Mein personlicher Tod

«Окей гугл» — проносится в голове Осаму перед тем, как он теряет сознание. — «Суицид может привести к шизофрении?» Осаму очнулся только спустя полчаса. Перед глазами всё плыло, в горле чувствовалась страшная сухость, как будто он неделю провёл в Сахаре без воды. Дазай приподнялся на локтях — на большее пока он был не способен. Голова кружится… «Ауч!» Шуршит какой-то листок, сползая на диван — наверное, лежал на груди. Карие глаза осматривают пространство. Заново перебинтованные кем-то неизвестным руки тянутся к салфетке. Странно. Таких у себя дома он не помнит… «Если ещё раз застану тебя за попыткой умереть — пощады не жди!» И… И смайлик внизу листа. Смерть с косой. Парень валится на кровать, тяжело выдыхая. Это немыслимо. Невозможно. Но ему только что написала Смерть. Ещё за несколько минут до этого она не позволила ему умереть. Бред, самый настоящий бред. Парень внимательно смотрит на лист. Почерк очень аккуратный, красивый, в буквах множество завитушек. Такой обычно у старых бабушек, которые половину начальной школы только учились красиво писать. Написано обычной шариковой ручкой. По сути, это дело рук человека — но как этот самый человек попал к нему в квартиру? Почему его вытащили из ванной, перебинтовали, уложили в кровать? Он не слышал, чтобы дома у него кто-то ходил! Однако… Это… Это же тот рыжий парень, да? Тот, которого он видит каждый раз, когда кто-то рядом умирает? Наверняка. В сознании всплывает момент в ванной и тяжёлая чёрная коса за спиной неизвестного спасителя. Мда. Вопросов явно больше, чем ответов. Ах да. Воды… Он хотел выпить воды. Всю ночь Осаму не спит — страшно. Он, чёрт возьми, боится, что этот ненормальный рыжик снова заявится домой к нему и будет кричать. Суицидник боится Смерти, а Смерть не дает Суициднику умереть. Где логика?! Осаму раздраженно фырчит, вновь переворачиваясь на другой бок. Поддаваясь странному желанию, он легонько прикусывает ноготь большого пальца правой руки. Боль немного успокаивает расшалившиеся мыслишки, а потому белые зубы рьяно вгрызаются в ни в чём не повинный палец. Эх… Неожиданно слышится стук в дверь. Пять утра. Нормальные люди спят. Вывод? К нему пришёл кто-то ненормальный! Замечательно! Вот только такого веселья ему в жизни не доставало. Стук не утихает. Парень тяжело поднимается с кровати, щурясь от неожиданно яркого света — он, зараза этакая, сумел пробиться даже сквозь плотные бордовые шторы. Кто-то за дверью всё ещё настойчиво просит к себе внимания, а потому Дазай осторожно проходит в коридор. И останавливается на полпути. Заходит на кухню и спустя пару минут возвращается оттуда со сковородой. Тяжёлый чугунный предмет дрожит в руках, губы нервно прикусываются, глаза мечутся от дверной ручки к стене и обратно. Слышится долгожданный щелчок замка. За дверью — никого. Осаму сперва не верит, а затем начинает глупо хихикать, медленно сползая параллельно стене. Нет, он и правда сошёл с ума! Он же слышал стук! И долго! Минут двадцать… Ноги касается что-то мягкое и пушистое. Парень взвизгивает, как девчонка, падая назад. Ай! Больно. Прямо затылком об тумбочку ударился, он такой везунчик… Котёнок. Пушистое мягкое создание слепо тычется в порожек. Глаза открыты, но маленькому жителю этого мира ещё не хватает ума осмотреться. Боится, бедненький. И тут Осаму чуть не теряет сознание от умиления: животное поднимает лапки, становится на злополучный порог, а потом голова перевешивает недоразвитое тело, и котейка кувырком падает вниз. Ути боже мой… Осаму осторожно тянет руки к новому жителю своей квартиры и берёт того на руки. Котёнок истошно начинает пищать, острыми коготками впиваяясь в бледную ладонь парня. Почти весь белый, разве что на задних лапках «носочки» бежевого цвета. Глаза… Карие. Совсем как у него. — Господи… — на лице сама собой выползает глупая и счастливая улыбка. –Ты… Ты такой милый, — котёнок пищит, словно подтверждая слова хозяина. –Давай… Давай тебя будут звать Печенька. Печенька! — и Осаму смеётся. Звонко, заливисто, искренне. Наверное, так он смеялся уже очень давно, много месяцев назад. И Осаму не в состоянии увидеть, что на пороге стоит Смерть. Она улыбается. Она довольна. — Да где же… — Осаму фыркает, и его глаза злобно сужаются. — Не верю! Я убирал их сюда! Лезвия. Веревки. Все ножи, за исключением кухонных. Всего этого в квартире больше не было. Как не искал Осаму, ничего так и не нашёл. Как будто бы их нарочно спрятали или, того хуже, выкинули. «Я уже говорил, чтобы ты бросил это занятие!» — А вот фиг тебе… — злобно бормочет парень, обессилено падая на пол. — Учти, я все равно умру! И ты мне не помешаешь! Парень кричит на всю квартиру, растягивая гласные, правда, кому — неясно. Здесь, в этом помещении, только он сам и Печенька. Ах, этот котик… Прелесть. Совершенно неприхотлив в еде, тихий, писает и какает не по углам, а в горшок. Правда, чтобы эти слова стали реальностью, пришлось изрядно так помучиться… Поход к ветеринару, куча шампуней, лекарств и кошачья еда — лишь малая часть того, что Осаму приобрёл для своего питомца. Врач толково объяснил, что и как надо делать, а потому теперь жизнь с котом была настоящим счастьем. Ну… не считая того, что все орудия для любимого хобби исчезли. Первые дни он и правда ничего с собой не делал. Навязчивая боязнь чего-то страшного и невидимого заставила парня стать на какое-то время нормальным школьником: он ходил в учебное заведение, отвечал на уроках и даже делал домашку. И к тёте съездил, несмотря на далеко не любящие отношения с этой женщиной. Однако, суицид для него — как наркотик. Уже второй день своеобразной «ломки». Пальцы на руках искусаны чуть ли не до мяса, губы давно уже покрылись плотной корочкой запёкшейся крови. Хотелось почувствовать хоть капельку, хоть кусочек той боли, что дарили ему попытки убить себя. Но… — Чёрт… — парень раздражённо потёр переносицу. Видит Всевышний, он не хотел так поступать. Он не дилетант в сфере самоубийств, но придется прибегнуть к такому весьма неромантичному способу. Кухонный нож засовывается под горячую воду, дабы обезопасить себя от всяких микробов, пока сам парень снимает рубашку и немного разматывает бинты. Казалось бы, что такого плохого в кухонной утвари? Дазай ответит просто: нож слишком неудобный и большой, чтобы резать себя красиво. То ли дело лезвия, которых, как назло, дома нет! В квартире повисает на какой-то промежуток времени тишина. Печенька спит, а потому слышится лишь тихое дыхание Осаму. Эх… Лезвие осторожно приближается к коже, легонько надавливая. От щепетильности момента кружится голова; боже, как же долго он этого ждал! В соседней комнате слышится шум. Грохот чего-то падающего. Осаму вздрагивает и тут же забывает про холодное орудие. В том помещении спит Печенька! Вдруг он пострадал? Но нет, картина, открывшаяся перед парнем куда более странная: аккуратная стопка книг на полу (хотя доселе они лежали в шкафу) и кот, мирно спящий на спинке дивана. Ничего подозрительного. Хм… Дазай всё ещё задумчив, но на кухню возвращается. И — на тебе. Ни ножа на столе нет, да и белую рубашку теперь только в стирку — кто-то не очень умный кетчупом написал: «Тебя лишить ещё и кухонных ножей? Ублюдок неуравновешенный, я же тебя предупреждал!» Парень озадаченно моргает, а потом резко распахивает ящик с кухонными приборами. Пусто. Ложки, вилки на месте, а ножи… Один осиротевший карманный, да и в довесок очень тупой. Таким даже хлеба не отрежешь! — Ах ты… — у Осаму нет слов. Даже это забрал! Сука! И чем Дазай заслужил такую страшную участь?! — Это не конец! Слышишь?! — в голосе нарастает отчаяние, а на глазах появляются противные слезы. Дазай не понимает, почему так хочется покричать и поплакать, но это странное желание почти становится реальностью. Парень смахивает отвратительную жидкость с век и ресниц, а потом орет. — Я умру! Я не собираюсь жить! Дай мне сдохнуть уже, сука! Слышится крик ребёнка, ругань соседки и чей-то недовольный голос. Осаму вздрагивает, краснея. Вот же… И когда он стал таким неуравновешенным? И правда, он теперь неуравновешенный ублюдок. Хах. Юноша медленно ложится на диван и утыкается головой в колени. Такое ощущение, что у него забрали любимую игрушку. Обидно… В голове тут же выстраивается план. Если нет того, чем можно порезаться, то остаётся ещё уйма способов распрощаться с жизнью. Так… Белизну выпить можно. Или гель для душа, хотя тут вряд ли будет должный эффект. Наглотаться лекарств? Да у него в аптечке только бинты и перекись. Не прокатит. Эх… Может, повеситься с горя? От столь приятных мыслей парень засыпает. Во сне ему легче. Он не чувствует жизни, не ощущает себя человеком — и это его маленькое счастье. Он спит, тихо посапывая, а потому совершенно не видит, как в комнате, помимо его самого и кота, появляется ещё одна фигура. Тихо звякает коса. Долгий, внимательный взгляд пронзительных голубых глаз. Юноша не шевелится и даже не дышит — ему это совершенно ни к чему. А потом делает странную вещь: подходит к спящему и… Нет, не заносит свою огромную чёрную косу. Он просто укрывает Осаму одеялом и поправляет волосы, чтобы в рот не лезли. — Не умрёшь… — кривая, но искренняя улыбка на мертвых губах, — Потому что я не хочу… Просто не хочу, и всё. Так же тихо смерть уходит, не оставив после себя ничего. Кроме тепла, исходящего от одеяла. Прошёл месяц. Месяц тяжких испытаний судьбы и постоянных лишений, а если сказать проще — борьба со смертью (в прямом смысле этого слова). Дазай стабильно выходил каждое утро в магазин, покупая всё, что могло принести вред его здоровью. Лекарственные препараты, ножи, лезвия, верёвки, всякие химические штучки, которыми обычно чистят ванну и туалет. Голодать не хотелось — это слишком муторно и неприятно, к тому же долго. В школе парень появился всего два раза. Первый — когда на порог дома заявился учитель математики, наоравший на парня за то, что тот не пришёл на контрольную. Пришлось тащиться в учебное заведение ради несчастного листка с уравнениями. Второй раз Дазай соизволил появиться там только из-за праздника. Такие обычно устраивают, чтобы привлечь других учеников в свою школу. Скучно. Осаму был разочарован. Зато дома скучать не приходилось. Это извращённое и какое-то больное удовольствие — устраивать соревнования с невидимым противником. И главное, какие соревнования! Вот и сейчас парень тяжело дышал, со злобой глядя на пачку лезвий. Нет, эта сволочь определённо издевается! Стоило только Осаму поднести руку к бумажному свертку, как он предательски «убегал». То в воздух подлетит, то под кровать засунется, а теперь так вообще! Дазай сидел на балконе, а его недавняя покупка парила в воздухе, как бы говоря Осаму: «Не дотянешься!» Шатен обиженно надул губы и… И ушёл. Просто заперся в комнате, отлично зная, что для смерти это не преграда. Да, он, кстати, так и не видел её (или все-таки его?) с того самого случая в ванной. Зараза просто не показывалась на глаза, предпочитая оставаться невидимой, и таким образом глумиться над парнем. — Кушать хочешь? — Печенька мягко потёрся о ногу хозяина. Кот за этот месяц сильно подрос — теперь запрыгивал на диван самостоятельно, без помощи хозяина. — Ну, пошли. Кухня теперь напоминала свалку. Если раньше Дазай чисто из гигиенических соображений мыл посуду и стол, то в данный момент ни одной чистой кружки или тарелки в доме не было. Совсем. Самыми неиспачканными предметами в комнате оставались пустой холодильник и миска Печеньки, которую тот старательно вылизывал. Кот осторожно прошёл к своему месту приёма пищи и начал деловито жевать корм. На жратву для этого пушистого комка уходила уйма денег, но кормить Печеньку тем, что ел сам, Осаму не мог. Просто потому, что он не ел дома вообще. В более-менее чистый бокал парень наливает кофе. Хочется спать, — он не ложился на диван больше трёх суток. Но Осаму принципиально не удовлетворяет эту потребность. Ах… Дазай широко зевает до слёзок в уголках глаз и смотрит в кружку. Смотрит. А потом встаёт и достаёт освежитель воздуха. И зажигалку. Надпись «огнеопасно» привлекает его как никогда. Была идейка поджечь бытовой газ, но тогда пострадают другие жильцы, чего парню не хотелось. А вот небольшое возгорание, может, и неплохой вариант… Как же хочется спать… Мысли путаются, освежитель воздуха выпадает из руки, а глаза предательски закрываются. Осаму ударяется затылком об стол, вздрагивает, но улечься поудобнее слишком лень. Наконец-то можно… — Ну ты и дебил, Дазай. Чьи-то сильные руки подхватывают его под колени и лопатки и поднимают в воздух. Холодно… По коже пробежали мурашки. Нос улавливает слабый запах дождя и сырости, а потом Осаму понимает, что

Его кто-то поднял на руки,

А дома он один

. Глаза распахиваются, но натыкаются на пустоту. Никого. Но Осаму висит над полом. Левитация? Призраки? А может, он сходит с ума? — Рот закрой, а то воняет! — слышится голос откуда-то сверху. Знакомый, надо сказать, бас… С хрипотцой… — Смерть? — Нет, представитель компании «Орифлейм», — кто-то очень раздражён. Дазай хочет сказать ещё что-то, но его просто-напросто бросают на диван. Под головой так не вовремя оказывается твердый подлокотник. Настолько больно, что появляются круги перед глазами. — Мы, кажется, уже говорили на эту тему? Или тебе как объяснить? — Кто ты? — вопрос тупой, но Осаму и правда интересно, с кем он сейчас говорит. Может, ему пора в больницу для психов? — Блять, — Смерть умеет материться?.. Не так себе Осаму представлял её, ой не так. — Дазай, ты тупой или как? Я — Смерть, и я не собираюсь лишать тебя жизни. Хоть усрись, но этого я не сделаю. — Почему? — опешил Осаму. –Тебе что, так трудно сделать это? — тишина. Ответа не следует, — Да чего ты? Тебе всего лишь взмахнуть косой — или что там у тебя — и всё! Ну же! Почему ты этого не… Горло неожиданно сдавливают, причём сильно. Изо рта вырывается хрип. Больно… Очень-очень больно. И неприятно. На глазах паренька тут же появляются слезы. — Если я сказал, что не сделаю, значит, своего решения я не поменяю, — до этого вполне человеческий голос стал… Страшным. Глухой и какой-то неземной бас, которому словно вторит несколько тысяч голосов: детских, высоких, низких… Дазаю сейчас очень больно. Он готов сделать что угодно, лишь бы это его отпустили, — Таких настырных идиотов ещё поискать надо, знаешь, — щеки касается что-то холодное, и карие глаза распахиваются в ужасе. На бледной коже тут же выступают капельки крови, потому что коса у Смерти наточена более чем хорошо, — Но ты особенный. А потому… Если не прекратишь свои попытки, я просто сделаю тебя бессмертным. И ты вечно будешь мучиться, не имея возможности подохнуть. На последних словах голос стал шипящим. Дазай уже рыдает, потому что он боится. Холодно и противно, особенно когда металл касается впалого живота. А потом его отпускают. Всё лицо мокрое… Вот же сопливая девка! Подросток оседает на пол и начинает кашлять. Это не удушение, — это хуже. Горло до сих пор кажется перемазанным какой-то слизью, мокрой и липкой. По щекам бегут слезы вперемешку с кровью. — И да, — неожиданно с полки поднимается одна из фотографий. — Если ещё раз вздумаешь со мной шутить, то просто вспомни, что всех дорогих тебе людей убил я. Перед трясущимся парнем падает фоторамка. Мама. С тех пор прошло две недели. И если парню казалось, что он плохо жил, то теперь всё было гораздо хуже. В погоне за смертью он забыл про деньги, оплату квартиры, надвигающиеся контрольные в школе. Забыл про то, что у мамы недавно был день рождения, а он даже не поздравил её. Теперь было стыдно. — Привет, мамуль, — на кладбище сегодня довольно тихо. Ответа не следует, потому что гранит не умеет говорить. Осаму уже по привычке кладёт на землю букет ярких алых роз и садится рядом, облокачиваясь на могильный камень, — Прости, что с опозданием… С днём рождения тебя. Желаю тебе счастья, хорошей работы, здоровья. Ну, вещей красивых, как ты любишь. Будь ты рядом, я бы тебе купил много-много платьев. Даже то, коралловое, которое стоит как хороший айфон. У меня всё отлично. Я в школу ходить начал, одноклассники до сих пор в шоке, — парень смеётся, тихо-тихо. — А ещё… Я завязал с тем своим «увлечением». Можешь не пугаться, я больше не буду пытаться себя убить. Только если руки немного порежу, и то редко. У меня теперь такой ангел-хранитель, что жизнь кажется сказкой. Он помнил, как истерил, рыдал, кричал, не в силах успокоиться. Ему было страшно и очень одиноко. Осаму всячески убеждал себя, что это не правда, что все эти игры со смертью — плод его воображения. Но в тот вечер он убедился в обратном. Потому что трещина на стекле рамки осталась, как и синяки на шее. И кровь окрасила воду в ванной. Он не знал, чего хотел больше — сделать этому невидимому придурку больно или ползать на коленях и умолять, чтобы Смерть убила его. Но ни то, ни другое не удалось осуществить, потому что больше в его квартире эта сука не появлялась. Только спустя пару часов парень пешим ходом отправился домой. На улице было жарко, а потому он заглянул в какой-то затхлый магазинчик за соком. Продавщица была жирной и вся словно перемазана маслом. На голове у нее вместо волос находился несообразный пучок с дурацкой заколкой. Витрина грязная, везде мухи, кондиционера нет. Через пару минут он уже сидел на скамейке и тупо смотрел в одну точку. Рубашка насквозь промокла от пота, но пока на это было плевать. На улице — никого, слышится только стрекот цикад. Бутылка валяется в мусорке — сок оказался просроченным. Денег жалко… Неожиданно он слышит страшный скрип колес. Такой бывает, когда машина очень резко тормозит. Дазай с интересом поднимается, а затем вальяжной походочкой двигается в переулок между домами — звук шёл именно оттуда. — Боже… Господи… — на дороге стоит блондинка. Красивая, грудастая, в коротеньком летнем платьице и с последним айфоном в руках. Наверняка сучка какого-нибудь влиятельного бизнесмена, так что её отмажут. Однако баба вся дрожит, причитает и рыдает. Неудивительно — её новенький спорткар только что врезался в пожилого человека. От головы мужчины по асфальту текла кровь. — Помогите ему… Пожалуйста, кто-нибудь! Дазай пренебрежительно фыркает, с завистью смотря на мужчину. Он-то умер, а Осаму нет. Как же жарко всё-таки… Парень разворачивается и застывает в шоке. Надо же… Смерть тут. — Ты меня видишь? — кивок. — И… И? — Разве это странно? — Осаму удивленно моргает. Образ тут же исчезает, и перед ним уже пустая улочка. Эх… Он даже не рассмотрел должным образом собеседника. — Я тебя вижу с самой первой смерти близкого человека… — Мм… — Дазай чувствует прикосновение холодной кожи к щеке. — Обычно такого не было. Зато теперь у меня есть веская причина тебя не убивать! — И какая же? — Осаму медленно подносит руку к своей щеке, но ничего не чувствует. Точнее, холод ощущается, но чужих пальцев — или что там у него на лице? — словно не существует. — Мне скучно! А раз ты можешь со мной говорить, будешь моей игрушкой! — слышен издевательский бархатистый смешок. Дазай так и застыл. Игрушкой?.. Он чисто интуитивно понимает, что Смерть улыбается. Причём ей действительно весело! Как же так… Какая-то неправильная Смерть… — Рот захлопни, — непринуждённо фыркает невидимка, и странный холодный предмет наконец-то убирается с лица, — А то выглядишь глупо. Ещё бы. Не каждый день стоишь на улице и общаешься с пустотой. Мимо проходящая бабушка недоверчиво оглядела подростка и выругалась, мол, «одни наркоманы да алкоголики в округе, нормальных мужиков в мире не осталось». Этим вечером Осаму так и не смог уснуть. Прошло около трёх месяцев, а может, и чуточку больше — за временем подросток не сильно следил, а потому никогда не мог ответить на простой вопрос: «Какое сегодня число?». Парень послушно ходил в школу, не делал уроки, огребал от одноклассников парочку неслабых ударов в солнечное сплетение и ловил на себе восхищённые взгляды девушек. Поддерживая статус малолетнего гения, не понятого обществом, он изредка препирался с учителями, за что потом получал. Но ему было на это так же всё равно, как и на свою жизнь когда-то. Почему когда-то? Просто… Просто каждый вечер теперь становился ожившей сказкой, ради которой стоило помучиться ещё пару недель в мире живых. Когда город медленно начинал засыпать, а парень уже лежал в кровати, на середину комнаты медленно двигалась табуретка, и раздавался голос: «Ну, я тут. Что расскажешь, пидрила?» Он не видел собеседника. Он чувствовал к нему ненависть и отвращение и мечтал когда-нибудь отомстить за всю ту боль, что ему пришлось испытать. Но при всём этом Осаму упорно продолжал делиться со Смертью всем, о чём думал. Семья, которой теперь нет, надоедающие люди, которые от него всё время чего-то ждут; рассказывал про Печеньку, про то, как он искренне желает умереть, про надоедливых девочек в школе, которые опять признаются в любви; вслух размышлял на глупые темы типа «Кто появился первее — курица или яйцо?»… И от того, что собственный голос разрезал тишину, становилось спокойнее. Пусть он не был уверен, что это правда, что Смерть сидит рядом и слушает, всё равно продолжал. Продолжал говорить с пустотой. И медленно засыпал, а наутро просыпался, укрытый теплым пледом. Ну, как вчера вечером… — Осаму, — щеки снова коснулись. И нежно погладили. Дазай аж подскочил на кровати, испуганно оглядываясь. Никого… — Да я это, дурень пустоголовый. — А! А что ты тут делаешь? — Осаму буквально сполз. с кровати, ни капли не стесняясь своей относительной наготы: одна поношенная футболка, черные боксеры и много бинтов. — Сейчас же утро, а не ночь. — Тупица, мне вообще поебать на время суток! — Дазай фыркает и достаёт новую зубную пасту, а то от старой одна упаковка осталась. Он уже заметил, что это создание любит сквернословить, да ещё как. Это у него прям любимое. –Есть будешь? — Мм? — Осаму удивленно поворачивается к двери, вопросительно глядя туда, где, судя по голосу, стояла Смерть. — Тфы умефефь фотофить? — Да, умею, блять, прикинь! — Тофда я тофлько за. Прифотофь мне яифнифу. — Ты слишком наглый для человека, который говорит со Смертью. Ублюдок мелкий! Невидимка не соврал: когда Дазай при полном параде появился на кухне, его ждала вкусненькая яичница, кофе и пара бутербродов. Парень улыбнулся, принимаясь за еду. Карие глаза с интересом смотрели на то, как тарелки взлетают в воздух, намыливаются, попадают под кран — и всё без чьей-то помощи. Точнее, без чьей-то видимой помощи. — Слушай, а почему я сейчас не вижу тебя? Тогда же видел… — Меньше знаешь — крепче спишь, — бурчит собеседник, плеская холодной мыльной водой в лицо Осаму. Последний морщится. Фу, противно… -Меня ты и не должен видеть, по правде говоря. Я вообще без понятия, как так вышло! — Осаму внимательно смотрит на пустое место перед раковиной. Смотрит. Смотрит. Через минуту слышится тяжкий вздох, вода перестаёт течь из крана, и голос вымученно продолжает вещать. — Обычно я являюсь к тем, кто вот-вот умрет. Но ты жив, а потому это странно. — Ясненько. А почему я не могу тебя коснуться, а ты меня трогаешь? — Это моя бесплотная форма, она неосязаема для людей. — А есть «плотная» форма? — Да. — А что ты любишь есть? — Пиццу и мороженое с вишней… Ну, чай ещё… Каркаде, мой любимый! — Смерть мечтательно протягивает гласные, а Дазай через силу старается не расхохотаться. Лицо у Осаму такое, словно он третий день мучается от страшного запора. — Так, всё! Это уже тебя не касается! И хватит ржать, пиздабол малолетний! Дазай хитро улыбается, пока в голове рождается не совсем нормальная идея. На следующий день Дазай решил прогуляться по улице. Ну, как по улице — парень отправился в порт, а если точнее — в заброшенную его часть. Вода там была затхлой, рыба не водилась. В большинстве своём на пристани стояли уже отбывшие свое корабли или поломанные парусные лодки. Да и их было немного. Зато людей сюда тянуло, как магнитом. Тут всегда было тихо. Самое то место, чтобы посидеть с друзьями и… Дальнейшие действия зависели от самого человека: никто уже не удивлялся поломанным шалашам, построенных школьниками, кучкам шприцов и пустым бутылкам. В основном в заброшенной части были склады, но они такие старые, что туда даже заходить опасно. Однако… Дазай медленно бредёт по потрескавшейся плитке. Глаза направлены в землю, плечи опущены, и потому парень выглядит как-то одиноко и брошено. Неподалёку слышится пьяный гогот парней и девушек. Наверное, залезли в помещение склада и веселятся там. Идиоты… Неожиданно интуиция заставляет Осаму остановиться. Он несколько удивлён таким раскладом, но… Опять перед ним возникает рыжеволосое создание в чёрном с косой на плечах. Мгновение тишины. Раздаются крики ужаса и боли, и из ближайшего складского помещения, выламывая жалобно скрипящую дверь, выскакивают несколько девушек. Одна что-то кричит в телефон, размазывая слезы по лицу. А если учесть, что она накрашена… Как кикимора выглядит, вот честно слово. — И кого ты сейчас прихлопнул? — Дазай с легкой полуулыбкой смотрит на Смерть. Та, в свою очередь, вяло оглядывает парня с ног до головы. — Мужик, двадцать три года. Передозировка, — сухо чеканит рыжий, брезгливо проводя узкими плечиками. — Там что, одни наркоманы? — Ага. Осаму внимательно разглядывает рыжего, боясь пошевелиться. Возникает желание… Прикоснуться. Прикоснуться к этой бледной коже, огненным кудряшкам, рукам, которые отчего-то скрыты перчатками. Хочется вечно смотреть на это. Убийственно красив. Настолько красив, что даже голова закружилась. — Чего вылупился, тупица? Моргни уже, а то глаза от напряжения повылезают! — Ну вот… Ты опять исчез… — Дазай уныло вздыхает, глядя на пустое место. –А просто так ты появиться не можешь? Ну, типо показаться? — Нет. Снова вздох. — Ты придёшь сегодня в гости ко мне? — щенячьи глазки и жалобный тон. Слышится недовольный вздох. -Ей-богу, как бабу какую-то домой зовёшь, — Осаму чувствует, как к его волосам прикоснулись и мягко их потрепали. — Приду, блять, куда ж я денусь… Почему от такого простого жеста сердце, если у Дазая оно вообще было, забилось чуточку быстрее. Вот совсем капельку. — «…и только смерть сможет разлучить нас!», — слышно, как невидимка захлопывает книгу. Дазай сонно открывает глазки, зевая. — Ты серьёзно любишь читать этот бред? — Это не бред, — обиженно скулит Осаму. Он кряхтит, ворочается на диване, ежесекундно поправляет одеяло… И, наконец, устраивается так, как ему хочется: весь укрылся одеялом, снаружи только правая ступня и нос. — Это моя любимая сказка! Мне её мама в детстве читала! Прояви хоть капельку уважения! — в ответ слышится тяжёлый вздох. — Смерть? — Чего тебе? — А как тебя зовут? Ну, или звали?.. — Накахара Чуя. Да, я взял имя японского поэта, — поясняет парень на удивлённый взгляд Осаму. — Интересно… — слышится тихий смешок. Тебе нравилось его творчество?

Стены, жёлто-красный Вылившийся свет. Раз в вечернем дансинге… Тебя больше нет. Небо в коммелинах Мне молча шлёт ответ. Городок старинный мой, Тебя больше нет… Ветер по лесу гуляет, Память с ниточек срывает. В утро то неведомое Солнце на рассвете — это Небо, но не ты. Вдоль насыпи роса… У моей мечты выцвели глаза

. — Как-то так… Мой любимый стих… Осаму? — в ответ раздалось лишь тихое сопение и довольное похрюкивание. Вот же. — Спокойной ночи, тупица. Надеюсь, ты не сдохнешь в ближайшее время, иначе от скуки я совсем помру. «И правда… Почему я просто не убью его?», — Чуя не знает, что им движет, когда он медленно и очень тихо пододвигает стул к дивану и не без удовольствия начинает поглаживать каштановые прядки, щеки и даже немного губы. Такие… Мягкие и пухлые, как у ребёнка. — «Довольно странная ситуация, надо сказать. Пожалуй, он первый человек, который меня видел такое количество раз». Рука останавливается. А потом Чуя наклоняется непозволительно близко и устраивает свою рыжую голову рядом с дазаевской. На лице Смерти расплывается довольная улыбка, а голубые глаза блаженно прикрываются, словно бы Накахара собрался поспать. «Тепло… Наконец-то мне тепло…» Наверное, это было самой большой ошибкой — привязаться к Накахаре Чуе, «действующей смерти». Безрассудно, глупо, наивно, нелогично. И почему-то правильно. Дазай отчаянно хватался за любую возможность поговорить с невидимым человечком. Болтал без умолку, нёс всякий бред, постоянно читал Википедию, энциклопедии, словари, саморазвиваясь — лишь бы Смерть оставалась рядом. Лишь бы она не заскучала. Лишь бы не оставаться в тишине. Вот и сегодня он поступает таким же образом, как и всегда: на уроке читает дохулион статей про рак молочных желёз, вообще не слушая учителя физики, а на перемене забирается на крышу и чувствует, как сердце останавливается на мгновение, стоит ему услышать: — Опять ты? Надоел уже, ублюдок бинтованный. И снова пятнадцать долгих минут проходят в пустых разговорах. Парни даже умудряются поспорить на какую-то отвлечённую тему, но победителя нет, как и проигравшего — звенит звонок, и Дазаю приходится молниеносно подскочить, наспех прощаясь, чтобы успеть на урок. Кстати, что у него сейчас? Блять… Биология. Его там сейчас кастрируют за то, что он разбил горшок с какой-то вонючей геранью неделю назад. Это достаточно весомая причина, чтобы никуда не идти? Осаму медленно шагает по пустым коридорам первого этажа. Сейчас идёт предпоследний урок — можно и домой уйти, но там скучно и одиноко. С котом интересно разговаривать, но тот не отвечает. А Чуя появляется только на переменах на крыше и после девяти вечера у Дазая в квартире. Точно! Почему бы не купить булочку? Дорога до кофейни не представляет никакой опасности. Школьный сторож в отпуске, да и его никогда нет на месте. Однако, внимательных учителей, чьи окна выходят на школьный двор, никто не отменял. Поэтому парень, чтобы сильно не палиться, просто перелезает через забор где-то в углу пришкольного участка. Фух, штаны остались целы. В итоге, спустя пару минут бледные тонкие пальцы сжимают в руках пакетик с логотипом кофейни, внутри которого лежит булка с корицей и яблочный пирог. А карие глаза потрясённо смотрят на картину того, как низкорослого мальчика избивают огромные бугаи. Очередной пинок в лицо, да ещё и тяжелым ботинком — и кровь из носа паренька бьёт ключом. У него всё тело в синяках, футболка в клочья, а сумка вывернута наизнанку. — Хах, гляньте, уже не плачет! — усмехается один. Самый мелкий, скользкий и почему-то главный в их компашке. Под аккомпанемент из глумливых смешков девушка в короткой черной юбке и с цветными волосами снова бьёт. Метко — теперь фингал будет еще и под глазом. — Ну? Что скажешь? А, Ацуши-кун? «Ацуши-кун?.. Не помню такого». — Осаму! — голос Чуи раздаётся над самым ухом. Стоп, а этот кадр что тут забыл? — Отгони этих ублюдков! — Чего?! — да Дазай, мирный по своей природе и не терпящий конфликтов, которого один вид этих ребят приводит в трепет; о нападении и говорить нечего. — Я не смогу! — Договорились, я бью первым, а ты потом подхватывай! — Чуя, нет! — дикая паника в голосе от предстоящих действий. Хах. Так он и послушал… Один из задир падает, словно кто-то невидимый сделал неслабую подсечку. Ребята в шоке начинают оглядываться, на лицах некоторых даже проскальзывает испуг — ну конечно, в их планы совсем не входило, что кто-то поймает их за столь нехорошим занятием. И Дазай понимает, что Чуя — редкостный мудак, потому что все взгляды устремлены именно на Осаму, как на единственного лишнего человека. — Ах ты… — меньше слов — больше дела. Шатен боится ребят настолько, что вообще не даёт отчёта себе. Тяжёлый портфель, описав красивую дугу в воздухе, со свистом приземляется на голову хулигана. — Блин… Перестарался, кажись…. — бормочет Осаму с дрожью в голосе. А затем поднимает взгляд, полный отчаяния, а потом сильно-сильно зажмуривается. Сейчас его тоже изобьют… — Ты э-э-это, п-поа-ак-к-к-куратнее… — восклицает та самая девчонка, странно косясь на Ацуши. Тот ошарашен не меньше. –Ты ж его убить можешь! Наитупейшая ситуация. Чуя хлопает ладонью по лбу от досады, Дазай сглатывает, а ребята быстренько поднимают бессознательного друга и уматывают куда-то за угол. Эм? То есть, они ничего с Дазаем делать не собираются?! — Ты в порядке? — ничего более путного Осаму на ум не приходит. Он наклоняется к дрожащему парню, который лужицей растёкся по асфальту. — Д-да… Зачем вы это сделали? Они бы пару минут постояли и ушли… И правда. Дазай в ступоре, потому что врать такому наивному школьнику не хочется, а правда звучит, как бред психически больного: «Меня заставила Смерть, а так-то я тебя спасать не хотел!» — Ну… Э-э-э… У тебя глаза очень красивые, потому и спас… Осаму краснеет так, что помидоры подыхают от зависти. Слышно, как Чуя сперва издаёт смешок, а потом начинает ржать в голос. Дазаю хочется прибить эту рыжую суку, просто потому, что она делает своим смехом только хуже. Блять… И почему в экстренной ситуации он так тупит? — Спасибо… — Ацуши смущён не меньше своего спасителя. Он забавно закусывает губу, попутно накручивая на палец белую прядку волос. — Не стоило так делать, правда… — Эй, дубина! — холодный шёпот с запахом мокрой земли звучит прямо около уха. — На нём живого места нет, пригласи домой, что ли… Давай, чего встал? — А если я не хочу?! — Дазай начинает терять терпение. Биология подходит к концу, ему уже надо в школу на уроки, а тут это мерзкое чудовище стоит над душой и командует. — Пусть сам, мне не нужны лишние проблемы… — Осаму… — подросток замирает, когда чувствует, что голос звучит ещё ближе. Ближе, чем стоило бы. — Это не просьба, а приказ. Будь умничкой, сделай доброе дело хоть раз в своей грёбаной жизни.  — Эм… Простите? Вам нехорошо? — Накаджима тревожно подскакивает, когда замечает лихорадочный блеск в карих глазах и подозрительно дрожащие руки. Портфель падает на землю, а его обладатель покрывается красными пятнами стыда. — Что с вами? — Всё отлично… — тяжело дыша, выдаёт Осаму. Он сглатывает, а потом неловко бурчит. — Пойдём, я обработаю твои раны! — и, несмотря на сопротивление, уводит испуганного Накаджиму в школу. «Будь умничкой, сделай доброе дело хоть раз в своей грёбаной жизни». Дазай и так понял эти слова. Осторожно прикусывать покрасневшую мочку уха, тихонько лизать ушную раковину и целовать в щеку напоследок было совсем не обязательно! Это, ну… Очень смущает, да и, если честно сказать… Довольно приятно… Только, блять, весьма смущает тот факт, что подобное делал парень! Этим вечером дома Чуя так и не объявился. Не хотел мешать только-только зарождающейся дружбе. Ацуши оказался интересным, но жутко робким и стеснительным собеседником. Дазаю большого труда стоило разговорить этот крохотный комочек нервов — Накаджима-кун был ниже шатена почти на десять сантиметров. А ещё, как выяснилось, Ацуши — добрейшей души сирота, которого жизнь не пожалела. Однако сейчас атмосфера перестала быть напряжённой. Парни нашли общий язык и наслаждались обществом друг друга: Осаму болтал без умолку, а Ацуши играл с Печенькой. Ну, ещё иногда пару конфет съедал за раз. — Ацуши! — Что? — белобрысый испуганно дёргается, и сладость со стуком падает на пол. — А ты в каком классе учишься? Я тебя здесь не видел… — Хех… Да я только недавно переехал в Йокогаму. А те ребята просто заметили меня на улице и решили, что у меня есть, чем поживиться. Жаль, что ни гроша нет, — с грустной улыбкой вещает Ацуши. -Зато вы не пострадали! — Боже… Ты слишком оптимистичен! Нельзя так! — Осаму был потрясён. Этот малец так просто принял то, что на него совершили нападение! Да ещё и переживает за такого гадкого человека, как Дазай. Невероятно… — Что есть, то есть! — звонко рассмеялся Ацуши, прижимая вусмерть затисканного Печеньку к груди. Кот жалобно заорал. — Мне многие это говорят… Ничего не могу с собой поделать. Думаю, когда вырасту, это пройдёт. — Ацуши, — Осаму чрезвычайно серьёзно посмотрел на друга, — Тебе незачем меняться. Ты замечательный! Наверное, глупо такое говорить парню, с которым едва знаком. Но если это правда — почему бы и нет? — Дазай-сан… — Ацуши густо покраснел. А потом радостно улыбнулся. — Спасибо! Впервые мне так говорят! Почему-то от этих слов внутри загорается странное желание помогать людям. Осаму медленно начинает понимать, чего добивалась рыжая зараза — Дазай страшный и очень капризный эгоист, и дружба с таким открытым и неприхотливым человеком могла исправить шатена. Весьма умно, надо заметить. Уже через полчаса Дазай устало плюхнулся на диван. Печенька проворно скользнул под комод, начиная шуршать какой-то оберткой. Ух… Тишина, покой, умиротворение. Ацуши ушёл совсем недавно, но Осаму уже успел соскучиться по разговорам с кем-нибудь. Блин, и где этого Чую носит, когда он так нужен? Осаму проворочался в кровати полночи. На часах уже около трёх, а сна ни в одном глазу. Дазай широко зевает, медленно сползает с дивана в буквальном смысле этого слова и плетётся безвольной массой на кухню. Жрать… Жрать хочется. Может, яичницу пожарить? Или пару бутербродов навернуть? Хотя… У него где-то было снотворное. И чай. И варенье. Вот, то, что надо. — Чего не спишь? — Осаму лишь вздыхает, ни капли не пугаясь столь резкого появления Чуи. –Ты что, жрать собрался? — Уфу… — бормочет шатен с набитым ртом. Соблазн сделать бутерброды оказался слишком велик. — Буфешь? Вместо ответа в пустоте исчезает кусочек колбаски и сыра. Просто пропал. Вау. Дазай лениво смотрит на то место, где, предположительно, стоит его невидимый друг. А потом только понимает, что сама Смерть только что съела обычную человеческую пищу. От удивления подросток даже перестаёт жевать. — Что? Ты сам предложил! — делано удивляется Накахара, стараясь скрыть неловкость. — Да, я умею есть, если ты хотел спросить об этом. — Мм… Вкусно хоть? — слышится довольное «Угу!», и второй бутерброд преспокойно поднимается в воздух и загадочным образом начинает исчезать. Пару минут царит какая-то тягучая и сонная тишина. — Чуя, а ты бы хотел стать живым? Как я или Ацуши? — Дазай не понимает, что им движет, но вопрос слетает с языка сам собой. Может, из-за ситуации. — Дурацкий вопрос… Не знаю, — Осаму удивлённо моргнул, — С одной стороны я бессмертен. Я не заболею, меня не собьёт машина. Я ничего не боюсь. У меня нет семьи, мне не о ком беспокоиться. Но… Я не понимаю или не помню, каково это — жить. Время остановилось для меня. Просто… Остановилось. Но, думаю, я не против «ожить» на какое-то время. — А ты сможешь? — скептически тянет Дазай, с грустью глядя на пустую чашку. Эх… Чая хочется, а вставать лень. — Ну… Есть парочка способов… Кстати, а чего это ты интересуешься таким вопросом? — Чуя хмурится, пусть собеседник этого и не видит. — Думаю, я тебе могу помочь в этом… — хитро усмехается Осаму, со стуком отставляя чашку в сторону. — Но мне нужно, чтобы ты поддержал мою идею. — Дазай? О чём ты вообще сейчас подумал? — с тревогой в голосе спрашивает Чуя. — Пошли погуляем завтра. В парке. Накахара в ступоре. Такого он точно не ожидал… — С вас сто двадцать пять йен! — девушка за прилавком лучезарно улыбается, протягивая огромный вафельный рожок Осаму. — Приходите ещё! — С удовольствием! — Дазай игриво подмигивает продавщице, но спустя пару секунд теряет к ней всякий интерес. — Куда пойдём? — Я, конечно, знаю, что ты дебил, — раздражённо шипит Чуя. — Но ты в курсе, что разговариваешь с пустым местом на людях? — Ай, пофиг! — Дазай беззаботно машет рукой, с интересом оглядываясь по сторонам. Последний раз в этом парке развлечений он был чёрт знает когда — наверное, ещё с Одой. — О! Пошли к пруду? Можно арендовать лодку на часик и вдоволь наговориться. — Хоть что-то дельное… Эй, Осаму, я пошутил! Осаму! Да постой же ты!!! Так они и сделали. Правда, развлечение стоило недёшево, зато приносило истинное удовольствие интроверта: сейчас было довольно рано, на пруду всего лишь две лодки, и одна из них принадлежит парням. Такое спокойное и долгожданное одиночество… В итоге это оказалось несколько странной «прогулкой». — А-а-ах! Блаженство… — Дазай развалился на целом сиденье, довольно глядя пронзительными глазами в небо. Порой оно над Йокогамой было таким красивым, что дух захватывало. Как сейчас: глубокий голубой цвет и редкие беленькие облачка, а где-то на востоке — яркое солнце. Кайф. — Будешь мороженое? Я с вишней взял, как ты любишь! — И зачем я только тебе это сказал? — с тяжёлым вздохом Чуя откладывает вёсла, осторожно подцепляя холодными пальцами громоздкое угощение. — Вау… Не думал, что будет так вкусно… — Чуя! — Мм? — слышится довольное мычание, и через пару секунд кусок рожка растворяется в воздухе. Хех, выглядит странно. — Расскажи о себе. Мне будет интересно послушать, — теперь мычание недовольное. Бедного ребенка отвлекают от поедания сладости. — И да, мороженое делим напополам. — А я думал, ты мне его купил… Не дам! — Господи, как ребёнок себя ведёт. Дазай тихо смеётся и рывком притягивает угощение к себе. Слышится удивлённое «Ох!». — Тогда я сам возьму. Осаму медленно прикрывает глаза и немного распахивает рот. Секунда — и он нагло откусывает мороженое с другой стороны. И правда, это очень вкусно. Однако… Едва парень начинает шевелить губами, стараясь ухватить кусочек побольше, как тут же натыкается на что-то холодное и сладкое. На то, что куда более низкой температуры, чем вся сладость. Одно неловкое движение — и слышится громкое дыхание Смерти, которая отстраняется к другому краю лодки. Ничего не понимающий Дазай глотает и смотрит на то, как вёсла зашевелились. — Чуя… Всё хорошо? — Не делай так больше. Никогда. «А что я сделал-то?» — недоумевает парень, хмурясь и продолжая есть. А потом догадывается. — «Если Чуя ел в этот момент мороженое с другой стороны… И я почувствовал что-то холодное…» — парень вспыхивает от осознания. — «То есть, я мог его поцеловать таким образом?!» — Да успокойся, ничего не было, — бормочет Чуя, но подростка это мало утешает. — Так что ты там хотел, чтобы я тебе рассказал? Давай быстрее, чмо, пока я не передумал. — Чуя… А помнишь, ты говорил когда-то, что не помнишь или не понимаешь, какого это — жить? — напряженное «Угу» в ответ. — А… А что значит «не помнишь»? Ты разве был человеком когда-то? Молчание. Дазай уже кучу раз пожалел, что спросил. Кулаки неловко сжимаются, пока в груди разрастается чувство стыда. Такое ощущение, что он спросил что-то чересчур личное. — Да, ты прав. Я был человеком. И я могу тебе рассказать, но… Ты станешь меня слушать? Осаму кивает. Такое чувство, что он вот-вот узнает страшную тайну. Хотя, так оно и есть…

«Эта история началась тогда, когда только-только зародился мир…