Mein personlicher Tod

Все мы так или иначе боимся умереть! Да, старики, которые прожили счастливую, полную успехов и падений жизнь, вряд ли страшатся смерти. Они прошли свой путь и отходят в мир иной, окруженные внуками, правнуками и прочими родственниками. А что им еще нужно для счастья? Или те люди, которые уже не видят смысла жить — им всё равно. И на смерть, и на загробную жизнь… Отчаявшиеся идиоты! Но все те, кто ещё ходят по земле, боятся Меня; боятся услышать смертный приговор от врачей, словить пулю в какой-нибудь перестрелке, нырнуть вниз в прохладные воды и больше никогда не подняться на поверхность, повиснуть на петле, которая выдержит их вес, сесть в машину и остаться там окровавленным трупом. А ещё люди страшатся узнать ответы на вопросы о том, что случится после смерти. Что будет с нами, когда мы умрём? Какая она, загробная жизнь? Будем ли мы жить снова, переродившись в новом теле? И если да, то вспомним ли мы что-нибудь из прошлой жизни? На эти вопросы я не могу ответить — сам никогда не умирал и не умру. Ведь я — сама Смерть. Я привык выполнять свою работу спокойно и без лишних церемоний. Я видел то, что закрывается цензурой в новостях. В полном спокойствии я обрезаю тонкие нити жизни всех существ. Я не знаю ни сострадания, ни горя, ни жалости, ни любви. Я могу лишить вас самого ценного — жизни. Поэтому меня боятся все те, кто ещё жив. По крайней мере, я так думал. Просто потому, что в каждом правиле, в каждой системе есть небольшое исключение. «Все мы так или иначе боимся умереть!» — но к самоубийцам это не относится.

***

Лето. Приятный солоноватый бриз, горячий золотой песок, высокие скалы, тропические деревья, прозрачная тёплая вода... Что может быть лучше отдыха на море? Наверное, ничего. Только одна мысль о том, что теперь можно каждый день купаться, веселиться, есть всякие экзотические сладости вызывала приятную дрожь в теле. Но радость редко приходит одна. Осаму Дазай — мальчик семи лет с красивыми глазами цвета молочного шоколада, вьющимися каштановыми волосами и неукротимым весёлым нравом. Непослушный малый, который с восторгом собирает ракушки и хохочет, обрызгивая водой людей вокруг. Он только-только прибыл в компании родителей и лучшего друга на греческий остров Крит, где его ждали шикарная двухэтажная вилла и целых три недели прекрасного времяпрепровождения. Просто невообразимо! — Ма-а-а-м! Можно я осмотрюсь? Мальчишка восхищённо оглядывал открывшийся перед ним вид: лазурная и невероятно прозрачная вода, которая переливалась на солнце всеми цветами радуги, чистый пляж с мягким золотистым песком, свежий морской ветерок, запах чего-то вкусного с кухни… О счастье можно говорить бесконечно. — Ма-а-а-а-а-ам!!! — Да иди, иди! И Оду с собой возьми! Сакуноске Ода, ну или просто Одасаку — лучший друг Осаму, которому шестнадцать лет. И родители позволили ему поехать на море вместе с семьёй Дазая. Ребята радовались, как малые дети и визжали от счастья (а вообще истерил только мелкий, отчаянно крича и прыгая по всем поверхностям комнаты; Ода же просто с улыбкой наблюдал за беснующимся другом). Вот поэтому Осаму в буквальном смысле потащил Сакуноске на пляж. — Ну что, — уже будучи на месте, осведомился Осаму. — Кто быстрее? — Уж точно не ты! — лукаво бросил Ода, срываясь с места по направлению к воде. Дазай возмущённо пищал: «так нечестно!», бросаясь бежать вслед за другом. А в следующий момент мальчик удовлетворённо выдохнул, стоило прохладной воде коснуться его кожи. Этот отпуск точно будет шикарным! Прошло девятнадцать дней. Отдых в Греции оказался поистине великолепным: Афинский Акрополь, Панатинаикос, Кносский дворец и куча других невероятных достопримечательностей оставили неизгладимое впечатление. Всё так потрясно, красиво, правда, очень-очень жарко. Да и к концу второй недели даже родителям надоело ездить по всяким развалинам, поэтому последние дни вся семья просто валялась в кровати до часу дня, пила коктейли и купалась. Однако, несмотря на то, что веселье подходило к концу, Дазай не унывал, с еще большим усердием и отчаянностью проводил последние часы бесценного времени. Родители отдыхали в номере, а Ода и Осаму по инициативе последнего снова оказались на пляже. С радостным улюлюканьем Дазай нырнул в воду, пока Сакуноске неспешно прогуливался по пляжу. — Ода-а-а-а!!! — откуда-то из морских далей проорал шатен. — Пошли купаться! — Давай ты сегодня один? — предложил тот. — Нееее, так неинтересно… — выползая на берег проскулил Осаму, повисая на ноге друга. Дазаю это не составило труда — ему семь, Оде шестнадцать. — Ну пойдё-ё-ё-ё-м! — Нет. — Пожа-а-а-а-алуйста-а-а-а! — Нет, я же сказал! — Позязя! — уже проскулил Дазай, выпячивая нижнюю губу, тем самым строя умилительную мордашку. Пару минут Ода сверлил злым и недовольным взглядом лицо Осаму, а затем обречённо выдохнул: — Бог с тобой, пошли! — Осаму радостно взвизгнул, тут же утаскивая друга в воду. Пару минут они весело купались, плескались, ныряли, а потом случилось нечто странное: ни с того ни с сего Одасаку начал… пропадать из поля зрения мальчика на продолжительное время. Скорее всего, от холода (вода была теплой!) ему свело ногу, поэтому всплывать было трудно. И все бы ничего, но глубина под барахтающимся Одой — примерно два с хвостиком метра — он заплыл слишком далеко. — Одасаку! — друг не откликнулся, стремительно уходя под воду. — Одасаку, постой! Ты в порядке? Сердце пропустило удар, когда ответа не последовало. — Одасаку!!! — парень стремглав бросился в воду, прямо туда, где пару минут назад виднелась вихрастая голова друга. Дазай подплыл к месту с такой скоростью, с какой не плавал никогда. Где-то под толщей прозрачной воды виднелся размытый силуэт Оды, и мальчишка попытался схватить друга. Как же всё-таки Осаму повезло, что на нём были очки — в солёной воде глазки не откроешь. Тело… Нет, его друг лежал на самом дне, не подавая никаких признаков жизни. Дазай проклял всё — и собственную прихоть, и эту дурацкую поездку на море, и добродушность Оды — в тот момент, когда понял, что Сакуноске не дышит, и его трудно поднять на поверхность: у самого от недостатка кислорода рябило в глазах. Превозмогая головокружение и боль, Осаму сумел-таки вытянуть Оду наверх, на воздух, но… — Помогите! Мама! Папа! — истерично кричал Дазай. Да кто его услышит? Родители опять смотрят какой-нибудь фильм, а вилла находится слишком далеко. К тому же, пляж частный, и никого постороннего здесь быть не могло. — Кто-нибудь!!! А может всё же… Осаму не поверил своим глазам: на пляже стоял незнакомый мужчина, одетый очень странно для жаркой погоды: красивые рыжие волосы, в которые была вплетена лента, наглухо застегнутая чёрная рубашка, такие же по цвету рваные джинсы и тёмный длинный плащ. А еще Дазаю показалось, что в руках у него была коса… Стало холодно. И страшно. Силы на исходе, Ода не полегчал, а наоборот, стал только активнее тянуть шатена ко дну. Перед глазами почему-то всё поплыло, голова закружилась… — Помогите! — незнакомец скривился. — Вы что, не слышите?! Человек тонет! — и… Нет. Таких прекрасных голубых глаз не бывает. Не бывает и такого ровного, невероятно изящного лица, и таких ярких огненных волос… Осаму не заметил, как отпустил очнувшегося было Оду… И эти по-детски приоткрытые губы, обнажающие ряд белоснежных ровных зубов. Всё слишком идеально в этом человеке. — По… могите… — голос начал слабеть… — Стоп. Ода! Где… — шатен растерянно посмотрел на свои пустые руки. — Ода! Сакуноске, отзовись! — взгляд карих глаза в панике метнулся к пляжу, под воду, к горизонту. Пустота. Никого не было, даже следов не осталось. — Ода… — прошептал Дазай. — Прости меня, Одасаку… Одасаку… Один. Он теперь один здесь? Ода… Его нигде нет. На спокойную гладь воды упали несколько слезинок. Дазай что есть силы начал нырять, глотать воду от отчаяния, но все без толку. Осаму плохо помнил, как он вернулся домой. Мама пришла в ужас, когда узнала о случившемся, а отец тут же набрал телефон спасателей. Дазая не ругали, не кричали на него — отлично понимали, какой шок пережил ребенок. А он сидел и дрожал. Он ненавидел себя за то, что выпустил Оду тогда. Когда семья Дазай вернулась обратно в Японию, Осаму тут же отвели к психиатру. Врач долго задавал мальчику разные вопросы, говорил, слушал, а потом осчастливил родителей словами: «Он в порядке, беспокоиться не о чем». Те облегчённо вздохнули и… Пошли в ритуальное агентство. Вина за произошедшее лежала на них лишь отчасти — оказалось, что Сакуноске был довольно продолжительно болен и не мог заниматься спортом совсем. И плавать ему тоже не рекомендовалось. Зато теперь уже не спрашивал Одасаку, зачем он пьёт таблетки по утрам. И несмотря на запреты, Сакуноске всё же полез в воду. И вот результат… Однако даже это не успокоило Дазая. Он винил, винит, и будет винить себя в произошедшем. Нельзя сказать точно, сколько слёз впиталось в землю на свежевырытой могиле, сколько часов Осаму просидел, ни с кем не разговаривая, сколько боли ему принесла надпись, выбитая на холодном граните:

«О. Сакуноске»

26 октября 1999 г. — 29 июля 2015 г.

— Сынок, — мама аккуратно тронула мальчика за опустившееся плечо. — Пойдём домой. Видишь, уже дождик начинается… — первые капли тяжело ударились о пыль. Тучи начали сбрасывать на землю всё больше живительной влаги. — Дазай. Тяжело и глухо всхлипывая, Осаму поднялся, не поднимая взгляда. А потом резко бросился в объятия матери. — Мама. Мам… — Идем, сынуль, — как можно ласковее прошептала женщина, с трудом сдерживая слезы. — Он все еще с нами, просто мы не видим его. Под сплошной завесой ливня от холодного и молчаливого кладбища по направлению к воротам шли двое: маленький Осаму, роняющий слёзы, и Мизуки, прижимающая сына крепче к себе. Оставшийся месяц лета прошёл словно в забытьи: в мозгу Дазая засела мысль о смерти Оды и о том странном юноше с пляжа. Кто это был? Почему лишь усмехнулся на просьбу о помощи? Как он так быстро ушёл с огромного пляжа? Почему у него в руках была коса, а одет он во всё чёрное? Но школа быстро принудила мальчика вынырнуть из всяких тёмных омутов мрачности и уныния. Уже к октябрю мальчик вполне сносно втянулся в жизнь. Да, на людях он улыбался, смеялся, играл с другими детьми, но когда дома не было родителей, Осаму забивался в угол и… Плакал. Долго, буквально захлёбываясь морем солёной влаги. А едва раздавался звонок в дверь — на лице тут же рисовалась притворно-радостная улыбка, слезы высыхали, а голос креп. И никто — ни школьный психолог, ни учителя, ни друзья, ни родители — никто не знал о том, насколько плохо Дазаю внутри. А потом судьба пошутила ещё раз. Более жестоко.

***

— Маааам! Я дома-а-а-! — шуршание пакета, звук поворота ключа в замке, топот ног, кряхтенье — и Осаму устало плетётся в комнату. Уже там он напрягается, когда не слышит обычного «Жрать подано!» или «Иди, поешь!». Слишком тихо, как будто в доме никого нет. На кухне перед Осаму предстает очень странная картина: мама, неумытая, непричесанная, без тонн косметики смотрит на темный экран телефона, пока рука помешивает остывший кофе в грязной кружке. Едой даже и не пахнет. — Мам? — никакого ответа. — Мам, я пришел. Что случилось? — тишина. Паренёк осторожно трясёт женщину за плечо. — Эй… Словно в замедленной съёмке женщина отводит лицо от стола, куда смотрела не моргая, и поворачивается к сыну. Мальчик вздрагивает, а карие глаза распахиваются в ужасе: куча кровоподтёков, синяков и ссадин на бледном и осунувшемся лице. Точно такие же на руках. — Он… Там… Кончается… — Мама! Что с тобой?! — Мизуки только продолжала несвязно бормотать, глядя куда-то сквозь сына. — Так! Скорую вызываю! — Они связали… А… — прижимая трясущееся тело к себе, Дазай дрожащими пальцами набирает номер скорой. Долгие и мучительные пять гудков — и вот уже названо время прибытия. Четырнадцать минут, если без пробок. — Все хорошо, помощь уже в пути. Не переживай, — рука школьника невесомо поглаживает светлые волосы матери, пока с губ срываются бесполезные утешения. — Все в поря... — Они… Наркотики… — тихое бормотание стало приобретать опасный смысл. — Связали… Человек… Внутри нехорошо похолодело. Дазай осторожно усадил мать на стуле так, чтобы она никуда не упала, и осторожно приподнял ночнушку. О, боже… — Что с ней? Доктор, ответьте! — отец Дазая истерично бросался на хилую и щупленькую девушку, которая только-только окончила осмотр мамы. Дазай тихо сидел в углу на кушетке, не вмешиваясь в разговор. Скорая приехала через полчаса. Мать забрали, а Осаму остался дома. Один. Отец вернулся к рассвету и пришёл в ужас после рассказа сына. Тотчас забыв об усталости и неотложных документах, собрался и рванул в центральную больницу. И вот, спустя два часа ожидания, из кабинета психиатра вышла Маргарет Митчелл, которая сейчас старалась отвязаться от настойчивого пациента. — С ней не всё в порядке, конечно же, — терпеливо, словно ребенку, объяснила врач. — Пройдёмте в кабинет главврача, поговорим там. Это довольно тяжёлый случай, и Йосано-сан решила заняться этим сама. — Отец! — Осаму сразу подскочил и рванул вслед за почти обезумевшим мужчиной. Путь до кабинета главврача пролегал через больничные палаты на третьем этаже. Ребенок отчаянно вертел головой, силясь найти маму, но нигде и намёка не было на светлые волосы и покрасневшее от бесконечных слёз лицо. В итоге Дазай-младший просто-напросто врезался в спину остановившегося отца, ойкнув. — Думаю, Йосано-сан сейчас не занята, — произнесла Маргарет, изящным кулачком ударив два раза по двери. Оттуда послышался звонкий и бархатистый голос: «Войдите!». — Что с ней? — с порога проорал отец, отчего мисс Митчелл поморщилась. — Ребёнок пусть постоит за дверью, это недетский разговор. Осаму злобно уставился на высокую женщину в белом халате. Коротко стриженые волосы, которые украшала несколько безвкусная заколка в виде золотистой бабочки, очки, съехавшие на нос, и суровый взгляд. Мальчик собрался было отвоёвывать своё право на нахождение в кабинете, но… Маргарет кивнула и закрыла дверь прямо перед носом опешившего юноши. — Можешь подслушать. Не пались только, — слегка грустно усмехнулась мисс Митчелл, оставляя ребёнка одного под дверью. Этот разговор Осаму запомнил на всю жизнь. — Думаю, ваша жена должна отправиться в дом для душевнобольных. Поймите, она опасна для общества. Ведь... — Нет! Нет, моя Мизуки не такая! — кричал папа до хрипоты в голосе. Долго, очень долго врач Йосано пыталась донести до отца важные сведения, но тот оставался глух к её просьбам. — Она не… — Вы хоть знаете, что произошло? — раздражённо спросила врач. Папа замолчал. — Скажите, кем вы работаете? — Ну… Сеть обувных магазинов в городе. Около десяти заведений… — ничего не понимая, сказал мужчина. — А что? И всё. Слова, произнесённые врачом после этого, Дазай переваривал около недели.

Над вашей супругой надругались несколько ваших конкурентов. Эта психическая травма останется с ней на всю жизнь. К тому же, она уже долго сидит на наркотических веществах, что сильно пошатнуло ее психику.

Дома стало пусто. Никто не включал радио по выходным, не смотрел в сотый раз «Титаник» с уймой слёз на глазах, не ругался на беспорядок в комнате. Никто не целовал Дазая в лобик перед сном. И не поцелует больше. Никогда. Парень держался молодцом — также ходил в школу, хорошо учился. Даже готовил еду для себя и папы — тот рыдал каждую ночь, потому что… Потому что любил. Давно и сильно… А Дазай… Он остался таким же замкнутым и холодным. Нелюдимый отличник, о котором никто ничего не знает. Ходит угрюмый, как тучка. И скучно с ним играть. Ведь никто — ни учителя, ни ребята не были в курсе того, что произошло. А взрослые так вообще отличились — списали неважное состояние мальчика на проблемы в воспитании. Зашибись, что ещё сказать. — Осаму! — сотая попытка вовлечь мальчика в игру. Осаму уже было закатил глаза… — Поможешь мне? — Помочь? — Да… Я, — он, кажется, впервые видел девушку, которая подошла к нему. Маленькая и тихая. Возможно, одноклассница, но ее он не помнит. — Я сегодня зашла в библиотеку, меня попросила сестра. Она болеет… — смущаясь, девочка накрутила прядь коротких волос на пальчик. И, помолчав, продолжила. — Мой портфель трещит по швам, и я даже надеть его не могу… — Давай донесём книги вдвоём? — Осаму стало жаль малышку. Сколько же литературы она взяла на свои хрупкие плечики? — Да! Я так и хотела сказать… — ребенок напротив Дазая засветился от счастья. — Я… Я Луиза Мэй Олкотт! Иностранка! — Осаму. Осаму Дазай, — мальчик даже растерялся на пару секунд. И, поколебавшись пару секунд, пожал маленькую ладошку, которую ему протянули. — Ну… Пошли, я тебе помогу… Луиза улыбнулась. Дазай смутился. Ему впервые так радостно и нежно улыбалась девочка. Выяснилось, что интересы у ребят очень похожие. Мэй из-за плохого зрения не разрешали читать книги, семья девочки была строгой. Особенно отец. Но Луиза использовала каждый шанс, чтобы прочитать парочку новых строк. Дазая поражала Олкотт — такая тихая, но какая талантливая! Чего стоят только её костюмы для кукол! Каждая складочка, юбочка, рюшечка сделана с любовью. И хотя парень в одежде мало что понимал, выглядело это потрясающе. Даже для него. И куча вышивок в разных техниках, картины из алмазной мозаики, плюшевые игрушки, сделанные вручную… Это потрясающе — больше ничего сказать было нельзя. Слов просто нет. А еще, как выяснилось, Луиза тайком от всех писала небольшие рассказы. — Дай прочитать! — третий день ныл Дазай, распластавшись на полу собственного дома. Отец работал, а потому гостей в виде маленькой русоволосой девочки можно было водить без опаски. И… И он вообще боялся в этом сознаваться, но с Мэй ему было спокойнее. Мысли о том, что мама сейчас в больнице, отступали, а дома становилось уютней. — Ну Лулу! — Нет! — Луиза раздражённо поправила огромные очки в пол-лица. Выглядел этот аксессуар немного смешно на узком личике девочки. — Я не люблю делиться творчеством, тем более, что пишу только для себя. — А если я шоколадку подарю? Вкусную и большую? — Дазай всё никак не унимался. Девочка даже растерялась от подобного напора. Неужели ему и правда интересно?.. — Даже так… Все равно не да-а-ам! Что ты творишь?! — Мэй потеряла дар речи: эта наглая хамская морда повалила ее на пол и легла сверху. — Пусти! Ты тяжёлый! — девочка запыхтела, пытаясь спихнуть друга. — Ну Дазай!.. — Если не дашь почитать… — в голове тут же нарисовались варианты угроз, да пострашнее. — Я тебя защекочу до смерти! — НЕ НАДО!!! — визг Олкотт потонул в смехе ребят. Девочка действительно ужасно боялась любого прикосновения в области живота, шеи и подмышек, потому что сразу начинала хихикать. И только спустя пять мучительных минут этой своеобразной пытки Олкотт, задыхаясь, прошептала что-то вроде: «Дам… Я тебе дам… Только пусти меня…» Дазай победно оскалился, слезая с подруги. Та приходила в себя около двадцати минут и только потом вынула из крохотного бежевого рюкзачка небольшую тетрадь. Вся в наклейках и вырезках из журналов, весёлая и даже немного милая книжонка. А ещё почерк у девочки правильный и понятный, и прочитать написанное не составило бы труда… Если бы это был японский. — Английский язык? Ты серьёзно?! — Олкотт засмеялась. — Но я же жила долгое время в Америке! Потому и пишу на нём… Осаму насупился. На это ему возразить было абсолютно нечего, ведь Мэй сказала правду. Однако это только подогревало интерес к тому, что скрывала тетрадь тихони-одноклассницы. И парень мужественно провозгласил: — А я со словарем буду читать! Вот тебе назло все переведу. — Ох… Какой же ты настырный… — Мэй раздраженно протерла очки, нацепила их на нос. И смущенно буркнула. — Это американский, а у них с английским есть некоторые различия. Могу почитать тебе вслух, только если останется нашей тайной! Никому, ясно тебе? — Ага! И вот уже на протяжении двух месяцев они читали. Олкотт, как оказалось, писала во многих жанрах. И таких тетрадей у нее было аж целых восемь, и все спрятаны так, чтобы никто их не нашёл. Под тоненькими пальчиками и ручками разных цветов создавались шедевры. Стихи, настоящие поэмы (одна занимала аж двенадцать страниц мелким почерком и в каждую клеточку!), рассказы о школе, животных, природе, собственные фантазии и воспоминания девушки, которые она переносила на бумагу. Но больше всего щенячий восторг у мальчика вызывали детективы. Мэй, эта хитрая лисичка Мэй, заставила парня страдать. Он две чёртовых недели гадал, кто же в поместье Андрего из детектива «Дом для одного человека»* убил нескольких людей. Особенно жалко Осаму было горничную Элинз — такая тихая, никому не желала зла — и на тебе. — Что?! Госпожа Монсьер убила всех? — Дазай от переизбытка эмоций кричал, кажется, на всю квартиру. — Быть не может! Там на неё даже улик никаких нет! — Почему же, — Олкотт, чрезвычайно довольная собой, поправила очки с таким превосходством в движениях, что у Осаму заскрежетали зубы. Он-то считал себя великим детективом, думал, что на раз-два найдёт убийцу… Но не тут-то было. — Она была в саду, где убили малышку Элинз? Да, это же её любимое место. И да, она тоже порезалась об розы, когда оттаскивала труп. И Генри тоже убила она — как сестра хозяйки дома, госпожа Монсьер имела запасные ключи от всех дверей. С остальными жертвами аналогично. — Вот же… — Осаму раздраженно фыркнул. — Скажи, ты же нарочно сделала её убийцей, только чтобы мне нос утереть. Да? Ну признайся, вредная девчонка, ты же это специально! — А вот и нет! И так случалось часто. Дазай даже не помнил, в какой момент тихий голос Мэй стал родным и близким сердцу. Порой он просто слушал, что говорит девочка, даже не вникая в смысл её слов. Она читала ему вслух не только свои произведения: «Гарри Поттер» был прочитан именно Луизой, Дазай же только слушал. «Остров сокровищ», «Робинзон Крузо», «Маленький принц» — всё это озвучила маленькая девочка с очками в пол-лица. Однако… Однако именно в тот момент в голову мальчика стали закрадываться нехорошие мысли. О себе. О том, что он проклят. Луиза погибла в возрасте десяти лет, отравившись ртутью**. Ни один её рассказ так и не был опубликован. Так глупо… Она просто несла сестре градусник - хотела померить малышке температуру. И уронила. Луиза ни разу не слышала от взрослых, как правильно обращаться с градусником. Нет, про ртуть она слышала — мол, очень опасный металл. На этом её знания, к сожалению, ограничивались. И по глупости попыталась собрать серебристое вещество в совочек, да выкинуть, чтобы не отругали. Но за совком бежать долго… И она просто собрала ртуть руками. Руками, чёрт возьми! И даже не вытерла маленькие капельки с пола, не позвонила родителям! Глупая! Потом поняла, что ей плохо. Вот только взрослых рядом не оказалось — родители уехали в Америку. Как и врачей, которые могли бы ее спасти. А тупица няня, молодая девятнадцатилетняя девушка, даже не удосужилась позвонить в скорую, когда Луизе и её сестренке стало плохо. Думала, что таблетки от головной боли помогут. Ругать родителям уже было некого…

Луиза Мэй Олкотт. 29 ноября 2007 — 6 марта 2018 гг.

Дазай стоял здесь долго. И слушал. Слушал голос Мэй. Он никогда не говорил и уже никогда не скажет подруге, что записывал ее чтение на диктофон. Оно идеально — интонация, паузы, правильные ударения, всё, как у знаменитых актеров. — Луиза… — не сдерживая слез, просипел мальчик. Вот снова. Снова человек, дорогой ему и жизненно необходимый… Умер. Он проклят. Только он. Ведь ни с кем такого не случалось. — Луиза, — голос окреп, хотя слезы продолжали течь. — Ты писала такие интересные детективы, поэмы… И так неловко вышло. Ты глупышка, Мэй. У меня даже слов нет, чтобы тебя оскорбить… — парень присел на траву, буравя взглядом свежую землю и холодный гранит. — Но ты молодец. Таких талантливых детей немного. И твои рассказы… Я хочу их опубликовать. Вот только не знаю, согласишься ли ты… Ведь тебя бы ждала слава, твои произведения действительно прекрасны. Ты сильная, Олкотт. И я надеюсь… — парень замолчал. Он долго не мог подобрать слова; похоронная процессия ушла уже давно. — Я надеюсь, что там ты будешь счастлива, Луиза Мэй Олкотт. Просто будь счастлива. Удачи тебе... Он еще долго сидел здесь. Не шевелился. В ушах звучали последние, завершающие слова произведений маленькой писательницы, а потом включалась новая запись. Взгляд карих глаз был направлен в небо, где птицы весело летали в глубокой синеве. Грустно. Но он уже не плачет, ведь Олкотт вряд ли была бы рада такому раскладу. «Терпеть не могу, когда парни плачут!» — возмущалась она, когда Осаму всхлипывал, вспоминая мать. — «Мужчины сильные и должны защищать женщин. А слёзы… Их могут пустить лишь крайних случаях, когда совсем плохо! Поэтому сопли-то вытри, а то видеть тебя таким тошно…» Лишь когда время перевалило за пять вечера, Осаму начал собираться домой. Внутри было чувство пустоты; осознание произошедшего наступило только сейчас. Никто больше не будет исподтишка таскать ему каждое утро коричные булочки и читать вслух нежным голосом. Некого будет водить домой и трепать по волосам. Некому будет помогать таскать портфели весом со слона. Боже… Почему ему, маленькому мальчику, досталась такая участь?.. И снова. Снова это чувство холода и ужасной тоски. Вокруг — никого, но Осаму отчётливо слышит чей-то угрюмый смех. Взгляд хаотично перемещается по всей территории кладбища, пока… Рыжие волосы красиво развеваются в лучах закатного солнца и даже немного сливаются с ярким небом. Знакомый черный плащ и рваные джинсы. Голубые глаза, которые светятся в подкрадывающейся темноте — настолько они светлые. И… Огромная коса. Больше, чем сам ее обладатель. Всего лишь видение? Нет. Такое не может повториться дважды. Лёгкий взмах рукой, и от мужчины не остаётся и следа. Снова. Но в этот раз он был ещё ближе… «Кто же ты?» — проносится мысль в голове, тут же исчезая под напором других. Ему надо домой. Сейчас же. Прорыдаться, попить чаю и успокоиться. А еще убрать все тетради погибшей подруги в отдельный ящик, чтобы не потерять. Наверняка она бы обрадовалась, если бы ее книги вышли в свет. Жалко, что она сама этого не увидит… Бедная Луиза… — Отец. Я дома. — Осаму… Осаму, мальчик мой… — тихий, убитый горем голос донесся из глубины квартиры. Осаму нервно сглотнул. Отец никогда не называл его своим или мальчиком, всегда только Осаму или Дазай-кун. Что-то случилось. — Мама… — Что с мамой?! — сердце забилось как сумасшедшее. Нет, ещё одной смерти он не вынесет… Пожалуйста, лишь бы всё было хорошо… — Пап?.. — Мама поправляется… — мужчина поднял заплаканный взгляд. — Скоро. Совсем скоро она вернётся к нам, сынуль. Кажется… Кажется, эта самая счастливая новость за все месяцы… И, несмотря на смерть близкой ему подруги… Он улыбнулся. Осаму много грустил. Олкотт уже не было в живых, и поделиться самым сокровенным было не с кем. Ода и Луиза наверняка встретились… Там. И они очень счастливы. Мэй наверняка пишет многотомные романы, а Сакуноске играет днями напролет с детьми, которых так любил. Интересно, а какая она — жизнь после смерти? И мама вернулась. Только долгожданной радости это не принесло. Отец выглядел подавленным и угрюмым, но для сына старался улыбаться. Мама же пила много-много лекарств. А еще прятала непонятные шприцы и баночки по всему дому. Она могла часами сидеть и пялиться в одну точку, ничего не говоря и ни на что не реагируя. Могла накричать на Осаму ни за что, но потом всегда извинялась. Однако в детском сердце оставался осадок. Небольшой, но очень неприятный. Он ведь хорошо учится, не грубит, отлично себя ведёт — так почему его всё время ругают? — Сынуль! — привычный крик с кухни. Бывали дни, когда мама не могла и шагу ступить из-за боли в теле. Вот сегодня это и случилось. — Принеси папе его галстук! — Сейчас! Мальчик начал рыться в ящиках. Не то, всё не то… Трусы, майки, смятые рубашки, новые и ни разу не надёванные джинсы… Странная упаковка с маленькими выпуклыми квадратиками фольги внутри. Конфеты. Пустая банка из-под кофе. Конверт с маминой выпиской. Что? — Сын! Быстрее, а то я опоздаю! — сердитый отец уже начинал терять терпение. Осаму сглотнул. Боже. Он явно не должен смотреть в этот конверт, но… — Дазай-кун! Смятый бумажный лист отправляется под футболку, галстук передаётся прямо в руки отца. Ладони предательски потеют, ведь он только что украл нужную вещь. Однако тут у него есть оправдание: за маму Осаму переживает не меньше папы, а значит, имеет право знать о её диагнозе! Мама сидит в зале и мирно смотрит телевизор. Папа ушёл на важное собеседование. Дазай заперся в комнате и дрожит, но упорно мнёт мокрыми ручонками листок. И читает. С липким страхом, что сдавливает горло, но читает. ФИО: Мизуки Дазай Возраст: 31 Профессия: домохозяйка Время поступления: 22.02.2018 Диагноз: посттравматическое стрессовое расстройство после изнасилования. Выявлен общий наркотический синдром. Ну… Оно и понятно… Как бы. Так значит, с мамой все хорошо?! Острая стадия расстройства. Симптомы: рассеянность, забывчивость, возможно развитие холодной безэмоциональности. Возможно приобретение наркотических препаратов, ломка, вспышки гнева. Кажется, в этот момент в маленькой душе мальчика что-то разбилось. Тихонечко так. — Мам, — Осаму неслышно подошел к двери в зал, не решаясь зайти. Догадки страшными комками и монстрами роились в голове. — Мама! — Мм? — лениво отозвалась Мизуки. — Мам. Ты же любишь нас с папой? Сильно-сильно любишь? — Глупые вопросы задаёшь. Иди лучше книгу почитай, не мешайся. Иди, сказала! «…возможно развитие холодной безэмоциональности... вспышки гнева». Вот оно как… Осаму ничего не ответил. Просто ушёл к себе в комнату и рухнул на кровать. Пустота. Ещё более пугающая, чем была до этого. Хочется просто забраться в тесную пыльную комнату и не вылезать оттуда. Остаться наедине со своей болью. Жаль, что такой возможности у парня нет… Он продолжал всем говорить, что у него отличное настроение, что у него дела идут замечательно, что он снова такой же хмурый и угрюмый. Такая глупая ложь. Дазай был противен самому себе, однако не мог сказать кому-то обо всём, что его беспокоит. Взрослые либо утешат, либо накричат, либо отправят ко врачу. Сверстники бестолковые, да и не поймут (поэтому Олкотт о маме и об Оде ничего не знала). Старшеклассники… Одасаку. Он мог верить только ему. К другим даже походить не хотелось: кричат, орут, матерятся, и от них вечно пахнет сигаретами, алкоголем и противными духами. И как с такими говорить о личном? А между тем состояние парня становилось всё хуже. Мама теперь под воздействием диагноза изменилась так, что к ней подойти боязно. Могла спокойно ударить сына рукой или чем потяжелее. Перестала следить за собой, а потому напоминала ведьму. За три месяца после выписки к ним домой не приходили гости, а раньше ни одного выходного без посиделок. В квартире запахло тухлым и сигаретами — отец вернулся к пагубной привычке. И вот он. День, когда все стало отвратительным и безобразным. С утра мама поспешно выпроводила папу и Осаму, даже попрощалась с ними ласково. Мужа поцеловала, сына чмокнула в щеку. И день прошёл спокойно. В школе никаких контрольных и проверочных, никто к мальчику близко не подошёл. Даже завтрак был довольно вкусным: в честь нагрянувшей проверки из министерства образования им дали вкусный мисо-суп и шоколадки. И домой мальчик возвратился в приподнятом настроении. Весело смотрел на птичек, кошечек, мирно подхихикивал собственным мыслям… Даже рискнул купить себе маленькую булочку с корицей. Почему рискнул? Мама никогда не одобряла ничего покупного. Да и вообще, у Луизы коричные сладости были в разы вкуснее, чем в этой пекарне! Мальчик, страшно довольный и сытый, зашёл в свой подъезд. Ну, точнее, попытался это сделать. Странное дело: полиция и скорая помощь стояли перед домом, и служебный транспорт уже окружила толпа взволнованных людей. Предчувствие… Живот противно скрутило. Осаму не знал почему, но он ясно видел в своем сознании только одну важную и единственную здравую мысль. Ему нужно попасть домой. На свой родной четвертый этаж он вбежал так быстро, словно за спиной выросли крылья. И надо же, интуиция Дазая не подвела… Потому как дверь в их скромное жилище была открыта, а суровый мужчина в форме полицейского стоял на входе. Нет. Мама и папа в порядке. Эти люди пришли сюда по другой причине. — Пустите меня… Я Осаму Дазай, — тихо сказал мальчик, но его не услышали. Тогда он потянул дяденьку-полицейского за рукав униформы и повторил. — Нет, парень. Сейчас, там разберутся… — мужчина нервно отвёл взгляд. И Осаму начал паниковать как никогда в жизни. — С родителями всё хорошо, не переживай… — Нет. Не спасти уже, патологоанатому звони! — донесся крик женщины-врача из квартиры. И Дазай понял. Патологоанатом — тот, кто работает в морге. Он это знал. — Пацан, ты… Эй! — Осаму опасно начал наклоняться вперед. Его едва-едва успели поймать около пола сильные руки. Мальчик оказался совсем лёгким, но это не так уж и важно — куда страшнее то, что он потерял сознание. — Черт… Позовите его отца! Пацану плохо! Это была уловка. Да чтоб Дазай в такой момент потерял сознание?! Ни за что! Ни в этой жизни! А потому ловкий и хитрый мальчишка ужом проскальзывает в квартиру, пока в голове бьется одна-единственная мысль: мама… Мама должна… …жить. Осаму замирает. Вокруг словно останавливается время и пространство. Перед глазами нет ничего, кроме кухни и носилок, на которых лежит мама. Она укрыта белой простыней, в которые обычно заворачивают трупы. На столе в аккуратной вазе стоят её любимые цветы. Красные розы. По цвету ярче крови. И пахнут вкусно. Но… Но мама их больше не увидит. Если только с неба, когда будет смотреть на собственную могилу. А на крепкой и старой люстре мирно покачивается крепкая петля, сделанная из порванной простыни. И дальше… Темнота. Темнота. Холодно как-то… Снова те же голубые глаза. Их парень замечает на крыше соседнего дома. Обладатель прекрасных очей стоит на самом краешке и ни капли не боится упасть. Смелый... И такой неизвестный… Парень поправляет косу на плече и смотрит пару секунд в карие глаза. Неотрывно и пристально, потому-то такое короткое мгновение кажется вечностью. Легкий взмах руки, словно бы мужчина в чёрном прощается с Дазаем. И всё — пропал. Снова. И он стал ещё ближе. Намного ближе… Осаму оттаскивают назад, отец кричит на всех вокруг из-за того, что сын это увидел, врачи разводят руками, полицейский ругает самого себя. Жизнь идёт. Но Дазай, казалось, застыл в одном мгновении. Надолго. Он ни на что не реагировал, не отвечал, когда его звал отец. Он молчал. Его некогда карие глаза с золотистым отливом потемнели и по цвету стали напоминать… Кровь. Да, именно её. Теперь он понял. Понял, что не должен привязываться к людям, иначе они умрут, что не знает, как теперь жить с таким багажом воспоминаний, что ненавидит себя. Ненавидит…

***

Мизуки Дазай. 23 ноября 1986 г. — 23 мая 2018 г.

— Привет, мам! — Осаму плюхнулся рядом. — Думаю, ты сейчас ругаться будешь, но я опять притащил тебе цветы. Да-да, твои любимые «кровавые» розы, — в ответ — гробовое молчание. — Ничего не скажешь? Ну… Хорошо. Давай тогда я буду говорить… — Осаму помолчал пару секунд. А затем начал. Рассказ в пустоту. Он говорил обо всем, отлично зная, что его не услышат. Он не хотел замолкать, потому что тишина будет опять давить на нервы и угнетать. Осаму не знал, зачем приходит сюда… Но всякий раз двадцать третьего мая с самого раннего утра ноги сами несли его в цветочный на углу, руки отсчитывали небольшую сумму, и в ладонях мальчика оказывались красные розы. А потом — уже знакомый маршрут до кладбища. Он год не мог прийти в себя. Сидел на домашнем обучении, от пустоты внутри только учился, а потому знал программу далеко вперед. Все походы к врачу не увенчались успехом, Дазай так и не ответил ни на один вопрос. Просто отнекивался, мол, все хорошо, и на этом разговор с психологом оканчивался. Таких «сеансов» было около пяти. Безрезультатно… Отец и сын — только слова остались хоть какой-то связью между ними. Папа теперь жил так, словно вновь вернулся в годы своей молодости: пиво, коньяк, виски, походы в бар, «ночные бабочки», сигареты, книги про всякие политические ловушки разных стран, военные передачи по телевизору, вкладка с порнухой на главном экране. Дазай просто этого не понимал. Мужчина, казалось, обрёл крылья и научился летать после смерти супруги. Любимой ли? Наверное, уже нет — иначе бы сблизился с сыном, а не отмахивался от него со словами: «Я занят, Осаму, поиграй!» Да… Поиграть. С кем? Дазай медленно облизывает губы. Холодно сегодня, надо было надеть ветровку. И есть хочется. Интересно, у него остались деньги, чтобы купить себе чашечку латте и коричную булку? — Знаешь, мам… Я, наверное, всё ещё глупый маленький мальчик. Когда с отцом вернулись в квартиру, я не стал убираться. Хотя папа кричал, что это необходимо — ну да, мы дома не были три недели, там все заросло грязью. Вместо этой скучной ерунды я взял и очистил ту полку, помнишь? Которую мы забрали у бабушки. Та, где ещё следы от моих фломастеров и соплей, — парень смеётся. Тонкие пальцы осторожно скользят по граниту, как по чему-то бесконечно важному и дорогому. Хотя… Так оно и есть. — Я с неё убрал все книги и журналы. И забрал из твоей комнаты все рамки и фотоальбомы. Свечки ещё из ванной стырил. И цветы твои. Из бисера. Ну… Пока там ваши три фотографии. Ты, Одасаку, Луиза. Ах, ты же не знаешь её. Мама, — парень улыбается. Снова. И сторож, который проходит мимо, думает, что Дазай — чокнутый. На кладбище, да во все тридцать два. Точно псих. Плакать надо, а он улыбается. — Она очень хорошая. Стала бы писательницей, нашла бы себе мужа богатого и была бы счастлива. Но… Это правда. На той полке стоят и по сей день три фотографии. Самые лучшие, какие только нашлись в альбоме и в телефоне — да, изображение Олкотт пришлось распечатывать в фото-студии. Вокруг свечки, но они почти не зажигаются. Только в праздники Дазай подходит, чиркает спичкой, и маленькие трепещущие огоньки озаряют тёплым пламенем комнатку. И сразу становится уютно. Он ушёл с кладбища совсем скоро — окоченел так, словно на дворе зима. Наспех попрощался с мамой и ещё раз поправил цветы перед памятником. Они такие красивые. Как и его мама. Осаму не знал, но что-то внутри сломалось. Сперва два лучших и единственных друга покинули его навсегда. Теперь самый главный человек в жизни ушёл в мир иной. И это добило его психику. Окончательно. — Па! Я дома! — слышится недовольное: «Угу», и Осаму забегает в свою комнату. Эх… Завтра снова в школу… А так не хочется! — Есть не буду, я уже ужинал! Школа… Какие, нахрен, знания, когда ребенок знает всю программу вплоть до выпускного класса старшей школы? Да… В депрессии и не на такое решишься. Страдая от потери близких, Дазай окунулся в мир науки. И хотя пришлось потом лечить немного искривлённый позвоночник и больные глаза, парень не жалел. Не жалел всего того времени, что просидел за унылыми книгами и учебниками, листая громоздкие словари и пособия, записывая онемевшими пальцами многостраничные конспекты. Он стал лучшим учеником средней школы. И ему не разрешили перевестись на несколько классов вперед. — Почему? — спросил тогда Осаму. Экзамен проходной сдан на высшие баллы, учится он отлично — тогда что не так? — Понимаешь… — директор тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Твоё психическое состояние неуравновешенное. И я, и другие преподаватели боимся, что перевод плохо скажется на тебе… — Что ж… Ясно. «Плохо скажется»… Как же. Да к нему боялись вообще лишний раз подойти. И без разницы — старшеклассник ли, учитель, малявка какая — все его сторонились. Слишком твёрдо поверили слухам о том, что парень с каштановыми волосами — псих. Теперь Дазай всегда один. И это даже здорово. Просто потому, что никто не спросит о том, почему в тетрадях Осаму всегда рисует низкого парня с рыжими волосами и огромной черной косой. И подписывает в уголке листа:

Кто же ты?

***

— Сын. Я скоро женюсь. Отец тяжко выдохнул, исподлобья глядя на Осаму. Тот не повёл и бровью. Интересно, и когда же его сын стал таким… Холодным и равнодушным? Замкнутым? Нелюдимым и даже жутким? — Я рад. Как скоро тётя Тоши к нам переедет? — Дазай усмехается, с удовольствием смотря на вытянувшееся лицо отца. — Не думай, что я маленький и глупый. Я всё видел! — От тебя ничего не скроешь… — бормочет отец. Осаму медленно делает глоток чая, отставляя чашку в сторону. — Так ты не против? — Нет. Делай, что хочешь — я все равно надолго тут не задержусь… Осаму поднимается и уходит из комнаты, игнорируя злобный и полный отчаяния взгляд отца. Тоши Накамура. Родная сестра его мамы. Высокая дама с чувством собственного величия; требовательна. Относится к тем девушкам, которые покупают всё, что блестит и красивое. Умна, но строит из себя на людях дурочку-пустышку. Дазаю она никогда не нравилась, потому что честности и искренности в ней нет, а в мозгу засела одна-единственная мысль — деньги. В семье об этом не говорили. Но всем было известно, что Тоши — шлюха. Она выходила замуж четыре раза, сейчас в разводе. Наверняка Накамура уже давно заприметила супруга сестры: видный, богатый (а это в большинстве случаев играло немаловажную роль), и с мордой симпатичной, но уже занят. И, как Осаму понял, девушка просто подсуетилась и вовремя оказалась рядом. Тогда, когда отец нуждался в женской ласке и утешении. Он её получил, а она теперь снова может исполнять любую свою прихоть. А потому Дазай в лице не поменялся, стоило его подозрениям оправдаться. — Объявляем вас мужем и женой! — хриплый голос священника разнесся по храму. Гости повскакивали, начали аплодировать и поздравлять молодоженов. И только Осаму пару раз вяло ударил ладошками, затихая. Бесит. Здесь, по словам отца, должны были собраться лишь самые близкие люди — а половину присутствующих Осаму даже не знает… Мальчик не пришел на банкет, оставил лишь маленькую записку: «Всё хорошо, я буду дома в девять!» И новоиспечённая мачеха была только рада такому повороту событий, ведь этого подростка-переростка не будет рядом. — Всё хорошо, милая? — уже вдрызг пьяный Дазай-старший прислонился к жене, нагло целуя её. Женщина скривилась, но с готовностью ответила. Сегодня она будет паинькой, пусть её муженёк наслаждается. Осаму осторожно перебрал все-все ящички в мамином шкафу. Документы сложил в одну толстую папку, подарки в виде посуды и статуэток распределил по пространству квартиры, фотографии и фотоальбомы унёс к себе. Он не доверял Тоши и всем своим сердцем чувствовал, что хорошего эта женщина в дом не принесёт. А потому решил, что лучше будет убрать вещи мамы подальше от её загребущих ручек. В этот момент пальцы ребенка схватили… Бюстгальтер. Из-под кровати на свет вылезла кружевная вещичка. Вся в чём-то белом. Слюна что-ли? Обладатель был ясен и так — Тоши. Осаму скривился, швыряя предмет в помойку, у нее таких дохрена. К часу ночи все было убрано. Парень сидел в своей комнате и рисовал. Нет, у него нет прямо-таки явного таланта к художеству, но если постараться, то получится сносно. Вот и сейчас рисунок выглядел неплохо, если не считать полного отсутствия пропорций и натуры, с которой Дазай рисовал. Да и вряд ли этот человек — а человек ли? — вообще существует. Рыжие волосы насыщенного цвета; глаза, которые зачем-то парень нарисовал флуоресцентными фломастерами. Они яркими радужками рассекают мрак в комнате. А дальше все черное. Черные перчатки, плащ, рубашка, джинсы, потертые туфли и лента на шее. Интересно, для чего тот парень её носит? Этот образ запомнился слишком хорошо. Черты Луизы уже медленно растворялись в сознании, лицо Одасаку полностью вспоминалось лишь по совместным фотографиям. А этот рыжий буквально стоял перед глазами, стоило только задремать. Через полчаса парень раздражённо откидывается на стуле. Скучно. Надоело. Но тут открывается входная дверь, слышится тяжёлое дыхание и шуршание… Одежды… Парень сглатывает, отлично зная, что будет дальше. Противно. Отвратительно. Осаму понимает, что не выдержит этого. В голове уже рисуются развратные картины, от которых хочется блевать. Стоило родителям зайти в спальню, как мальчик рванул к выходу из квартиры. Тихо звякнули ключи, зашуршал портфель, громыхнула дверь. Никто не обратил внимания на то, что Осаму ушёл. Он медленно брёл по улице под удивлённые взгляды прохожих. Те вертели пальцем у виска — два часа ночи, а он гуляет! Где его родители, когда их ребенок творит такое? Дазай мысленно смеялся каждый раз, когда одноклассники рассказывали о жутких призраках на кладбищах и вампиров. Вот он, сам, один, лезет через забор, осторожно скользя между могил. Холодно как-то… Последний дом его матери виден издалека — яркие розы сияют как фонари в темноте. Парень подходит, не садится. Наступает неловкое молчание. — Мам… — в горле комок из нервов и злости. — Мам… Папа сегодня… Женился. Прости его, мам… Горячие слезы окропили холодную и мертвую землю. — Эй, ты! — Осаму вяло оборачивается. — Там остатки макарон, доешь, — и так же лениво отворачивается. Плевать. И на еду, и на встревоженного отца, и на злую Тоши. — Ты опять руки забинтовал? Да что же за больной ребенок!.. И мачеха ругается еще долго, но парень не слушает и не слышит. Он заползает в свою комнату и с размаху валится на диван. Тишина, блаженство. В последнее время жизнь стала невыносимой. В школе парню начали сильно занижать оценки все учителя, причём причина такого поведения не была ясна; отец уже подумывал над переводом в другое учебное заведение. Друзей Осаму так и не нашёл, а потому всё дерьмо, все переживания приходилось держать в себе. С папой не поговоришь — он всё время на работе или с мачехой. А Тоши… Она вызывала нестерпимое желание утопить её в ближайшем унитазе. С отцом рядом как ангел. И посуду моет, и готовит вкусно, и порядок дома, и выглядит, как конфетка. А при Дазае она показывала свою стервозную сторону, да еще и на полную мощность. Мальчик знал, что вкусная пища дома — быстрые доставки, порядок — горничная, приходившая три раза в неделю. А про то, сколько денег Тоши тратила на свою внешность — лучше промолчать, там счёт скоро пойдёт на миллионы йен. И ладно. Ладно эта её манера вести себя как богачка. Дазай не понимал этих тенденций, но и не останавливал зарвавшуюся мачеху. Во-первых, не его это дело. Во-вторых, слушать она его не станет даже на смертном одре. В-третьих, на отца мальчик был обижен, причём сильно — всё не мог простить того, как быстро мужчина нашёл замену умершей супруге. И он терпел. Обзывательства, издёвки, тычки исподтишка, но одного простить не мог. — Кто это? Девочка, которую ты любишь? Хорошенькая, — Тоши скучающе зевнула. Дазай в шоке застыл на пороге, глядя на мачеху. Та решила сегодня убраться, и начала с комнаты подростка. Оделась, как шлюха, в короткие шорты и свободную майку. А теперь еще и держит своими грязными пальцами фотографию Олкотт. — Хотя уже не важно, всё равно это ненужное барахло… И только женщина попыталась выбросить фотографию Олкотт в ведро, как холодные и цепкие пальцы сдавили запястья. <i>— Ты не посмеешь. Забирай свой мусор и уходи из моей комнаты. Госпожа Дазай сглотнула. В карих глазах не отражался свет из окна. Очи мальчика казались мертвыми, а голос был тихим и хриплым, как у потустороннего существа. Тоши вздрогнула и тут же вернула рамку на место. — Больно надо, — зло бросила она, отказываясь признавать, что испугалась. Испугалась сильно. До дрожи. </i> Ему уже четырнадцать. Он подросток, только какой-то неправильный. Если излишнюю худобу и чересчур высокий рост можно было спихнуть на возраст, то вот мысли и поступки объяснить было нельзя. Парень был не по годам умён и рассудителен. Он не пил, не курил, не цеплял девушек. Все общество удивлялось — с такой модельной внешностью ему только улыбнуться, и все бабы его. Но нет. Такая жизнь Осаму не пришлась по вкусу. Ему куда больше нравилось себя резать. Отвратительный факт, но правда. Чистая правда, как и бинты на его руках — из-за чрезмерной аккуратности полоски почти не пачкались. Дазай помнит, как пришел в магазин за хлебом и макаронами. А ушел без хлеба, с пачкой макарон и лезвиями. Родители были в курсе и даже пытались прекратить это, но бесполезно. Осаму кивал, угукал, обещал вести себя хорошо, но пару дней спустя снова запирался в ванной и с наслаждением водил металлом по запястью. Ему нравилось то, как выглядят порезанные руки, нравилась эта боль, но никаких попыток суицида он совершать не собирался. Смысла особого не было. К тому же, все ранки он потом обрабатывал, а потому иногда не оставалось даже шрамов. Вот и сейчас он даже в ванную не идёт — прямо в комнате открывает с оглушительным треском новую пачку, поудобнее перехватывает орудие пыток и проводит по бинтам. Те тут же начинают красиво струиться, а потом окрашиваться в красный. Первые капельки крови. Первая боль. Первый порез за целую неделю. От наслаждения, состояния эйфории и отвращения к самому себе перехватывает дыхание. Блядская мазохистская привычка… — Сын! — ох. От испуга Осаму аж лезвие выронил, и на полу оказалась кровь. Бля, бля, бля… — Дазай, нам нужно поговорить! — Я сейчас! — некогда серая футболка используется в качестве тряпки, становясь бордовой. Попутно Осаму старается остановить кровь и найти чистые бинты. Красные капли фонтаном заливают немеющие руки, пачкают шторы и пол, так ещё сзади коварно подкрадывается стул! — Дазай! Ты в порядке? — устав ждать и услышав страшный грохот, отец вбегает в комнату и начинает ржать от открывшейся картины: Осаму лежит на полу, ноги торчат из креплений внизу стула, вокруг куча крови… Рыцарь. Только глупый. — Эх… Пойдем, помогу. В итоге Дазай-младший шипел, стонал, отводил глаза, но терпел. Папа осторожно обработал запястья сына, туго перевязал и потрепал напоследок по вихрастым волосам. Осаму смутился. — Сын… Мы с Тоши хотим съездить в Америку к моей кузине. Ты сможешь прожить пару недель без нас? Мы денег оставим, со школы отпросим. — А почему меня не взяли? — с наигранной обидой протянул Осаму, хотя внутри ликовал. Черт возьми, несколько недель без мачехи и нелюбимого отца! — Тебе надо учиться, да и… Сомневаюсь, что поездка будет результативной. Мы с этой кузиной в жизни виделись всего раза три. Однако свадьба — повод важный… Да и ей уже тридцать, слава богу, что жениха вообще нашла… Дазай пожал плечами. Ну ладно, он не в обиде. — Отец, — пауза. — Скажи, а зачем ты на ней женился? Неужели ты её любишь? — папа замялся. А затем выдал: — Вообще я хотел найти тебе маму. Но, как погляжу, не очень-то и получилось. На этом разговор кончился. Осаму пытался сказать что-то ещё, но Тоши истошно завопила из другой комнаты, привлекая к своей нескромной персоне ненужное внимание. Отец снова потрепал Дазая по голове и вышел. Подросток растерянным взглядом проводил мужчину, вдохнул и улёгся на диван. Маму он хотел найти, как же… Неужели настолько отец слепой, что не видит их взаимной ненависти? От таких мыслей неожиданно накатила страшная усталость и тоска, хотелось спать. Что, в принципе, парень и сделал. Проснулся Осаму на следующий день ближе к обеду. Тоши уже собирала много важных и не очень вещей в свой чемодан. Сумка была настолько огромной, что возникало сильное сомнение — поднимет ли её кто-нибудь. Дазай вяло поприветствовал мачеху, заглядывая на кухню. Комната встретила его приятным запахом чего-сладкого и конвертом на столе. В нем лежали деньги, и их было много. Очень. — Так! — Тоши выросла в дверях мгновенно, стоило Осаму лишь коснуться плотного конверта. — В мою комнату не заходить, в вещах не копаться! Деньги трать разумно — не думай, что мы их тебе с отцом снова пришлём! — девушка почти визжала, что выглядело весьма глупо. — И ешь больше, не хочу по приезду увидеть твой хладный труп. На последней фразе Осаму вздрогнул, выронив кружку с водой. Звучало жутко. Особенно из уст человека, с которым тебя связывает взаимные ненависть и презрение. Такое ощущение, что она ему от всей души только что пожелала смерти. Мда. Ближе к вечеру родители тепло (а кое-кто и не очень тепло) попрощались с сыном, укатывая в закат на отцовской тачке. Перелёт был ночным, и Дазай чересчур волновался за родных. Длительный просмотр новостей на каникулах сводил все мысли к тому, что обязательно что-нибудь случится в полёте. В голове рисовались страшные картины крушений со взрывами и сотнями погибших. Осаму мотнул головой. Всё хорошо, ничего ужасного не случится. Первые шесть часов безделья прошли вяло. Парень по большей части спал, ел (как и просила мачеха), лазал по соцсетям в поисках неизвестно чего. Скука. Ближе к утру, когда уже начало восходить солнце, стало совсем невыносимо и тоскливо, а потому Осаму двинулся в библиотеку. Однако не успел он выйти из подъезда, как заметил полицейского. Того самого, который держал его и к маме не подпускал. Да, точно он. — Извините, Осаму Дазай? — вежливо осведомился мужчина. Хотелось наорать на этого человека, потому что интуиция тревожным звоночком предупреждала о чём-то плохом. Но вместо исполнения столь нехорошего желания юноша неопределённо повёл плечами. — Малец… Ты только не кричи, ладно? — Что с моими родителями? — в горле пересохло. — Авария. Их пару часов назад доставили сюда, — Осаму усмехнулся. Абсурд. Этого не может быть. — Мамка твоя ещё выкрутилась, а вот отец… — Скажите, — неожиданно полицейского перебили. Тот напрягся, чувствуя, что голос мальчишки даже не дрогнул. — Рядом со мной умерло уже четыре человека. И все они мне были близки. Это проклятие? — Дазай улыбнулся. Улыбнулся, хотя теперь он потерял ещё и отца. — Он в больнице, — глухо пробормотал полицейский. — Врачи дают ему не больше суток. Садись, поедем к папе твоему. В больнице пахнет спиртом и лекарствами. Стерильностью. И дикой печалью. Когда папа и мачеха ехали в аэропорт, на дорогу перед ними выскочил лихач. Иностранец, нетрезвый. Отец с управлением справился, у машины поцарапался только бок. Несильно и не очень страшно. Вот только алкоголик так и не смог затормозить, хоть и выскочил на встречку. Последнее, что видели и Тоши, и отец — фура. Левую часть машины, там, где сидит водитель, просто снесло. Мужчина потерял ногу и получил многочисленные ожоги. Два перелома рёбер, как следствие — внутреннее кровотечение. И самое главное. Папу могли спасти. Он мог купить себе протез и снова ходить. Мог… Он много чего мог. Но не сейчас. Он был без сознания, но кровопотери тогда еще жизни не угрожали. Однако… В ДТП в общей сложности оказалось двадцать три автомобиля, потому что трасса была скоростной и имела федеральное значение. Многочисленные пробки, машины, нагроможденные в одну кучу… Отца нашли под завалами металлолома через восемь часов. Между жизнью и смертью. И смерть победила. Снова. Пусть и не до конца. — Осаму?.. — Тоши… Она тоже пострадала. Выбралась из-под придавившей её машины самостоятельно, получила много мелких порезов и ушибов. — Осаму, это ты? — Я. Да… Это я… — Дазай осторожно садится рядом и накрывает дрожащую ладонь мачехи своей холодной рукой. Волосы распущены, два пальца перебинтованы. Женщина как-то робко тянется к тому месту, где должно быть лицо и утыкается носом в шею парня. Все-таки разница в росте дает о себе знать. — Что с папой? — Он в коме. Думаю, ты знаешь, как тяжело из неё выбраться… — ещё бы Осаму не знал. — А я… Как видишь. — Это навсегда? — Уже да. Глаза. Ее глаза скрыты марлевой повязкой. Теперь находится логичное объяснение и робким движениям, и вопросам, Дазай ли это. Хах… Тоши вздрагивает от каждого постороннего звука. Она не верит или не понимает, что всё. Темнота. Полагаться всю оставшуюся жизнь можно будет только на остальные чувства: слух, обаняние, вкус, тактильное осязание. Просто, если Тоши примет это сейчас — она сойдёт с ума. Теперь нельзя выйти на улицу, сходить за любимыми вещами в магазин, посидеть с университетскими подругами в шикарной кафешке, разговаривая о тяжкой жизни, найти Осаму в огромной квартире и накричать, приготовить любимое отядзуке, посмотреть на своего ребенка, который сейчас только зарождается в её чреве. Осаму знает о том, что сейчас в голове Тоши. Странно всё это. Отец в палате напротив с кучей проводочков и аппаратов медленно умирает, а ему ни тепло, ни холодно от этого известия. Мачеха, эта злобная жадная тварь, сидит рядом и боится с ним заговорить. Даже её касания чрезвычайно осторожны, а ведь раньше такого не было. И тут… Тело покрывается мурашками, хотя в больнице тепло, даже жарко. Руки мгновенно немеют, и голова почему-то становится ясной, как летнее небо. Мысли скачут легко и непринужденно, сводясь всем своим большинством к одному. Он еще ближе, чем раньше. Кажется, что Смерть удивлена. Кажется, что Осаму сейчас находится в опасности, ведь его жизнь висит на волоске. Та же огромная коса, черные джинсы и тяжелые берцы. Волосы, казалось, потухли — теперь они больше медные или красноватые, нежели рыжие. Или это освещение такое? Тишина. Дазай боится говорить, а Смерть не хочет. Или не может? Сердце начинает биться, как заведённое, а глаза наблюдают феномен. Рыжеволосый незнакомец покраснел, причём весьма заметно. На фоне бледной кожи алый румянец на щёчках выглядит очень даже красиво. Голубые глаза сверкают и опускаются в пол. Обладатель косы недоволен тем, что его рассматривают? — Быстрее! — врач в чистом халате забегает в комнату, созывая коллег. Карие глаза резко впериваются в экран и расширяются от ужаса. Кардиограмма стала ровной. Без единого скачка.

***

Иоши Дазай 29 декабря 1975 г. — 13 марта 2022 г. Тоши медленно садится на землю рядом с Осаму. Тот помогает ей, осторожно поддерживая за талию. Девушка кротко улыбается и ищет невидящими глазами под повязкой что-то. Парень молчит. Прошёл месяц с того, как отца не стало. Один из самых тяжёлых периодов в жизни их обоих. Оказалось, что все — и Осаму, и мачеха его, и папа, — были застрахованы на кругленькую сумму. Деньги им выплатили сразу, ведь понимали, как это страшно. В той аварии погибло семь человек, один позже скончался в больнице. Кто последний — и говорить не стоит. И ладно бы. Вот им выплатили деньги, можно пытаться начать жить заново, поступить в университет, вылечить глаза. Купить дом, машину — деньги есть! Однако кому нужны эти бумажки, когда они совершенно бесполезны. Зрение Тоши уже не восстановить. Всё. Правого глазного яблока больше нет в принципе, его «выбило» осколком стекла. Оно просто разрушилось. Левый… Там трудно объяснить диагноз обычным языком. Но, проще говоря, глаз больше не будет функционировать — из-за повреждения стенок глазницы внутрь попал воздух, все набухло, и зрительный нерв просто порвался. То есть, любые операции бесполезны. — И часто ты сюда ходишь? — девушка медленно поглаживает набухший животик правой рукой, пока левая скользит по траве. — Каждый месяц. — И… Говоришь с кем-то? — Да… — Дазай усмехается. — Со всеми. С мамой обо всем, что со мной произошло. С Одасаку — о друзьях, проблемах, переживаниях. Он как личный психолог. С Олкотт мы вместе читаем книги. — А с папой? — С папой… — долгая пауза. — Не знаю. Наверное, теперь буду рассказывать, как там его дочурка, — взгляд карих глаз падает на живот Тоши. Там маленькая жизнь. И Осаму себе не простит, если прервётся и она. — Ну, раз так… Они долго сидели, ни о чем не говоря. Зачем? И без того плохо и одиноко. Тоши теперь будет получать по инвалидности пособие. Осаму — по потере кормильца. Как выяснилось, незадолго до поездки супруги просто убрали имена друг друга из всех документов, проще говоря — развелись. Смысл этого понятен не был, но теперь Дазай жил в одной квартире, по сути, со знакомой. Которая, кстати, стала куда спокойнее и в целом изменилась. В лучшую сторону. Теперь берегла и себя, и ребенка. На полочке в доме появилась ещё одна фотография. Там отец с восторженным взглядом тыкал пальцем в корабль. Тогда они были в каком-то военном музее с мамой, еще до рождения Осаму. Теперь он один. Навсегда. И это было правдой. Сегодня девятнадцатое июня. На дворе светит солнце, шумит город всеми своими фибрами. На столе много подарков. Один от класса. Остальные — от девушек, которые почти насильно впихивали пакеты с угощениями в руки сопротивляющегося парня. В квартире гробовая тишина. Здесь… Почти нет мебели. Смысл? Дазай теперь живёт в гордом одиночестве в этом доме. Пользуется только кухней, ванной с туалетом и спальней. Вся остальная часть квартиры покрылась слоем пыли. Толстым таким. Слишком больно было заходить в спальню или в кабинет отца. Юноша поднимается с диванчика, и одеяло волнами сползает на пол. Руки в бинтах. Ноги в бинтах. Тело и часть шеи — в бинтах. А на полке, среди свечей и искусственных цветов, в его комнате уже восемь фотографий в рамках и один рисунок. Два года назад скончалась Тоши. Преждевременные роды из-за очередной аварии. Большие кровопотери. Восьмой месяц беременности. Села в автобус, хотела поехать вместе с подругой к ней в гости. Девушки смеялись, говорили, ели печенье. А на улице — неожиданно сильный мороз и гололед. Ни автобуса, ни Тоши теперь нет. И ребёнка тоже — он не прожил и суток, вытащенный из тела погибшей мамы. Самые лучшие врачи оказались бессильны. Полтора года назад тетя, жившая за границей, скончалась от рака молочной железы. Одинокая женщина, оставленная обществом. После её смерти дети разделили наследство в считанные месяцы. Интересно, насколько торжествующим и алчным был их взгляд, когда они стояли над гробом матери? Год и три месяца назад дедушка не пережил инсульта. Бабушка, не желающая больше жить в деревне, переехала сюда, в Йокогаму. И начала новую жизнь. Она же была официальным опекуном Дазая, пусть и жили они на разных концах города. Полгода назад погиб тот полицейский, с которым общался Осаму. После того случая с гибелью отца мужчина часто захаживал к нему домой. «Всего лишь небольшая операция по захвату нелегального товара!» — улыбаясь, говорил он. И Осаму верил. А теперь его жена с тремя детьми едва сводят концы с концами. Перестрелку с контрабандистами полицейский не пережил. Осаму проклят. Он просто познакомился с ними и лишил жизни своим присутствием. Он давно уже не гуляет с друзьями, не ходит в кино или по вечерам в бар. Он сидит дома, работает удалённо. Переводы простенькие, репетиторство по математике, написание эссе по заказу. В общем, сфера образования. Дазай поднимается. И если бы кто-то увидел его таким — одетым лишь в нижнее бельё, — смотрящий бы ужаснулся. Кости выпирают невероятно сильно, кожа бледная, как снег, под глазами синяки размером с ширину пальца. Волосы страшно спутанные, будто их не расчёсывали много лет. И всё в бинтах. Всё. Сколько раз он уже пытался умереть? Восемьдесят семь. Как он пытался это сделать? По-всякому: резал вены, прыгал из окна, с моста, глотал лекарства, бросался под машины, под поезд, вешался во всевозможных местах, голодал. Сколько из всех попыток самоубиться оказались удачными? Ни одной. Про таких, как он, говорят: «В рубашке родился». Вот только ему эта рубашка была не нужна. Совсем. Он просто хотел сдохнуть, как псина в подворотне. Его настолько заебала эта жизнь, что сил не осталось. Хотелось лечь и забыться. Навсегда. Однако парень потягивается, чешет затылок, вспоминая содержимое холодильника, и понимает, что умереть сегодня будет очень кстати. Еды нет. Вообще. А деньги есть, однако идти куда-либо ой как не хочется. Но после призывного урчания своего желудка… Ладно. Но это первый и последний раз. Кажется, что он сам по себе как смерть. Только без косы. Вся его одежда чёрная, разве что бинты и рубашка светятся белым. В принципе… Выглядит Осаму не так уж и плохо. Уже выходя из подъезда, парень вспоминает о целой туче дел. Подать показания счетчиков, заплатить за газ и воду, купить себе новые кеды, потому что у старых неделю назад оторвалась подошва. И это лишь часть списка… Блин. Сегодня будет трудно. Весь день Дазай крутился как белка в колесе. И плевать, что он снова прогулял уроки — всё равно он самый умный и сможет написать любую контрольную. До экзамена ещё два года, подготовиться успеет. Хотя… На лице промелькнула радостная улыбка, а средний палец сам собой вытянулся в фак — Дазай действительно бессмертный, потому что нагло прошёл прямо под окнами родной школы во время урока. И парню вообще всё равно, что это видел завуч. Да пусть хоть подавится своим: «Жду родителей в школу!». Ах да… Школа. За последние годы отношения со сверстниками сильно ухудшились. Каким-то боком все в классе знали, что Дазай — круглый сирота, живет со сварливой тёткой и имеет слишком симпатичную мордашку. Её не раз и не два пытались «приукрасить», однако без толку. Так некстати появлялись рядом учителя, которые пеклись о перебинтованном ученике чересчур сильно, или силы духа просто не хватало ударить. Лишь самые отчаянные или тупые решались привести свои угрозы в действие — как-то жутко общаться с человеком, который смеётся тебе в лицо. Смеётся тогда, когда его припёрли к стенке и собираются избить. Чокнутый. А вот девушки, в отличии от парней, искали контакта с загадочным Осаму. Дазай уже на автомате отказывал всем, кто говорил: «У меня пирог мама испекла… Хочешь попробовать?», «Мы с девочками идём в кафе, давай с нами!», «Объясни мне тригонометрию… Пожалуйста…». Ну, и тому подобное. Осаму действительно не понимал, чего от него ждут. Нежной любви с кучей подарков и признаний? Бурных ночей вместе и потупившихся глазок, когда показываешь маме тест на беременность? Или чего? Если он не любит самого себя, как он может полюбить хоть кого-то? Уже в одиннадцать часов парень заполз в квартиру. Ах, какое блаженство… Иметь свой собственный дом! Осаму через силу вваливается в ванную и включает воду. Горячие капли из-под крана ударяются о рубашку и темные брюки. Он так замарался, что все вещи только в стирку. Хотя… Скоро стирка ему уже не понадобится. Не в этой жизни. Самое странное, что в шкафчике под ванной лежат не запасные шампуни и щётки, а чистые новые бинты и несколько пачек лезвий. А что, вполне себе обыкновенный набор суицидника. Уже привычно трещит пачка, в свете ламп блестит красивая сталь… Дазай с наслаждением выключает кран — топить соседей с низу он не собирался, — и откидывается назад. Волосы налипли на лицо из-за пара, одежда вся мокрая. Пальцы поудобнее перехватывают лезвие, рука осторожно скользит за запястью… Вода становится бледно-розовой. Всё. Сегодня его точно не спасут. Потому что все, кто его знают, считают, что он отмечает свой день рождения в баре. С совершенно будничной улыбкой парень поудобнее устраивается в ванной и закрывает глаза. А что? Для него уже обыденность — пытаться умереть. — И не надоело тебе? — грубый голос звучит над самым ухом, а чьи-то невероятно холодные и сильные руки рывком поднимают тело Осаму из ванной и сажают на бортик. Дазай стонет от разочарования, с трудом открывая глаза. И замирает. Лицом к лицу с рыжим парнем, позади которого стоит коса. Их носы почти соприкасаются. — Я уже говорил, чтобы ты бросил это занятие! — хорошая пощёчина, и образ Смерти пропадает. А голос продолжает вещать. — Всё равно я тебя не заберу. Можешь не пытаться. «Окей, гугл» — проносится в голове Осаму перед тем, как он теряет сознание. — «Суицид может привести к шизофрении?»