Такие люди, такие судьбы

      Сакура взглянула на журнальный столик, малая толика равнодушия скользнула по лицу вместе с тенью, мелькнувшей за окном. Единственным доказательством того, что сегодня у нее кто-то был, служила только чуть теплая кружка с остатками молока. Розоволосая отчасти была рада тому, что у девочки, в мыслях зовущейся ее протеже, все постепенно налаживалось. Моэги оказалась куда упрямее и храбрее самой Харуно, разница заключалась лишь в том, что одной эти качества помогли, другой — связали руки, запрещая сделать следующий шаг шахматной фигурой на пути к своему счастью.       Вернувшись на кухню и помыв посуду, куноичи решила все-таки перекусить, в шкафу помимо несметного количества банок с острыми специями нашлись лишь две последние упаковки рамена. Кто бы мог подумать, что высококвалифицированный ирьенин, Харуно Сакура, всегда, как львица, боровшаяся за здоровый образ жизни и отчитывавшая за полное отсутствие такового в вопросах питания Наруто, сама станет уподобляться ему. Но, как бы то ни было, готовить сейчас девушке абсолютно не хотелось — так она оправдывалась перед своей громко топающей совестью. Некогда да и не для кого.       Обычно по воскресеньям, если шиноби была не на миссии, они по устоявшейся традиции устраивали с семьей общий домашний ужин: мама готовила, Сакура ей в этом помогала, попутно отгоняя отца от кухни, — они часто приглашали к себе Наруто. В такие моменты Харуно-старшая особенно старалась попотчевать «милого мальчика» своими фирменными сытными блюдами, если верить ей, они придавали много сил, хоть и не содержали в себе медицинских пилюль — проверено лично отцом семейства. И хоть зеленоглазая девушка всячески отрицала понимающие взгляды матери и раздражающие подколы отца, она старалась не меньше, вкладывая в свою готовку всю заботу и тепло, которых парню в детстве так не хватало.       Потом все закончилось. Слишком резко, чтобы вспоминать с милой сердцу ностальгией, не дав в полной мере насладиться всеми прелестями уюта и спокойствия. Ушли былые мечты, потаенные желания и чувства покрылись старой коркой от щекотно чешущихся шрамов, что хотелось содрать вместе со всеми границами и ядовитым плющом охватывающими приступами отчаяния. Теперь у Узумаки есть та, кто любит его, искренне, от всей души — и девушке с большим лбом и пылким сердцем хочется рыдать от непонимания: рада она тому или нет.       Сакура тоже любила, как умела. Ну, по крайней мере, ей так казалось — не исключено, что того подразумевавшегося чувства под упрощенным и прозаичным названием «любовь» было ничтожно мало, недостаточно, скупо. Возможно, она, в силу своей личности, просто не умела любить открыто, без утаек, а вот Хината — молодец, смогла…       «Все сложилось как нельзя лучше, — размышляла Харуно уже, наверное, сотый, если не тысячный, десятитысячный раз, углубляясь все дальше в себя и слишком поздно отдергивая ошпаренную руку от нагретой стенки чайника. — Наруто смело перевернул страницу и размашисто, крепя вензеля на каждую свежую заглавную абзаца, начал новую историю без черных клякс и инородных отпечатков; а родители больше не нервничают за дочь, когда та израненная приходит с миссий и без объяснений, теряя грань между ночью и днем, заваливается спать. Все мнимо хорошо, и упреков последовать не должно, разве что от себя любимой».       Залив кипятком лапшу и смиренно дожидаясь момента ее приготовления, Сакура размышляла о том, что дал ее собственный путь ниндзя. В первую очередь: осознание и принятие разрушительности человеческого мира — она своими глазами видела это кровавое марево, разверзшееся по вине людской ненависти и жадности, барахталась в крови своих и чужих, вдыхала вместе с пропахшим подлостью и ложью воздухом горькую суть выживания и боролась, боролась до последнего, спешила вырасти в сильного воина и достойно прикрывать спины товарищей, быть опорой слабых и спасительной ладонью потерявшихся во тьме, опустивших руки. Теперь она пользуется не меньшим уважением, чем ее товарищи по команде, и больше не является слабой девочкой, не обладающей ничем, кроме теоретических знаний и безупречного контроля над чакрой. На людях редко дает волю посторонним эмоциям и почти забыла про свое альтер-эго, не раз придававшее храбрость в решающие моменты. Не верит, не ждет и тем более не надеется, что белокрылое ясно улыбающееся счастье само свалится с неба и освободит тяжелое сердце от страданий. Может, она просто повзрослела или в ней что-то сломалось. Что-то неуловимое, крошечное.       Люди часто сравнивали за глаза ее и Пятую, чему первая смущалась и самую долю гордилась, а теперь еще и Моэги, эта забавная рыжая девчушка с наглыми, самоуверенными словами и действиями такими, как и веснушки, усыпавшие все лицо, за исключением век и губ.       Сакура слегка приподняла крышку, выпуская в воздух обильный пар с приятным навевающим воспоминания запахом. Рамен и вправду был чудесным, не таким, конечно, как в закусочной Теучи, но вполне неплохим. Можно было бы зайти к самому старику и пообедать там, перекинуться парой слов с Аяме-чан и обсудить новости, приносимые шиноби с затяжных миссий из самых удаленных уголков мира, к тому же это считалось негласной традицией: по возвращении домой обязательно проходить через лучшую закусочную по версии главного героя Конохи, соря оседающей, словно пух, информацией.       Но каждому поступку либо его отсутствию соответствуют определенные причины: ей не особо хотелось приходить туда, где остался дружный, совсем детский смех, впитавшийся в дерево столешницы, стойку, каждую доску и тряпицу — в одиночку. Показываться на глаза знакомым, давая почву для перешептываний и кричащих сожалением взглядов, в планы не входило — об ее жизни и так знало больше людей, чем следовало. Но винить в этом не стоило никого, ведь еще до начала войны их команда являлась чуть ли не самой обсуждаемой в деревне, об их непростых взаимоотношениях не размышлял разве немой да ленивый, что уж говорить о промежутке после, когда видимая внешняя угроза рассеялась и брешь жизни вновь забурлила, выбрасывая новые подробности жизни героев Четвертой.       Моэги обещала, что она еще станет счастливой. Какая глупость. Наивная девчонка, сумевшая признаться своему лучшему другу в чувствах, не побоясь нарушить незримую черту. Ну, разве не граничащая с геройством глупость? Смогла бы она, Сакура, сказать такое своему обалдую?       — Ты ведь совсем не похожа на меня… — вновь прокрутив в голове последние слова рыжеволосой, высказалась вслух девушка.       — Что, Сакура-чан, ты о ком?       Только секунду назад находившиеся в руке палочки для еды со сверхзвуковой скоростью пролетели в сантиметре от светловолосой головы и звучно воткнулись в стену. Незваный гость только невольно сглотнул и прошипел от досады, виня во всем чересчур расшатанные нервы и прибавляя фирменное «даттебайо».       Харуно не могла отдернуть себя от того, чтобы перестать разглядывать парня с глупым выражением на лице, от Наруто этот факт не скрылся. Слишком соскучившись без понимающего человека: по-весеннему неповторимой улыбки, мягких розовых прядей, остроумных шуток и врожденной любви к насилию — шиноби наконец-то ощутил себя на своем месте. Будто так надо, было и будет всегда. Он распрямился и в дружеском жесте вскинул руку:       — Давно не виделись! — по-прежнему солнечно улыбаясь, поприветствовал он, со всей искренностью и такой «узумаковской» добротой заглядывая в глубокую зелень женских глаз. — Так кто не похож на тебя? Ты так и не сказала, — с легкой обидой в смеющемся голосе напомнил он.       — Н-Наруто, — ошеломленно прошептала девушка, явно не спеша верить происходящему. — Почему ты здесь?       — А-а, это… — он почесал затылок и хохотнул. — Извини, что без стука. По дороге домой я встретил Моэги с Конохамару, не поверишь, но они держались за руки, словно сладкая парочка, и прогуливались. Моэги остановила меня и предупредила, что тебе сейчас нездоровится, вот я и пришел проведать, не знал же, что ты собралась кушать, — уже слегка паникуя, зажестикулировал он, чем смог вызвать легкую улыбку со стороны розоволосой. — Кстати, ты знала, что эти двое начали встречаться? — уже с плохо скрываемым любопытством засиял Узумаки.       Сакура, не без некого удовольствия, ухмыльнулась, видя себя в этой истории не последним звеном. Плюс один к карме и, как следствие, минус к желательным встречам.       — Первее всех. Моэги недавно заходила, лично все рассказала, — решив умолчать часть разговора, ответила она. — И, собственно, это я про нее говорила, — уже гораздо тише добавила, зная, что напарник, по своему обыкновению, не придаст ее словам какого-то особого смысла. Так и вышло.       «Неужели этот мальчишка смог наконец-то взяться за ум и признаться? Завидно даже: быть так легко обскаканным этим мелким, на уме которого всегда были только победы в спаррингах со мной, будь то секси-но-дзюцу или техника рассенгана — видно, верно говорят, даттебайо, не везет в бою — повезет в любви», — Наруто вдруг понял, что от всех этих размышлений его уши начали полыхать так, как если бы Саске опробовал на нем одну из своих огненных техник. Он пару секунд мялся, не видя со стороны девушки никаких сподвижек для продолжения разговора. В итоге, его мечущийся по комнате взгляд упал на так и не тронутую упаковку постепенно остывающей лапши. И будь лапша человеком, ей бы было обидно за такое наплевательское отношение.       — У-у-у, рамен! Сакура-чан, если ты так скучала по нашим свиданиям, то в любой момент могла бы позвать сама, — как всегда, не ведая ничего о такте, схватился за новую попытку завязать разговор джинчурики. — Сходили бы к старику, заказали самые крупные порции. Я заплатил, как истинный джентльмен, а потом бы нас ждала целая ночь, наполненная звездами и разговорами, как раньше, — размечтавшись, чуть ли не пропел последние слова.       — И совсем я не скучала, бака, — возмутилась такому поведению куноичи, поняв, что кое-кто подложил ей сегодня свинью за добрые наставления, по крайней мере, таковой она ее воспринимала, эту помощь. — Да и как раньше не получится…       Она замолчала и отвернулась, надеясь, что Узумаки хоть раз поймет ее чувства и уйдет сам, без посторонней помощи. Это была несбыточная мечта.       — Почему, даттебайо? — возник он прямо перед ней, чем заставил с испугу отвесить смачную оплеуху. Наруто перелетел через весь стол, попутно опрокидывая заварочную коробку вместе со всем ее содержимым на пол и частично на себя.       — Слишком близко!       — Прости-прости, — выставил он вперед руку, второй потирая ушибленный копчик, — ты ведь и так знаешь, что я здесь, чего так пугаться.       Он надеялся, что Сакура вновь скажет ему что-нибудь резкое или хотя бы захохочет и на этом затянувшаяся пауза между ними себя исчерпает, но что-то пошло не так, и девушка по-прежнему молчала. Она просто присела рядом и принялась спокойно вытирать пол от остатков неудавшегося ужина. Ни криков, ни нравоучений — абсолютно никакой заинтересованности в этой Сакуре не наблюдалось. Можно было даже подумать, что это и не Сакура вовсе, а кто-то совершенно иной, принявший ее обличье. Наруто так бы и решил, находись он не у нее дома и не ощущай ее непохожую на любую другую чакру.       — Сакура-чан, да что с тобой? — уже серьезнее был задан вопрос. — Я тебя в последнее время так редко вижу, ты постоянно в госпитале?       От Харуно он получил только кивок и салфетку, чтобы смог вытереть стремительно расползающееся жирное пятно — им-то он и занялся, с досадой подмечая, что застирывать свою незаменимую ветровку придется при любом исходе.       — Давай попросим у Какаши-сенсея тебе выходной, а? Если хочешь, я могу сходить с тобой, по пути заглянем вместе в раменную или куда захочешь, а еще можно позвать всех ребят, даже придурка Саске. Они, ой, как соскучились по тебе, особенно Яманака и…       — Хватит! — прервала она его, чем вызвала новую волну вопросов, пока, правда, не заданных вслух. — Перестань беспокоиться обо мне, Наруто, у тебя есть человек, о котором тебе следует волноваться, а я уже достаточно самостоятельная, чтобы решать свои проблемы самой, — относились эти доводы больше себе или же выходящему из себя парню — понять было непросто.       — Да о чем ты? — утратив все до последнего шансы самостоятельно разобраться в этой проблеме, опустошенно вскричал он.       — О ком! Я о твоей девушке, Хинате. Как можно быть таким безответственным? — с укоризной проговорила Харуно, в недовольстве складывая руки на груди. Ее раздражала вся эта ситуация, почему он делает вид, будто вовсе не догадывается, о чем она говорит. Девушка чувствовала, что еще пара таких невинных взглядов в ее сторону, и она сорвется, выскажет все, что накипело, а уж после такого стыдно будет и на глаза показаться.       — Хината — мой друг, — безапелляционно развел руками Наруто, не замечая никакой проблемы в наследнице клана Хьюга и их приятельских отношениях.       — Конечно, если с друзьями целуются.       — Какие еще поцелуи? Я всего лишь брал ее с собой на парочку миссий, сенсей сказал, что ты днями торчишь в госпитале, и попросил пока тебя не трогать. Я решил, что тебе лучше временно побыть одной, особенно после… — он на несколько секунд прервался, будто размышляя, стоит ли продолжить мысль или не стоит, слишком свежи были раны с ухода Великой Неудачницы, сильнейшего медика, но такой несчастной женщины. Пройдя через ту же боль потери, он не осмеливался доставлять куноичи новые порции разъедающих воспоминаний. Для каждого из них сенсеи находились на особом месте, — а сейчас понимаю — следовало просто-напросто плюнуть на все и утащить тебя оттуда, захотела бы или нет, — начал повышать голос парень. Он отряхнулся и, не сводя глаз, подошел ближе. — Почему ты не бываешь дома?       Этого вопроса Сакура ожидала в последнюю очередь, но, вскинув голову, чтобы видеть его глаза, решила отстреливаться до последнего.       — Теперь я живу здесь. Я повзрослела и поняла, что нужно что-то менять, быть самостоятельнее. Тут тихое местечко и работа рядом — чем не дом?       Наруто помотал головой, словно хотел отогнать назойливую муху, и с каким-то плохо скрываемым отчаянием в голосе заговорил:       — Сакура-чан, это не твой дом, а какой-то бункер, убежище. Ты просто решила ото всех спрятаться, отгородиться от внешнего мира и близких людей. Только я не могу понять, в чем причина?       — Нет никакой конкретной причины, я не прячусь, — тихо опротестовала медик, потупив взгляд.       Узумаки, зажмурившись, рассеянно потер лоб:       — Еще как прячешься. Твоя мама утром видела меня и интересовалась, что с тобой, потому что ты, оказывается, уже несколько месяцев не появляешься. Сакура-чан, она волнуется, — куноичи вздохнула, все глубже кутаясь замерзшими ладонями в карманы толстовки, будто она могла спасти от этих разговоров и пронзительных голубых глаз, видевших все человеческие страхи насквозь. — Что ты сделала с собой? Так похудела, больше не смеешься, не бьешь меня, за весь наш разговор даже ни разу искренне не улыбнулась…       — Я счастлива, — упрямо гнула свою линию девушка, не собираясь сдаваться на злобу эмоциям.       «Так будет лучше, так будет лучше», — как заклинание, повторяла она про себя.       — Нет, не счастлива. Если ты называешь такую жизнь счастьем, значит, изо всех сил стараешься в это поверить. Так что можешь врать, сколько душе угодно, я все равно знаю, что правды здесь нет, — нахмурил светлые брови сын Четвертого, подбираясь почти впритык.       Это стало последней каплей. Узумаки, сам того не ведая, попал по самому больному, ведь ложь и его напарница давно стали единым целым. Сакура даже сама не помнила, с каких пор: быть может, с того самого признания, когда она узнала о чувствах друга от Сая, или, когда на все расспросы матери и подруг — не начали ли они встречаться, отвечала холодным молчанием и в этом отчасти напоминала еще одного своего напарника. А вдруг это все началось еще раньше, вдруг она врала с самого начала, и даже чувства к Саске из простой детской симпатии к популярному мальчику выросли также благодаря заурядной лжи и самовнушению. Ей так хотелось в это верить, но:       — Ах, да-а-а, — с горечью протянула Сакура, изламывая тонкие подрагивающие губы в усмешке, — как же я могла забыть, ты ненавидишь людей, которые лгут сами себе. Прости, что запамятовала и вовремя не включила прямолинейную дурочку Харуно. Что ж, ненавидь меня, давай! За то, что я вру себе каждый день, начиная с первых тошнотворных лучей чертового светила, о том, что мне безразлично, что с тобой: здоров или болен, счастлив или сник от ужасов прошлого; что меня вовсе не задевает, когда я вижу, как Хината готовит тебе обед и, пугаясь каждого встречного, вручает его и то, как ты ей улыбаешься в ответ. Меня вовсе не заботит то, что я больше никогда не увижу лица Пятой, не услышу ее строгих наставлений и не споткнусь очередной раз о разбросанные тут и там бутылки; что я не смогла признаться в стране Железа так безупречно, чтобы ты мне поверил, что я страшно устала видеть перед глазами днем и ночью умирающих, вспоминающих своих детей и желающих жить, как никто другой; что я не знаю ничего про то, какая жизнь вне стен операционной и моего кабинета; что я отпустила все и всех, кто был мне дорог, даже отгородившись от родителей, чтобы хоть на каплю прекратить эту жуткую боль; чтобы больше никто не трогал меня, заперлась в своей скорлупе, состоящей лишь из работы и воспоминаний, — каждое новое слово давалось ей с большим трудом из-за начавшейся истерики, под конец саднившее горло могло выталкивать только бессвязные хрипы и всхлипы, — Да что ты знаешь, Наруто, про вранье…       Новый глоток воздуха оказался еще неприятнее, жгуче, когда сильные, надежные руки носителя биджу настойчиво обхватили подрагивающие плечи, которые не спасала даже теплая одежда, отнимая все шансы на свободу.       — Отпусти меня! Отпусти-и-и, — сдавленно рыдая, захлебывалась словами девушка, не оставляя слабых попыток вырваться. Но кто же теперь ей это позволит. Она даже пару раз смогла изловчиться и ударить парня свободным кулаком в плечо и тут же с новой силой заплакала, проклиная себя за это. Не сдержалась, все еще чертовски слабая и ничтожная. Как же Саске был прав. Она всегда думала только о себе, ей только казалось, что она пытается помочь небезразличному человеку, на самом деле желание оправдаться было ее самоцелью. Эгоистка.       Наруто думал иначе. Каждый переживал боль по-своему: Ино и Шика потеряли отцов, Хината — брата, Ли — друга и соперника, а Тен-Тен, возможно, и кого-то большего. Еще тяжелее оказалось, и только потом он это понял, тем, кто потерял себя.       Сначала сын Четвертого попросту хотел забыться, как и многие другие, решив, что с него уже достаточно, но весь тот переломный момент, когда хотелось забить буквально на все вплоть до мечты становления Хокаге, одна девушка была рядом, била, ругала, таскала насильно на задания, а под покровом ночи пробиралась к нему домой и молчаливой тенью охраняла сон, поглаживая светлый ежик волос ладонью с живительной чакрой.       Последнее время он чувствовал непонятное опустошение, будто в пазле его неспокойной жизни появилась заметная пролежень. Человеческий мир, переживший за свое существование уже немало конфликтов и стихийных бедствий, медленно, как и множество раз до этого, зализывал свои раны: восстанавливались поврежденные постройки, вспахивались земли, жители возвращались в покинутые поселения, а вместе с ними и жизнь. И пусть дети все еще играли среди обломков былого хозяйства на практически выжженной земле, а более старшие из них помогали восстанавливать разрушенное войной, но все они были дома. Они вернулись в место, где их ждут. Но ждали ли Наруто? Несмотря на то, что теперь к прежде презираемому всеми сироте, было приковано всеобщее внимание со стороны жителей не только Конохагакуре, но и всех прочих, включая даже непосвященных в дела мира ниндзя, невозможно отрицать факта безразличия самого джинчурики к творящейся вокруг суете. Он просто устал.       Все это: хвалебные мантры, благодарности, любовные записки девушек — было чем-то неправильным. Разве он нуждался в этом? Нет. Оглядываясь назад, Узумаки видел маленького паренька с большими плещущимися одиночеством глазами, который, сидя в пустой маленькой квартирке напротив окна и вглядываясь в яркие прямоугольники окошек, где каждого ждала семья, спрашивал в пустоту: «За что?». Наруто желал признания жителей родной деревни, чтобы, в конечном итоге, стать их частью, но, получив его, не почувствовал ровным счетом ничего. Никто так и не любил его, настоящего, без крутых техник и сильных черт. Людям симпатизировали решительность и открытость, с которыми он, независимо от ситуации, смотрел на всех и каждого.       Сакура была другой, ей удавалось видеть его в самых разных ситуациях: и в счастье, и в горе — последним, очевидно, девушка дорожила особенно, ибо ничто так не проверяет узы доверия и дружбы, как разделенная напополам беда. Она прошла весь путь взросления бок о бок с ним, с каждым днем открывая и открываясь все больше. Изменяя свое мнение о нем, Харуно и сама становилась сильнее, ей хотелось быть той, кто всегда сможет подставить плечо, перед кем не нужно будет притворяться и стараться казаться лучше.       Ирьенин боялась силы джинчурики, потому что та причиняла боль своему владельцу, принципиально стараясь очернить сердце и подчинить разум. Со временем желание защитить билось в мозге на уровне каких-то природных инстинктов — и это пугало не меньше. Но после того, как она впервые настолько крупно решила поступиться своими чувствами к Саске ради парня, которого сама в детстве открыто недолюбливала, поняла, что влипла по полной, и даже смирилась с этой мыслью.       Вдыхая запах, исходящий от напарника, мысли выстраивались в единую правильную комбинацию. Пришло давно забытое чувство защищенности, и стуки в груди выровнялись. Харуно ощутила обильную горячую влагу на лице, лишь когда соприкоснулась с тканью куртки напарника, от нее исходило спасительное тепло, словно от мощного обогревателя.       Прошло навскидку немало времени, прежде чем липкая пленка тишины с треском надорвалась:       — Я дурак, да, Сакура-чан? — опаляя горячим дыханием затылок, прошептал он.       — Угу, — раздалось приглушенно вслед за негромким шмыганьем.       Наруто улыбнулся, но улыбка не вышла радостной, скорее в какой-то степени облегченной. Тяготы от осознания своей неусидчивости давили камнем, он чувствовал вину, которой, в общем-то, и не было. Ему не давала покоя одна мысль, как он мог не заметить, что такой важный человек как Сакура, его смелая и добрая Сакура-чан начала отдаляться, задыхаясь собственным одиночеством и бессилием. С другой стороны, он успел — и был этому счастлив как никогда. Еще оставался шанс все исправить, пришло время, когда он смог выполнить обещание, и теперь не сдержан более ничем, страх быть отвергнутым истлел вовсе.       — Заставил тебя так долго тревожиться, оставил одну, хотя обещал защищать. Прости, — продолжал он, едва прикасаясь губами к бледно-розовым кончикам. — Если еще хоть раз такое повторится, просто ударь меня посильнее, как ты любишь, ладно?       — Да, обязательно, бака.       Блондин собрался с мыслями и глубоко выдохнул, словно через мгновение собирался нырнуть в ледяную воду, а затем немного отстранил девушку от себя, любуясь ее удивленным и все еще красноватым лицом. Она всегда была по-особому мила и красива, даже такая: с влажными склеенными ресницами и отпечатком молнии от его куртки на щеке.       — Я хочу тоже признаться тебе, — улыбнулся он.       — Так это, я не говорила, кажется, что люблю тебя… — смущенно колеблясь, пробубнила медик в сторону.       — Значит, я неправильно понял, тогда …       — Нет!       Она среагировала моментально и, как только Узумаки нарочно начал отрываться от нее, с силой прильнула ближе, вбирая то драгоценное тепло, которое раньше тайно собирала по крупицам. Она все еще боялась, все еще не могла признать того, что такая, как она, может быть настолько значима для него. Героям, по всем канонам, всегда должно доставаться только самое лучшее, Харуно вынесла себя за эту черту. Но, собравшись озвучить свои мысли, замерла, ведь его тон приобрел куда более серьезный и откровенный оттенок:       — Сакура, не было ни дня с самого детства, чтобы я не думал о тебе, маленькой зеленоглазой девочке, стесняющейся своего лба и волос необычного цвета, — куноичи приоткрыла рот, он помнил. — Ты часто плакала, потому что другие дети тебя обижали, но, несмотря на это, никогда не злилась на них. Подружившись с Ино, ты стала уверенней, перестала стесняться и у тебя появилась даже первая симпатия. Знаешь, по правде говоря, наверное, в ту пору я впервые осознал, как же сильно тебя люблю, — Узумаки смог унять дрожь внутри, лишь когда произнес это слово, дурацкий глагол, из-за которого, по сути, все и началось. Только из-за отсутствия человека, коему оно предназначено, может вспыхнуть война, сгореть без следа целое государство, и именно оно способно дать надежду и веру, то, без чего даже самый сильный на свете не сможет победить. Высока его цена и еще более ценны люди, произносящие его. — Да, именно люблю. Если бы спросили тогда, что именно меня так зацепило, я бы не смог однозначно ответить, долго бы мычал и перечислял, не зная, на чем конкретно остановиться, я просто чувствовал. Позднее я все же смог понять. Первое, что запало мне в душу — твоя улыбка. Когда ты смотрела на Саске, то улыбалась, твои глаза светились счастьем — такой красоты я никогда прежде не видел, словно ты была единственным источником света, твоя любовь окрыляла тебя, делая похожей на ангела. Твоя улыбка, твой голос, твой ум, твой характер и вечные затрещины, забота и искренность, желание стать сильнее, твои слезы и доброе сердце — все. Все достоинства и недостатки, а самое важное — вся ты, какая есть. Вот поэтому, это была именно любовь, а не влюбленность. Я люблю тебя просто так, потому что ты есть. Поэтому и поклялся отпустить, если только будешь счастлива, так и не решившись признаться — и за это тоже извини. Но кто же знал, что мы оба такие идиоты. Мы оба боялись, Сакура-чан.       Все то время, которое сын Четвертого изливал душу, девушка слушала с придыханием, уже не стесняясь своих сызнова навернувшихся слез нежности и в разы участившегося сердцебиения — пусть слышит! Узнает, как чувствует она, поймет то, что она за всю жизнь не выразит словами!       — Все это — сплошное недопонимание. И вправду, какие мы придурки, шаннаро, — сипло от комка в горле прошелестела она, прижимая ладонь к теплой загорелой щеке с родными лисьими усами.       — Угу, — в тон ей промычал Наруто, с упоением заглядывая в растроганные его признанием глаза.       — Теперь, в качестве извинений со своей стороны, ты просто обязан меня поцеловать, — и, видит Бог, как она в этот момент была похожа на ребенка.       — А как же слова о том, что целуют только девушку, а не друзей, даттебайо? — усмехнулся парень, слегка проведя большим пальцем по бархатной коже скулы девушки.       — Считай, что она у тебя была всег-да, — приулыбнулась она в сантиметре от его губ.