Mein personlicher Tod

Эта история началась тогда, когда только-только зародился мир. Не было ничего — ни света, ни тьмы. Лишь пустота и хаос. И только спустя некоторое время из Хаоса появились его дети — Земля, Небо, Свет, Мрак, а уже те, в свою очередь, родили двух сестер — Жизнь и Смерть. Они отвечали за два мира, тесно взаимосвязанных друг с другом. Мир людской и мир потусторонний, дабы сохранялся баланс живого и мёртвого. Сёстры были не разлей вода, несмотря на то, что общего не имели почти ничего. Радостная, игривая, вечно хохочущая Жизнь только и делала, что гуляла по людскому миру, даря начало всему зарождающемуся. Каждый цветочек, каждая тварь, каждый ребёнок — всё ей было дорого и любо. А потому жизнь была прекрасна со всех аспектов: и дар у неё невероятный, и сама она красавица, и доброта её безгранична. А Смерть… Как какой-то отброс, лишний, чужеродный. Родители порой даже не замечали собственную дочь, потому что она была тихой, немногословной и спокойной. Казалось, все эмоции стёрлись на её лице, потому как оно выражало только безграничное умиротворение. Так и жили две родные сестры, наблюдая за зарождающимся миром. Однако Жизнь дарила слишком много света, живого в мире стало слишком много, ещё пару лет — и на Земле уже не протолкнуться станет. «Давай я буду дарить жизнь, а ты её забирать?» — предложила однажды Жизнь. -«Это ведь не так трудно, да и под стать тебе, сестра!» Смерть мялась. Долго думала, потому что не хотела. Доброта и стеснительность мешали ей согласиться, но в итоге желание чем-то помочь сестре пересилило. Именно тогда она впервые взяла в руки косу, предоставленную ей матерью. Свою чёрную матовую косу, которая стала погибелью сего мира. Казалось, это так просто — замахнуться и обрубить тоненькую нить жизни, которая была у каждого живого существа на свете. Но Смерть колебалась. Её пальцы стали холодными, в глазах исчез блеск. Волосы сперва посерели, а потом и вовсе побелели. Кожа в один миг стала сухой и шершавой. Её первая жертва. Дальше было уже не так страшно. Смерть словно застыла в одном мгновении. Она устала. Устала что-либо чувствовать, а потому её холодность и жестокость пугали. Жизнь за краткий срок возненавидела сестру, потому что отныне они боролись за каждое живое существо. В мире появилась скорбь, печаль, ужас. И так было долго — несколько тысячелетий уж точно. А потом случилось невероятное. Смерть влюбилась. Ещё в детстве должен был умереть этот маленький мальчик. Самый обычный человек, ничего такого в нём нет. Но как Смерть ни старалась, она так и не смогла перерезать его нить жизни. Она пыталась снова и снова. Она тысячу раз заносила косу над юношей и тысячу раз опускала её на землю, горестно вздыхая. Жизнь видела метания сестры. Она ей сочувствовала, жалела её, отлично понимая — это провальная любовь. Ни шанса — Смерть будет вечна, а юноша рано или поздно умрёт. И тогда Жизнь придумала: «Сестра, давай я сделаю тебя живой! Тогда будешь счастлива!» «Зачем? Кто будет вместо меня? Я не могу покинуть свой пост!» «Вся твоя сила в косе, как мама сказала, — так отдай её человеку и тогда сможешь быть с любимым!» В этот раз Смерть не колебалась. Она почти сразу же привела Жизнь к Человеку. Невоспитанному, грубому, а самое страшное — жестокому. Человек был убийцей, который не щадил никого. И вот, новая жертва. Человек уже почти занёс нож над несчастным, как позади появились две фигуры. «Я передаю тебе свой дар. Храни его, Человек!» Смерть быстро сунула косу в дрожащие теплые руки. Жизнь же напряглась, и… Волосы её сестры стали длинными, кожа — мягкой, а память и вовсе исчезла. В тишине ночи раздался первый вздох Смерти. А поражённый происходящим Человек сжимал в руке уже не нож, а косу. С тех пор так и повелось — если Смерть хочет вернуться в мир живых, она отдаёт свою косу убийце, и они меняются местами». В лодке воцарилась тишина. Людей вокруг стало больше. Выходной день, лето — чем не повод отправиться с семьёй в парк? И теперь уже Чуя не мог говорить громко. Просто потому что губы Осаму не размыкались, а голос звучал. От мороженого по воде шли смешные разводы — увлёкшись рассказом, Чуя опустил угощение в воду и совсем про него забыл. Дазай же молча смотрел на зеленоватую жидкость вокруг лодки и молчал. — А ты… Таким же образом стал смертью? — неловко вполголоса говорит Осаму, поднимая взгляд туда, где, предположительно, сидит Чуя. — Да. Наверное, это единственное, что я помню из своей людской жизни. — Даже не верится, что смерть тоже была человеком, — тихо усмехается Дазай, поднимая взгляд в небо. Такое чистое и голубое, прямо как глаза Чуи. — А ты? Ты хочешь стать человеком? — Пока что нет. Меня всё устраивает, не хочу жить. Да и людей вокруг стало много, поплыли обратно. А то тебя за психа примут. — Угу. Рассказ оставил неизгладимое впечатление на душе Осаму, а потому ему следовало хоть немного отвлечься. Да. И следующим пунктом прогулки по парку стала карусель. Но не детская с машинками и самолетиками, а вполне себе прикольная и взрослая. Наигрались парни только к шести вечера. Дазай уже едва стоял на своих двоих, Чуя же только весело фыркал и смотрел на подростка. До квартиры Осаму дошли только через полтора часа, хотя пешком там было минут двадцать пять. — Ах… Какое счастье… — проскулил Осаму, когда наконец-то забрался в кровать и вытянул гудящие ноги. Глаза даже от удовольствия зажмурил. — Чуя. — М-м? — Тебе понравилось? — Вообще не знаю, зачем потратил на эту хрень своё драгоценное время… — Дазай смеётся, потому что в голосе Чуи сквозит радость. Врун рыжий. — Ты в курсе, что у тебя денег осталось дня на три? — Мне скоро тётя пришлёт. Ну, или я просто попрошу ограбить тебя банк… — Дазай задумывается настолько, что даже не слышит возмущённого «ещё чего!». Хм… А это ведь идея… Причём хорошая… — Ты ведь можешь это сделать? — Ради тебя — ни за что. — Злобная тварь. — Ублюдок малолетний. — И тебе спокойной ночи. Осаму отворачивается к стене и засыпает мгновенно. Да, вот так вот просто и непринуждённо, потому что он и правда очень устал. Во сне парень мычит, постоянно ворочается, а иногда даже что-то неразборчиво говорит. Чуя молча наблюдает за этим цирком, даже не замечая, как садится на край узкой кровати. «Странно всё это, » — думает Чуя, невольно заправляя чужую каштановую прядь за ухо. -«Но расставаться с этим дебилом не хочется. Хм… Это неправильно, ведь я буду ещё очень долго на своём посту, а Осаму умрёт…» Рука в перчатке сжимает косу. До противного скрипа. Почему-то именно в этот момент Накахара понимает, что не хочет. Не хочет заносить косу над этим парнишкой, не хочет лишать его жизни. Не хочет… Впервые это дурацкое чувство. Аж блевать тянет, до того противно. По старой привычке Чуя трёт глаза и моргает. Ему необязательно даже дышать, а потому даже не помнит, каково это. Невольно вспоминается вопрос Осаму о том, хочет ли он быть человеком. Да кому он врёт, чёрт возьми?! Конечно хочет. Нет, в том, чтобы быть бессмертным, есть и свои плюсы. Ничего не колышет тебя, ничего не волнует. Но это так… Тоскливо. И очень одиноко. Настолько, что Чуя даже плакал несколько раз от осознания того, что ему теперь не с кем говорить. Плакал. Слабак. А теперь дошёл до финала — отчаянно цепляется за любую возможность поговорить с Осаму. Он всегда рядом, пусть Дазай этого и не видит. Как ангел-хранитель, только чёрный и убийца. Дазай и правда думает, что Накахара не видел всех тех попыток стать умным? Все те статьи, что он читал на уроке вместо нормальной учёбы? Чуе стыдно признавать, но он делал так же. Ради подобных деяний он даже обзавёлся айфоном. С голосовым управлением, потому что на его ледяные пальцы телефон просто не реагировал. Чуя не знает, что им движет, когда он аккуратно двигает Осаму и ложится рядом. Печально звякает коса, которую как можно тише положили на пол. Голубые глаза смотрят на спокойное личико, на пухлые и по-детски приоткрытые губы, на смешно торчащие волосы. В груди разливается призрачное тепло. Глупо думать, что Дазай симпатичный. Он божественно красив, и это правда. Глупо было… Привязаться к этому комку суицида настолько, что испытываемое сейчас чувство подозрительно напоминало зарождающуюся влюблённость. — Спасибо, Осаму, — голос осип от нахлынувших эмоций. Кто бы что ни говорил — он всё ещё человек. И он тоже может чувствовать, просто не всегда, –Мне очень понравилась наша прогулка. Надеюсь, что ты… Ты… Не может. Чуя элементарно не может договорить. Потому что неожиданно горло перехватывает. Совсем как тогда, когда вот-вот разрыдаешься. Хах… Чуя осторожно подаётся вперёд и целует Дазая в уголок губ. Совсем как несколько часов назад в парке, когда они ели одно мороженое. И Чуе кажется, что его сердце, его застывшее мёртвое сердце начинает биться чуточку быстрее. — Надеюсь, что ты не забудешь меня, Осаму… Спасибо тебе.

***

— Ацуши-кун, доброе утро! — Дазай подбегает к мальчишке, даже не заботясь о странных взглядах окружающих, — Как спалось? — Непфофо, — шуршит Ацуши, попутно жуя булочку. Господи, он так проголодался с утра, что не наелся даже яичницей. Жуть, и в кого он такой прожорливый растёт… -А фам? — Тоже весьма ничего, — лучезарно улыбается Дазай, хоть это и странно. Просто сегодня ему так хорошо… Непривычно чутка, — Пойдём на уроки? — Ага! — Ацуши наконец-то дожевал. Дни тянутся медленно. Очень. Дазай начинает втягиваться в школьную жизнь, и учителя не могут этому нарадоваться. Взрослые списывают все странности, что происходят с Дазаем, на знакомство с Накаджимой-куном. Последний — сущий ангел, сумевший исправить даже Осаму. Сейчас идёт литература. Дазай её обожает до потери сознания, но ради одной вещи отвлёкся даже от любимого предмета. Он сосредоточенно следит за тем, что сидящий на соседнем ряду Ацуши рисует в своём блокноте. Да, беловолосый имел талант. Учился Накаджима хорошо, до отличника не дотягивал. Тихий, спокойный и любящий кошек — каждый раз Печенька с восторгом и диким воем бежал к двери, стоило Ацуши прийти в гости. Кот разжирел настолько (или просто вырос, в чём Накаджима не раз пытался убедить упрямого Дазая), что даже под излюбленный комод не помещался. Пришлось обустроить ему собственный угол в коридоре. Ах да… Рисунки Накаджимы. Дазай тоже рисовал, но его можно было отнести к разряду «для школы пойдёт». Никаких пропорций, а уж тем более смысла. Просто корявые линии, которые через несколько утомительных часов выстраивались в что-то более-менее нормальное. А у Ацуши это выходило легко. Ну как легко — всё зависит от рисунка. Если набросок, то ничего трудного: вялые и профессиональные движения карандашом. Если чей-то портрет — уже старательно нахмуренные светлые брови и сосредоточенность. А если уж, на худой конец, вполне серьёзная картина — тут Ацуши просто выпадал в астрал. Сейчас же загорелые руки на автомате скользили по листу. Значит, эскиз. В одном ухе у парня хорошо спрятанная от учителя гарнитура, и выглядит это спокойно-мечтательное состояние Ацуши невероятно красиво. И тут воображение Дазая почему-то начинает развивать тему того, как бы выглядел Чуя в таком же случае. Рыжие волосы в низком хвосте, светлые от солнечного света глаза, тонкая бледная шея и наушник, эстетично дополняющий картину. Это… «Дазай!», — Чуя поворачивается, но почему-то его лицо сосредоточенно и взволнованно. Он зовёт Осаму ещё раз. И ещё… — Дазай! Ау! — шатен вздрагивает. Блин, он настолько увлёкся собственной фантазией, что даже не заметил, как кончился урок, — Наконец-то. Я тебя уже три минуты зову. Всё хорошо? — Ацуши… — Осаму закусывает губу, — А ты можешь мне нарисовать одного человека? — Да, конечно! Только фотку скинешь? — В том-то и проблема… — бормочет Дазай, и Ацуши хмурится. Слишком подозрительно, — Я… Я могу тебе только словесно его описать. Не пойми неправильно меня, Накаджима, но я сам видел его раз шесть-семь в жизни, и то мельком. И сфотографировать его… Не выйдет. — Такое чувство, что мне нужно призрака нарисовать! — облегчённо смеётся Ацуши, а потом нервно вздрагивает, когда слышит: — Ты… Почти угадал. Он… Почти призрак. Сможешь нарисовать? Ацуши подавился воздухом. В итоге Накаджима просто пришёл к другу домой. Взял с собой краски, кисти, альбом с невероятно крутой бумагой и теперь собирался творить шедевр. Зачем такие жертвы ради простого рисунка? Взгляд. Взгляд Осаму, когда он просил о такой услуге был… Влюблённым? Нет, тут Ацуши загибает. Но в карих радужках так и плескалась мечтательность и теплота. А потому Накаджима решил, что, скорее всего, этот человек, чья внешность известна только на словах, очень дорог Дазаю. И решил постараться. — Он… Низкий. Рост — мне до плеча, ну максимум до подбородка, — тихо начинает Осаму. Ацуши пару секунд тормозит и ставит карандаш на бумагу. Наметки там, где будет тело, — Тонкие руки, но, знаешь, силы в них не занимать. Очень красивые запястья с выступающими венами. И аккуратные ногти. Что ещё… Парень. Да, это парень, — Дазай трепетно вспоминает все те встречи с Чуей, что были в его жизни. Он выдумывает очень многое, но оно и понятно — Осаму пытается нарисовать тот образ, что у него в голове. И он даже не видит огромных голубых глазищ позади себя, взгляд которых направлен на тонкие бледные запястья с выступающими венами. И как только угадал?.. — У него рыжие длинноватые волосы. В низком хвосте, как у нашей математички. Голубые глаза. Как… Как небо. Чистое светлое летнее небо. И как море… Дазай говорит. Ацуши рисует, поражаясь такими подробностями. На бумаге уже виден примерный образ человека — к сожалению, пока только карандашом. Но ничего, ещё пару часов — и акварель украсит этот лист. Парни засиделись допоздна. Ацуши устало разминал плечи, щурясь на слишком яркую лампу. Дазай сонно моргал, потому что уснул на середине работы. — Осаму, я закончу завтра и в понедельник принесу. Хорошо? — слабый кивок. Бедный, так спать хочет. — Я пойду… Да не вставай ты, я сам! Да, дверь закрою, не волнуйся. Доброй ночи. — И тебе… — бурчит Осаму, страдальчески выдыхая. Из-за противной дремоты и глаза вроде уже слипаются, но уснуть не выходит. Ладно, может, это пол не такой уж мягкий; стоит пойти на кровать. — Спящая красавица, — фыркает знакомый голос, и Дазай чувствует, как его подхватывают под колени и несут в спальню, — Фу, не дыши на меня. У тебя изо рта отвратительно пахнет! — Хах… — тихо смеётся Дазай, рефлекторно прижимаясь к Смерти. Тот ощутимо вздрагивает, но никак не комментирует, — Чуя, а можно вопрос? — Ну? — А ты… Целовался когда-нибудь? Вот те на. Приехали. Самое то поговорить двум одиноким парням о поцелуях под покровом ночи. — Слушай, ты, видимо, не выспался, раз о таком думаешь, — ворчит Чуя, а самого так и тянет сказать, что да. Почему-то сейчас в нём проснулась подростковая стеснительность и желание показать свою взрослость. Хотя он старше Осаму на несколько десятков лет. — Зачем тебе знать? — Не знаю… — тянет Осаму, лениво потягиваясь на кровати. Как же хорошо, что он принял душ до прихода Накаджимы, — Просто стало интересно. Так что? Да или нет? — Ну, допустим, да, — наглеет Чуя, усаживаясь на край постели. — И что тебе это даёт? Непродолжительное молчание. — Ложись спать со мной. — Чего?! — Просто ляг. Мне жарко, а ты холодный… — слащаво улыбается Осаму, прикрывая уставшие глаза. — Сними с себя одеяло. — Пожалуйста, ложись. Чуя глухо матерится и, судя по звуку, кладёт косу на пол. А потом Дазай чувствует, как одеяло тянут на себя. Такой шанс! И Осаму им пользуется, нагло подныривая под фантомные руки Чуи. — Не охуели ли вы, сударь? — отрицательное мотание головой, — Хрен с тобой. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не орало… Дазай засыпает через час. Чуя медленно прижимается ближе, миллиметр за миллиметром. Немного неловко, что он нагло пользуется ситуацией… Но ему можно. Снова руки в перчатках тянутся к непослушным волосам и начинают их ласково перебирать. Даже сквозь сон Дазай чувствует, насколько это приятно. А Чуе только в радость. Он наклоняется, вслушиваясь в равномерное дыхание подростка. — Ты не представляешь, как оказался прав сегодня. Я удивлён, что у тебя такая хорошая память. Ты даже про родинку на ключице вспомнил… Удивительно, — шепчет Чуя, жмуря глаза как кот и прислоняясь своими волосами к чужим. Наверняка эта картина сейчас приторно-милая, — Но это вовсе не отменяет того, что ты непрошибаемый дебил. И… Снова поцелуй, даже два. Один — в лоб, другой — в щёку. Она, кстати, очень приятная на ощупь. Такая бархатистая и по-младенчески нежная. — Спи спокойно…

***

Ацуши нервно теребил в руках листочек. Маленький, даже не альбомный. Но его ценность равняется его жизни. Как минимум. Он потратил всё воскресенье, всё свое мастерство использовал, но нарисовал так, как хотел Дазай. Каждую чёрточку, каждый волосок прорисовал. И теперь осталось только подарить это… — Осаму! — Накаджима от волнения споткнулся на ступеньке и кубарем покатился вниз. Хорошо, что там осталось всего-то три ступени, но это… Больно… — Ну что же ты так… — Дазай со вздохом помогает другу подняться, — До медсестры дойдёшь? — Я… Я нарисовал! — Ацуши буквально кричит от переизбытка эмоций, когда, наклоняясь вперед, протягивает лист шатену. Нервная дрожь пробила тело, когда листок забрали из рук… Тишина. Всхлип. — Дазай?.. — шатен жмурится, хлюпает носом и всячески пытается сдержать чувства. Это… Это так красиво, что у него нет слов. Ацуши нарисовал именно тот образ, который был в голове у Дазая. — Осаму, что такое? — Спасибо… — Дазай несдержанно обнимает друга почти до хруста в костях, — Спасибо-спасибо, Ацуши, это просто божественно! — Д… Да лад-дно тебе… — смущённо бурчит парень, втайне гордый своей работой, — Пошли на урок, а то опоздаем. Все занятия рисунок неизменно был с Осаму. Он умудрился выклянчить у кого-то из учителей файл, а теперь и так и сяк мучил изображение. Чуя, стоящий за спиной, восхищался талантом Ацуши. Прямо его портрет, как две капли воды похожий. А ещё ему очень хочется дать Дазаю подзатыльник за то, что тот так себя ведёт. Глупые мысли, но кажется, что Чуя немного приревновал Дазая к собственному портрету. Вечер, а Осаму снова с портретом Чуи. Ему он так нравится, что парень даже к лицу прижимает несчастную бумажку. Оригинал недовольно фыркает, почему-то гладя спящего кота. Тот не реагирует на это вообще — Ацуши его слишком избаловал. — Господи, да положи ты уже этот грёбаный рисунок! — Чуя не выдерживает, когда на файле Дазай начинает рисовать сердечки фломастером, — Что ты как ненормальный?! — Ну мне нра-а-а-а-авится! — скулит Осаму, пряча портрет. Слышится глухое рычание, — И вообще, что тебе он сделал? Нормальный рисунок. Или в тебе проснулся ревностный джентльмен? — А может и да, что тогда сдела… Минута молчания. Дазай тихо хихикает, нагло обнимаясь с простой бумагой ещё сильнее. Потом начинает её в шутку целовать, приговаривая «моя прелесть». — Да я тебе сейчас яйца вырву, если не прекратишь! — шипит Чуя, и Дазай только усиливает свои издевательства. Добавляются еще и томные вздохи, — Я тебя сейчас убью, если не заткнёшься! — театральная пауза, и… — Пх… А-хах-ах… А-ха-ха, — Дазай откровенно ржёт. Вся эта ситуация настолько абсурдна, что слов нет. Слышать угрозу смерти от Смерти — это что-то невероятное, — Господи… Ну ты…. Хапх… Конечно… — Завали ебало, — бубнит Чуя, признавая поражение. Чёрт. Надо же так проколоться было, дважды! — Чуя-я-я-я! — Чего опять? — А помнишь наш разговор о поцелуях? — Дазай почему-то улыбается, — Давай попробуем? Один раз. Чуя шумно сглатывает. Он не может ответить на вопрос, потому что все слова, которые тот хотел высказать, куда-то убежали. Он просто должен послать этого придурка нахуй и забыть, но что-то внутри предательски скребёт, заставляя колебаться. Осаму и не напирает, поскольку шутил. Только это перестало быть шуткой, когда кровать сбоку немного прогибается. — Воу-воу… — Дазай удивлённо смотрит туда, где, предположительно, сейчас сжимает ни в чем не повинное одеяло Чуя, — Ты что, и правда?.. — Заткнись, ублюдок… — шепчет Чуя, и во внезапно образовавшейся тишине его слова звучат до жути интимно. Так, стоп, что за мысли? Дазай, возьми себя в руки, — Я делаю это… Не… «Не потому что ты попросил, а потому что я сам этого хочу» — чуть не срывается с языка. Чёрт. Дазай краснеет, когда чувствует прохладную кожу на своей щеке. Дыхание резко сбивается, а ноги хочется свести, что Осаму и делает. В голове проносится мысль, что они сейчас выглядят, как неумелые подростки. Влюблённые к тому же. Хотя, может, так оно и есть. Интересно, сколько лет Чуе было до того, как он стал Смертью? Рука начинает рваные, неловкие поглаживания, чем вызывает бурную реакцию у Осаму. Да и у Чуи тоже — одно дело, когда Дазай спит, а другое, когда он смотрит тебе в лицо и всё осознает. От нервов шатен даже глаза прикрывает, превращаясь в сплошное осязание. — Осаму, ты точно уверен? Я не знаю, как это на тебе отразится, — бормочет Чуя, отворачиваясь. Пусть Осаму и не видит, щёки и кончики ушей у него такие красные… Аргх… — Попытка не пытка, — пытается пошутить Дазай. — И что ты имел ввиду под «отразится на тебе»? Меня твои слова пугают! Вместо ответа Чуя осторожно прихватывает зубами кончик перчатки и стаскивает её. Дазай расширившимися от ужаса глазами смотрит на появившийся из пустоты предмет гардероба, понимая, что сейчас будет что-то весьма… Холодное. Руки у Чуи приятные, но страшно ледяные. Чувство, словно трогаешь лед, который не тает. Тело непроизвольно покрывается мурашками. Дазай совершает странный поступок, а именно: осторожно целует кончик указательного пальца, трогающего его губы. Тут же его тыкают кулаком в лицо. Осаму мычит. Неприятно. Зато Чуя весело усмехается, мстительно заваливая парня и усаживаясь сверху. На живот, не на пах. В подобном действии нет ничего плохого, так ведь? Т о ч н о н е т. Чуя наклоняется, с блаженной улыбкой утыкаясь в чужую шею. Дазай пахнет корицей и горьким кофе, немного гелем для душа. От Смерти исходит приятный и немного промозглый запах асфальта после дождя, леса после него же. Не без помощи Чуи Осаму смог нащупать его талию. Тонкая, почти девчачья, а потому её приятно сжимать. Возникло ненормальное желание залезть к Накахаре в штаны и проверить, точно ли он парень. Без какого-либо предупреждения Чуя медленно и крайне аккуратно касается чужих губ. Холодно. Дазай вздрагивает от неожиданности, а потом впадает в ступор — дальше-то что? И Чуя перехватывает инициативу. Сперва просто коснуться чуть увереннее. Напористо, слегка наклонив голову влево. От ситуации и, в целом, приятных ощущений Дазай начинает дышать тяжело и прерывисто. Да, он уже целовался с девочками, но тогда по-другому. Без… Без всего этого фейерверка чувств где-то в груди. Затем лёгкая передышка — Дазаю нужно перевести дух. Потом снова по второму кругу, только более осведомлённый Осаму неожиданно высовывает язык и касается им чужой нижней губы. Хм… Это… Всё заходит настолько далеко, что Чуя уже буквально распластался на Осаму, только задница кверху и торчит. Дазай бесстыдно лапает тонкую талию и узкую спинку, внутренне сетуя на кучу одежды, которую не сдёрнуть. А языки уже вовсю сплетаются, трутся, пусть и очень неумело. Осаму старается отстраниться, но его хватают за загривок и почти вгрызаются в губы. Чёрт… Перед глазами уже всё поплыло от нехватки кислорода, и Дазай стонет от удовольствия. Совсем тихо, но это для Чуи как сигнал — пора заканчивать. Они наконец отлипают друг от друга. — Фу… Чувство, будто морозилку облизал, — презрительно фыркает Осаму через пару минут неловкой тишины, отворачиваясь. — Ах… Ах ты… — Чуя! — руки смыкаются на перебинтованном горле, — Чуя, я же пошути-и-и-ил!!!

***

Глупо это всё. Очень глупо. Дазай не знает, как теперь относиться к Чуе. Вроде тот и не человек, но Дазай думает отчего-то иначе. Просто… Реально ли это — влюбиться в Смерть? Видимо, да… Нельзя так просто списать все эти чувства и эмоции на что-то другое. Томительное ожидание, радость, желание приласкать… Поцеловать. Снова. С того сумбурного поцелуя прошло три недели. Они продолжали общаться, но тему подобного обходили стороной. Не было неловкости. Была чёртова неопределённость, которая заставляла Дазая мучиться от собственных мыслей. Хотелось повторить, но этого не хотел Чуя. Вот точно. И потому нельзя решить иначе, ведь Накахара ругается и называет его дерьмом… А от этого уже становится больно, просто потому что сердце… Неприятно вздрагивало каждый раз, когда Чуя поносил Дазая. Наверное, это еще один симптом странной симпатии. И вот, самый обычный вечер. Как всегда — домашние задания, свет настольной лампы, мурчание Печеньки позади дивана… — Говорить будешь? — рыжий вздыхает, в упор смотря на Осаму. Тот медлит пару секунд. — Подойди. Я… — минутная пауза, насквозь пропитавшаяся неловкостью и смущением, — Я хочу… Снова. Осаму и не объясняет даже, чего хочет, а его понимают. Неожиданно на коленях начинает чувствоваться средняя тяжесть. Чужие ноги осторожно сплетаются с его собственными, и Дазай поражённо выдыхает. Чёрт… Но Чуя медлит. Он сперва просто ёрзает на коленях и к активным действиям приступает только после небольшого вопроса со стороны шатена. Чувствуется ещё и недоговорённость. — Всё хорошо? Чуя? — но его затыкают поспешным чмоком в губы. Дазай не понимает, отстраняя «друга» от себя, –Почему ты сегодня такой нервный? — Ну… — Накахара молчит, а потом в комнате раздаётся резкий звонок телефона. Осаму морщится, встаёт и берёт трубку. — Алло? Чуя в этот момент понимает, что сейчас ему конец. Горло сжимается, а губы начинают дрожать. — Господин Джун? Вы… А! Муж моей тети, да? — Дазай сперва улыбается, а потом хмурится, — Всмысле? Зачем номер моего счета, она же его знала, — долгие, мучительные минуты ожидания. Всего за пару секунд глаза Дазая становятся огромными от ужаса, а сам он бледнеет. — Как?.. Тоже?.. В глухой тишине комнаты отчетливо слышится звук разбитого телефона. — Я… Я всё объясню! — Чуя подрывается с места, и его голос сейчас почти визгливый и истеричный, — Осаму, пожалуйста, выслушай меня! Осаму не слышит. Он не хочет слышать. — Она… Умерла… — Дазай медленно поворачивается. Чуя замирает, не понимая, почему всё изменилось столь быстро. Раньше золотисто-шоколадная радужка казалась почти черной. –Умерла. Ха. Как и все мои родные… — Дазай! Послушай!!! — Чуя едва ли не падает на колени, — Я… — Всё объяснишь? — на бледных губах расцветает мёртвая и тусклая улыбка, –Нет. Мне ничего от тебя не нужно. — Дазай… — если бы было видно Чую… Он жалок. Он, Смерть, самое страшное в этом мире явление и существо, сейчас сидит на коленях перед человеком и глотает слезы. Отвратительное зрелище. — Она уже восемь лет больна раком, как думаешь, это разве можно так оставить? Ну… Ну ты знаешь эту болезнь! Она неизлечима! — Чуя кричит. Надрывно. Громко. Жалобно. — Что я мог сделать? Только прекратить её страдания! Всё! Почему ты так реагируешь, до этого же все было нормально! — Нормально?! — Дазай начинает смеяться, — Ты правда так считаешь? Да пошёл ты! — Осаму просто пинает воздух прямо там, где сидит Чуя. Последнему кажется, что только что пнули его самого. — Ты во всём виноват! Я из-за тебя всего лишился! Всех родных, всех перспектив на обыкновенную жизнь подростка! Это нормально?! — Да! И что?! Я тоже всего лишился, потому что меня выбрали, я не мог отказать! — Чуя тоже орёт, явно намекая на то, как получил в дар косу. — Иди нахуй, дрянь, — Дазай улыбается. Чуя замирает, — Я больше не твоя игрушка, ищи другую. — Ос… Осаму! — тот лишь отмахивается от жалкой попытки остановить его и идёт в ванную. Лезвия падают на кафельный пол, — Нет! Пожалуйста, нет! Осаму! Дазай только делает порез. И ещё один. И ещё. И так до тех пор, пока не теряет сознание. Чую трясёт, когда он бинтует чужие запястья. Кажется, вот только что там почти зажили прошлые шрамы, а сейчас уже появятся новые. Кажется, что совсем недавно они были почти друзьями, а сейчас… — Уйди… — едва разлепив губы, шепчет Дазай, — Просто… Уйди… Я… Ненавижу тебя, Смерть… Мир разрушился. Вот и весь финал. Руки убираются медленно. Неохотно. Мелкая дрожь исходит от невидимого тела. Чуя трясётся, как осиновый лист. Так… Больно. И холодно. Дазай совсем не ожидает того, что через несколько мгновений в его губы вопьются поцелуем. Скомканным, мокрым, холодным и полным глухой надежды. Чуя отстраняется почти сразу, как только руки Дазая отталкивают его. И никаких извинений не прозвучало и не прозвучит. Потому что их не примут. Становится тихо. Пусто. Как в квартире, так и в прогнившей душе Осаму. Он не плачет, не грустит — ему плевать. Или он просто делает вид, что плевать. Неважно. Печенька выползает из коридора и настойчиво трётся об ногу хозяина, требуя внимания. — Да. Пошли, покормлю тебя, обжора.

***

Сколько Хироцу себя помнил, ему нравилась его работа. Тихая, спокойная, без напряга. Он сам себе хозяин, делает, что хочет. Только ему ничего не хочется. Мутные и затхлые воды Стикса отражают его сгорбленную фигуру, облачённую в серый хитон. Он не меняет свою одежду уже несколько тысячелетий — ему это просто не нужно. Он не устаёт, не чувствует голода и ему абсолютно фиолетово на всё. Он никто иной, как перевозчик Харон или же Хироцу. — Ох, какие гости, — скрипучий старческий голос раздаётся в погребальной тишине пещеры. Мутные и сощуренные глазки цепко оглядывают фигуру невысокого паренька с косой в руке. Голос пропитан ядовитым сарказмом. — Соизволили дойти до меня, Ваша Честь? — Замолчи, — тихий и краткий ответ. Чуя склоняется над водой и смотрит на свое отражение, поражаясь. Хироцу чешет маленькую бородку и неуместно хмыкает. Он видел все Смерти, даже самую первую. Он помнил, как видел их умершие души уже после отказа. А ещё он помнит, что Накахара его недолюбливает и всячески избегает встреч. И характер у парнишки не сахар. Однако сейчас Чуя словно не слышит и не видит. Он аккуратно стаскивает излюбленные перчатки, трогает пальцами бледное чистое лицо, волосы. Взгляд акцентируется на покрасневших глазах. Как наркоман, ей-богу… С губами не лучше. Так как кровь у него не идёт, то это просто выглядит так, словно его покусали прям за мясо. — Что пришёл-то? — наконец выдыхает Хироцу после нескольких минут молчания, — Случилось чего? — обидчиво поджимает губы, а потом поражается, –Ты что, в стриптизёры записался? Чуя молча раздевается до пояса. Хрупкое, щуплое тело почти молочного цвета. Аккуратные соски. Никакого пресса или мышц. Жалкое зрелище. Хироцу смотрит на судорожно одевающегося парня, чешет бородку и вылезает из лодки, громко стеная и кряхтя. Чуя сдавленно хмыкнул, когда его силком усадили рядом с лодочником. — Ну так? — Влюбился, — всего одно слово, а сколько смысла. И сколько задорной радости в глазах Хироцу. И одновременно с этим тоски… — Давай уж, рассказывай… И Чуя рассказал. Всё, начиная от первого столкновения с этим негодным мальчишкой и заканчивая недавней ссорой. Он говорил без остановки, повторяясь десятки раз и неся порой наистраннейшую околесицу, но главное, что его слушали. Хироцу слишком много времени проводил в окружении немых душ, чтобы не быть внимательным. Чуя помнил, как удивился, когда увидел Дазая во второй раз. Обычно люди после встречи с ним умирали. Но только не Осаму — в этом парень убедился, когда хоронили мать шатена. Или как Накахара принёс ему на порог котёнка — убивать этих прелестных созданий Чуя не любил, а потому справедливо рассудил, что Осаму не будет против. И не прогадал — в отсутствие хозяина квартиры рыжий игрался с котом от скуки. А ещё он помнил, как дико орал на половину всего пустыря ночью после их первого нормального поцелуя. Люди думали, что у них во дворе завёлся монстр. А Чуя думал, что, блять, над ним издевается судьба. Чтобы он, самый главный ужас этого мира, зависел от человека?! Да запросто, почему бы и нет… Накахара сжимал кулаки и едва сдерживался от рыданий, когда история подошла к части с ссорой. Он не хотел. Но так надо было — женщина уже сама мечтала сдохнуть, только лишь бы не мучиться. И Чуя ей помог. А Дазай… «Иди нахуй, дрянь. Я больше не твоя игрушка, ищи другую». На голубые глаза набегают противные слезки, которые за секунду до падения смахиваются поношенным плащом. Дазай жил так, как раньше. Он снова прыгал с мостов, снова резал вены. Снова Чуя только наблюдал, чувствуя, как в груди что-то с громким треском рушится и разбивается. Только ночью, уже по старой привычке, Накахара приходил и творил всё, что вздумается. Целовал, гладил, разматывал и заматывал бинты, разрисовывал лицо маркером — Дазай спал слишком крепко, а Чуя был слишком напуган и одинок, чтобы прийти и извиниться. Да если было бы за что извиняться… Повисла тишина. Неподалёку противно шелестели души, нетерпеливо ожидающие своей отправки в иной мир. Чуя с интересом оглядывал их пустыми и тёмными глазами. — Невероятно… — вдруг выдал Хироцу. Накахара вздрогнул и обернулся, глядя на то, как лодочник снова почесывает коротенькую бородку, — Настолько сильно полюбил его? — Угу… — Жаль тебя мне, Смертушка, — горестно усмехнулся Рьюро, — Тут я тебе при всём желании не помогу. Люди — они такие, их не поймёшь… — Нет, ты можешь мне помочь, — Хироцу смешно приподнял серые брови, изображая удивление. Чуя поднялся, –Я… Я хочу, чтобы ты выпустил души… Рьюро выпал в осадок. Он смотрел на подростка и не понимал: тот шутит или он настолько любит некоего Дазая, что решился на столь опрометчивый шаг? Но, судя по взгляду, полному глухой и жалкой надежды… — Сколько? — буркнул лодочник, просто интересуясь. Он пока не согласился… — Десять… Хироцу подавился несуществующим воздухом. Чуя скромно шаркнул ножкой.

***

Дазай так и не понял, кто мог это написать, однако… Однако он сделал все, что говорилось в записке. «8 июня, в 20:30. В порту. Обязательно приди». Ну, он пришёл. И где? Записка была в портфеле. Обычный жёлтый листочек с простеньким узорчиком на полях. Никаких приписок, ничего не было. Но от скуки и любопытства Осаму соизволил прийти. Время уже было к девяти, а никого и ничего знакомого или удивительного нет. Или же… До парня внезапно дошло, что вокруг тихо. Ни криков чаек, не шума маленьких волн. Исчезли все звуки, включая гул города и гудки пароходов. Даже, казалось, ветер застыл. Зато внезапно боковым зрением парень уловил что-то чужеродное. Огромное пространство чуть поодаль просто исчезло. Там… Там, вместо части города и большого корабля с кусочком моря, теперь красовалась странного вида дверь. Тяжёлая, с резными кольцами и рельефными узорами по всей поверхности. Она словно была сделана из черной стали, матовой и новой. Что вообще происходит?.. — Осаму! Ну, Осаму, обернись! Мне надоело тебя звать! Что… Это… Это же… Луиза стояла и весело махала миниатюрной ручкой. Она… Выросла. Очки стали круглыми и большими. Волосы — короткими и даже светлыми, не так, как раньше. Девочка куталась в небольшую шаль телесного цвета, изредка придерживая алую юбку. — Осаму! Господи, что за лицо?! — Мэй недовольно ткнула друга пальчиком в нос, — И где радость нашей встречи? — Но… Но ты… Ты… — Знаю… — девочка сморщилась, — Не обращай внимания. Ты ведь рад меня видеть? Дазай? — Луиза-а-а-а… — парень буквально заревел, загребая подругу в объятия. Она казалась хрупкой и миниатюрной. Такой… Такой Луизой… — Да, да, — Олкотт и сама всхлипнула, вжимаясь в крепкую грудь друга. Так… Так тепло ей не было, кажется, ещё при жизни, — Не плачь… Я… Я!.. Девочка подняла взгляд. Очки запотели, глазищи красные, но держится из последних сил, пытаясь не разрыдаться. — Знаешь… Я не думала, что так сглуплю. Вроде пишу детективы, а на деле даже ртуть распознать не смогла! — она смешно топнула ножкой, — Но я рада, что тебе нравились мои работы. Я… Я… — Мэй… — парень втянул воздух, — Можно я опубликую твои работы? Ты не обидишься? — Нет! Я буду рада! Стану популярной и известной! А я… Можно тебя попросить об одной услуге? — Дазай кивнул, — Не сочти за глупость… Девочка робко потянулась к губам лучшего друга. Дазай не возражал, вот ни капли. Пусть она… Хоть там будет чуточку счастливее. Поцелуй вышел теплым и немного скомканным. Но приятным, потому что он дарил радость. Пусть это и не совсем по-дружески… — Будь счастлив! Не забывай! — Олкотт вытерла слезы и потянула дверь за ручку. Массивные ставни открываются на удивление легко. Образ Луизы растворяется на глазах. Но никакого чувства утраты. — Сынуль, привет, — мама… Такая… Красивая. Нежная, в потрясающем платье цвета вина. В уголках глаз и губ легкие морщинки, — Иди ко мне… Осаму с криком боли и счастья бросается в чужие объятия. Такие тёплые и любящие. — Я слышала всё, что ты говорил. Спасибо, солнышко, что не забыл старушку. — Какая… Старушка?! Ты прекрасна, мама! — Ну всё, хватит плакать… Давай, будь мужчиной… — Мизуки гладит мальчика по волосам, шепча слова утешения, — Будь сильным. Живи за всех нас, сынишка. — Да, не расклеивайся! — громкий голос отца, за которым следует лучшая в жизни картина: мама и папа обнимают друг друга и целуют. И обнимают сына. И они сейчас — дружная семья, в которой все хорошо, — Люблю тебя, дрыщавая скумбрия… Дазай смеётся. И одновременно с этим плачет до боли в глазах. — Мы уже простили друг друга. Не переживай, теперь нам никто не помешает. Да, дорогой? — мама берёт отца за руку, и в свете заходящего солнца Осаму видит аккуратные обручальные кольца. — Не думай, что я тебе рада, — после родителей из воздуха появляется Тоши. Она ворчливо скалится, но никакой злобы нет. Только напускное недовольство. А из-за спины у неё выглядывает маленький мальчишка с игрушечным корабликом. — Ты был бы хорошим братом, Осаму, — вдруг выдает любовница и вторая жена папы, — Прости за всё. — Я и не злился, — Осаму неловко обнимает женщину, та фыркает, но приобнимает в ответ, — Спасибо вам. Потом… Дедушка, обе тёти, его знакомый полицейский с улыбкой на лице. И со своей дружной семьей. Они так счастливы, что им позавидует любая земная пара. И Одасаку. — Ода! — Дазай почти сбивает друга с ног. Тот смеётся и фыркает, — Ты так вырос! Нечестно, почему я всё ещё ниже?! — Потому что ты глупенький капризуля, — Ода снова улыбается и щёлкает Дазая по носу. Он стал мужчиной. Плечи шире, волосы — длиннее, появилась редкая и немного колючая щетина. Только вот свой любимый бежевый пиджак Сакуноске так и не оставил. — Думаю, всё, — спустя пять коротких минут разговора говорит Ода, — Мне пора. — Ты опять… Уходишь? — Дазай кривит губы, пытаясь не заплакать. А потом глаза расширяются, когда его крепко обнимают и целуют в макушку. — Да. Но так надо, не переживай, — Одасаку нежно треплет его по взлохмаченным волосам, — У тебя всё будет хорошо. Просто живи так, как хочешь ты, а не как говорят другие. Давай, удачи, мелкий! Последний стук тяжёлой двери. Первым раздаётся сигнал парохода. Потом снова слышится шум прибоя, крики чаек и голоса людей неподалеку. Солнце продолжает свой путь. Осаму чувствует себя так, словно его только что выпустили из глубокого подземелья на цветущий луг. Слёзы счастья катятся по щекам, и он смотрит на закат так, словно только что родился. Хотя, судя по ощущениям, так оно и есть. В спину утыкается что-то холодное, трясущееся и до боли знакомое. Дазай поворачивается и смотрит на Чую. И видит его. Видит своего любимого Чую и самого дорогого Чую. — Прости меня, пожалуйста, — Дазай беспорядочно целует холодное лицо, с жадностью вдыхая аромат дождя. Чуя только подставляется, даже не рыпаясь. — Прости, я был не прав… Прости… — Ты счастлив? — тихо спрашивает Чуя, внимательно смотря на обескураженное лицо Осаму. Тот только что понял, чьих рук это дело. — Конечно… Чуя… Чуя, спасибо… — новая волна слёз, всхлипов и истерики. За этот вечер Дазай, кажется, выплакал годовую норму своих слез, — Я… Тихий и нежный поцелуй в губы прерывает бессвязную речь. — Всё хорошо, — немного отстраняясь, шепчет Накахара, — Теперь всё будет у нас хорошо… Так они стоят почти до самой ночи: рыдающий Дазай и грустный, усталый, но бесконечно довольный и гордый собой Чуя.