма, курения — прочих зависимостей. Будь моя воля, то я отнесла бы любовь только к наркотическим зависимостям, от которых нет и не будут найдены лекарства и даже временные обезболивающие. Почему мы не можем выбрать любого, кого только преподнесет нам судьба, зачем страдаем и мучаемся, тратим часть своей жизни, горя ради кого-то, кому твое пламя, каким бы оно ярким ни было, не нужно? Процесс горения необратим, пока существует кислород. Разлюбить, следовательно, тоже не получится.       Темноглазая, до этого внимательно слушавшая медика, печально проследовала взглядом по старой бережно хранимой фотографии с такими юными, но полными жизни лицами.       — Онэ-сан, вы… Все еще любите его?       — Саске? — язык давно не тормозил после последней буквы имени, будто и не было той отягощающей всех детской привязанности, она навеки затерялась в воспоминаниях, волоча за собой надоедливую приставку «кун». — Нет, с очень давних пор.       — Мм, — Моэги отрицательно помотала головой, а тон ее голоса продолжал выравниваться и уже практически доходил до шепота. — Я не про Учиху-сана. Старший братец, Наруто, вы же все еще любите его, верно?       При упоминании светловолосого джинчурики, какой-то тугой узел вновь начал сдавливать сердце, но Сакура изменилась, стала тверже, сильнее — она практически ничем не выдала себя, разве что уголок не целованных губ слегка дернулся вверх. Но она не учла, что Моэги изменилась тоже. Перед ней больше не было той маленькой храброй рыжей девочки с высокими хвостиками, алым детским румянцем и любопытными чернющими глазами, так желавшей походить вместе со своими неразлучными друзьями на их троицу, команду Какаши. Впрочем, молодая рыжеволосая куноичи и не требовала ответа, она все прекрасно поняла сама.       «Любила. Всегда любила. Каждый день. Каждый день волновалась, плакала и тренировалась, стараясь стать сильнее. Вечно готова была бы давать ему подзатыльники, втайне смеясь над шалостями и глупыми шутками. Никогда не хотела повторения одиноких дней для него. Желала, чтобы его мечта, вначале казавшаяся лишь несбыточным упрямством, все равно обязательно осуществилась. Люблю».       — Да, — рыжеволосая чуть приоткрыла рот. Она до последнего думала, что Харуно уйдет от ответа, но видно скрывать это больше девушка не собиралась. — Только какая теперь разница.       — Но братик же…       — Моэги, — мягко оборвала ее девушка, казавшаяся несколько старше своих двадцати с хвостиком лет. Она устало прикрыла красивые зеленые глаза, и только сейчас сидевшая рядом куноичи с ужасом заметила множество мелких мимических морщинок и едва заметные синеватые подтеки от бессонных ночей и постоянной работы. — Я уже достаточно наказала себя за его боль. Слишком много веры и дружбы требовала от него. Но сейчас он счастлив со своей любимой девушкой, у него на любом конце света есть друг — он не одинок, больше никогда не будет таким. Его плечи, спустя столько лет, расправились, сбросив тяжесть груза обещаний и боли. Теперь моя очередь.       — Сестренка, но как же вы? Вы же сами признались, что до сих пор его любите. Произнесенные слова так и сквозят светлыми чувствами.       — Поэтому я и делаю так, как лучше для него — отпускаю. Хватит с меня эгоизма. Счастливыми нас делают не подарки, цветы и свиданья, Моэги. Видеть любимого и знать, что у него все в порядке: он сыт, здоров и полон сил, энтузиазма — это ли не главная радость? — решив показать правдивость своих суждений, ирьенин перевела разговор на внука Третьего. — Ты не думала, что этот бездельник просто волновался за тебя, поэтому и не хотел, чтобы ты шла? На самом деле есть важная причина того, что боится он твоих ранений, а не — Ханаби, и дело вовсе не в доверии.       — Я не понимаю, — растерянно пробормотала окончательно запутавшаяся шиноби и слегка насупилась. Усмехнувшись про себя, Сакура подумала, что тоже была такой когда-то.       — Тебе и не следует. Твоя судьба все еще ждет тебя, — улыбнулась она и взглянула в окно.       — Нет-нет, — закрыв лицо ладонями, запричитала Моэги, — он больше никогда даже «привет» не скажет, а все оттого, что я приревновала и призналась!       — Разве? Посмотри, — подтолкнула розоволосая девушку к окну. Та, послушавшись старшего товарища, чуть вытянула голову и взглянула туда, куда указали.       Около крыльца, освещенного только дурно мигающим фонарем, выхаживал Конохамару. Он держал за спиной букет непонятно откуда выдранных в такое время полевых цветов и, будто репетировал речь, затем, через каждые несколько десятков секунд, выставлял вперед букет и улыбался, дальше брови его в раздражении сводились к переносице, он мотал головой и повторял все заново. В этих цветах зеленоглазая девушка признала любимые дельфиниумы Ино, росшие на клумбе около цветочного магазина. Визгу завтра не дано избежать.       — Коноха…маару — всхлипнула девчушка, прикладывая перебинтованные пальцы к губам. С глаз каждую секунду грозилась политься вода.       — Иди же, твой рыцарь заждался, — поторопила ее удивительно спокойная Харуно. Куноичи послала ей неуверенный взгляд: оставлять в таком неопределенном состоянии розоволосую одну не хотелось, что-то противно скребло на душе, но Сакура лишь с пониманием кивнула, прикрыв глаза, и снова повторила — Иди.       Моэги решительно поднялась и, обувшись, перед тем, как скрыться во тьме коридора, объявила:       — Вы еще будете счастливы, Сакура-сан, я вам обещаю! — она ярко улыбнулась и, оставив после себя только аромат хвои вперемешку с легким бризом надежды, удалилась. Уже выйдя на балкон, Харуно видела, как темноволосый парень, отчаянно краснея, неуклюже вручает своей ухмыляющейся красавице немного пожамканный от нервов букет, а та заливисто смеется и трепетно прижимает цветы к груди, а затем также нежно целует паренька в щеку.       Их силуэты пропадают примерно через три минуты вместе с последними звездами на небосводе. Влюбленным некуда спешить. У них впереди вся жизнь и вечность.