Bartender

Бар «Tipsy Toots» был действительно атмосферным местечком. Маленьким, но пригодным, с чистыми, оттертыми до блеска, столиками и удобными крепкими стульями, с прикрытыми местами для курящих и маленькими картинами разного содержания, закрывающими голые каменные стены и с растущими из этих стен изогнутыми, как знак вопроса, лампами, словно вуалью, закрытыми полупрозрачным зеленым абажуром. А уж какой неописуемо-классической выглядела роскошная барная стойка. Она была по-королевски массивной, из красного дерева, с красиво расставленными на барных шкафах бутылками спиртного, которые, в свою очередь, блистали притягательным дизайном и цветом и которые отражались от зеркальной стенки позади. Тут сбоку от выпивки стояло выполненное в стиле ретро коричнево-бежевое радио, из которого сегодня разливался изысканный ненавязчивый джаз. Напротив столешницы, словно перед алтарем, выстроились длинные темные деревянные стулья. От всего этого добра несильно пахло лакированным деревом и неплохим алкоголем и запах этот, чтобы подчеркнуть свою уникальность и принадлежность именно этому бару, не выходил дальше входной двери с оповещательным колокольчиком наверху. — Рюмашку бренди, — заказал Харви Буллок, удачно вписывающийся в общую атмосферу благодаря своей потрепанной, но стильной шляпе. — Ты на службе, Харви, — напомнил своему товарищу Джеймс Гордон, сидящий рядом со стаканом воды в руке. — Сейчас обед, Джим, — возразил Буллок слегка упрашивающим тоном. Однако напарник, вопреки пустым надеждам Харви, выражал лишь молчаливое осуждение. Раздосадованный полицейский махнул рукой, отменяя свой бренди и делая новый выбор. — Кружку пива, — сказал Буллок, передразнив Гордона гримасой уныния. Джеймс нахмурил брови, явно недовольный и новым выбором друга, но вслух возражать больше не стал. Бледная невысокая забавная барменша с жухлыми длинными рыжими волосами, заправленными за уши, вскинула брови и помедлив, бросила на парочку вопросительный взгляд с ненавязчивой профессиональной улыбкой, чтобы удостовериться, что это окончательный выбор. -… И пакет сушеных кальмаров, пожалуйста, — попросил Гордон с одной из своих вежливых улыбок, которые всегда казались натянутыми. Барменша, все еще улыбаясь, бросила ему короткий кивок, принявшись наполнять кружку Харви отборным пивом. Пока Буллок зачарованно разглядывал янтарный танец хмеля, заливавший чистую многогранную кружку, Джим внимательно изучал работницу, его создающую. Она была в барменской форме, под цвет, подходящий ламповому теплому окружению темно-коричневого дерева и красного искусственного камня, со смешным бантиком на шее, но ее внешность под щегольским костюмом, не соответствовала типичным рекламным постерам с сексуальными грудастыми барменшами, на них изображенными. И более того — девушка хоть и выглядела молодой и милой, но юность эта была поддета болезненностью и увяданием, характерными городу, в котором они жили. Все это создавало впечатление, что ее сюда взяли вовсе не для того, чтобы заманивать легко ведущихся на прелестные женские образы мужчин — отличный источник дохода для маленького, небогатого товаром, бара. Тут девушка поймала его взгляд, и в ее пустых больших темно-карих, мутных, глазах нарисовался вопрос. Джеймс на него не ответил и только лишь медленно, не сразу, отвел свой взгляд, таким образом показывая, что его не смутило, что его обнаружили, но и пялиться дальше он счел неприличным. Джим выдержал совсем короткую паузу, проведя пару мгновений в раздумьях, а затем обратился к напарнику. — Все никак не могу понять… — начал он внезапно, неловко подбирая слова, чем слегка застал завороженного Буллока врасплох. Последний бросил на напарника вопросительный взгляд. — Убийство на Рэдвью-Лэйн… — пояснил Гордон, — совсем недалеко от предыдущего места преступления и жертва тоже с не самой чистой биографией… Гордон короткими словами, но все равно имеющими значение для Буллока, понимавшего его с полуслова, тянул свой намек, смотря при этом в никуда достаточно внимательно, словно перед его голубыми глазами витали бумаги с материалами дела. Он и Харви пришли в этот бар прямо с места преступления на Рэдвью-Лэйн, улице, располагавшейся неподалеку. Дело было ничем особо непримечательным — в полдень случайный прохожий обнаружил растерзанный труп мужчины в годах. Харви опознал в этом мужчине известного своими приводами в полицию за буйное поведение алкоголика и мелкого барыгу. Джим же отметил ненависть и ярость, которые вложил преступник в свое злодеяние — на торсе мужчины не было живого места, а на одежде не было чистых от крови участков. Когда детективы прибыли, труп уже остыл. Странно, что его не нашли раньше, но не исключено, что те люди, которые действительно первыми обнаружили тело, пренебрегли гражданским долгом из страха и поспешили забыть страшную картину. И все бы ничего, но месяц назад, а за ним и еще три недели, были совершены похожие преступления, содеянные с ненавистью и гневом, в отношении Грегори Льюиса, оказавшегося педофилом и Шейна Киттса, после смерти которого открылась страшная правда о его нездоровой любви к родной младшей сестре. Первого нашли с превращенными в месиво гениталиями на Уэстроуд-Стрит, а второго с размозжённым в пыль черепом на окраине Шестой Авеню. Обе улицы располагались недалеко от Рэдвью-Лэйн. Гордон и Буллок исследовали каждую версию и, хотя жертвы и принимали активное участие в мелком темным бизнесе, кара настигла их из дома. Первого прикончила жена и мать их сломленной отцом-педофилом дочери. Второго — сама периодически насилованная им сестра. Обе женщины признались и все улики, тщательно выисканные полицейскими, указывали на чистосердечность и правдивость их признания. И, казалось бы, вот она мерзкая, блевотная, но обычная бытовуха, но Гордон, обладающий блестящей интуицией, все никак не мог успокоиться. И близкое соседство убийц и жертв, и очевидное отсутствие каких-либо связей между ними, и короткий период времени между преступлениями, и месть… Хоть это и слабые странности, они казались Джиму важными, если не играющими решающую роль в факте того, что эти преступления связаны каким-то скрытым от их глаз общим звеном. — Сейчас обед, Джим, — напоминая, почти заныл Харви, понимавший, что если его напарник сейчас нырнет в вереницу следовательских размышлений, то заслуженного отдыха ему, Буллоку, не видать. — Жмурика только увезли в морг, мы даже и близко не знаем обстоятельств его смерти! Посиди ты хоть час ровно!  — Ты не думаешь, что здесь что-то нечисто? — проигнорировал наставление Гордон, бросив короткий взгляд на друга. Харви почти залпом опустошил свою кружку. — Мне не платят за то, чтобы думать над работой в обед, старина! — в своей обычной невозмутимой манере заявил Буллок. — Два козла откинулись, преступницы живы, судьи сыты. Хэппи Энд! Тут нечего больше копать, такие дела тут сплошь да рядом! Эй, э… — Харви сощурился, бросив сосредоточенный взгляд на белый бейджик барменши, — Анни? Будь добра еще одну. — Сейчас только обед, Харви, — напомнил Джим, не желавший Буллоку напиться и вляпаться в неприятности в рабочие часы. Он понимал, что Буллок прекрасно и сам заметил эти странности, но сейчас Харви явно примешивал эмоции в расследование, не блистая особым энтузиазмом сажать за решетку того, кто избавил мир от внеочередного мусора. И бородатый полицейский был бы не прочь поймать преступника, но одно дело, когда одна бесчеловечная мразь избавляется от другой, другое дело, когда измученные домочадцы теперь обречены провести годы в колонии после систематических издевательств их жертв. И даже если что-то сестру, мать и нового преступника связывает, он не сильно хотел мешать этому источнику коли тот убирает виновников множества страданий. — Вы, значит, с Рэдвью-Лэйн, детективы? — впервые подала такой тонкий певуче-девчачий голос барменша Анни. Он прозвучал так неожиданно-звонко, когда, казалось бы, от человека с ее внешностью ожидаешь хрипотцы. — Уже известно, кто наш злодей, а? Этой кроткой парой предложений Анни разбила все произведенное ею первое впечатление о себе у Джима Гордона. Внешняя вялость была покрыта энергичностью тона, скромная выдержка — твердостью произносимой речи, предыдущая молчаливость, создающая впечатление неумения использования подходящих слов — четко определенной громкостью, не входящей в пределы фамильярности, звучностью тона и стилистикой речи, которая успевала углядываться в коротком вопросе: у девушки был свой собственный отработанный говор, она звучала позитивно-дружелюбно, притягивающе и смело. — Птичка нашептала, — пояснила свое знание Анни, сделав кивок в сторону радиоприемника, когда заставленные врасплох ее вторжением в их разговор детективы не ответили, — что нынче ходить по близлежащим улицам стало еще небезопаснее. — Мы не такие скоростные, — отстраненно ответил Буллок. Уж очень сильно ему не хотелось обсуждать работу в свободный от нее час. — Не беспокойтесь мэм. Мы его поймаем, — немного неловко произнес дежурную фразу Гордон. Ни тон его голоса ни выражение лица не выдавали никаких эмоций, и посему чтобы прозвучать хоть немного убедительно, Джеймс отвесил короткий заверяющий кивок, прежде чем перевел взгляд куда-нибудь еще, позабыв о внезапном прерывании барменшей его делового-дружеского диалога с Буллоком. — Когда вы беретесь за дело, — все равно ответила Анни ободряющим голосом, -… и-и вы, — дополнила она после короткой паузы заикнувшись, потому что чуть не забыла из вежливости похвалить и Буллока, на которого бросила подчеркивающий короткий взгляд, — я ни о чем не волнуюсь! Харви Буллок и Джеймс Гордон. Джеймс Гордон и Харви Буллок. Вы мелькаете по ТВ чаще любого известного телеведущего, господа! — Нда… автографы не раздаем… — пробубнил недовольный таким комплиментом Буллок, вытягивая очередного кальмара у Джима из его свежей покупки, и Гордон был с ним отчасти согласен. Телевидение оповещало и напрягало всякую нечисть вокруг об успешных изменениях, на которые вдохновил полицию Готэма Джеймс, что, порой, мешало двум напарникам подбираться к своим целям осторожно. Однако, в то же самое время телевидение новостями о Гордоне внушало надежду и веру обычным гражданам. Опять повисла тишина, но не похоже, чтоб Анни смутил недружелюбный ответ Буллока на ее живой комплимент. Джеймс, удостоверившись, что барменша не намеревается развивать беседу, потихоньку отвел от нее глаза, уставившись задумчивым взглядом на поверхность столешницы. Буллок знал этот взгляд — Джим снова прокручивает в голове старые дела, которые он уже связал в одно общее какое-то время назад. — Можно задать пару вопросов, Анни? — внезапно подал голос Гордон, вскинув глаза на маленькую барменшу. — Сейчас обед, Джим! — вклинился уже более настойчиво взывающий к благоразумию Харви, прежде чем Анни успела хотя бы раскрыть рот. — Ты сам придумал и сам поверил. Дела закрыты, у Готэма есть куда более серьезные проблемы, чем парочка убитых отбросов. Так не накручивай себя этим, дружище, и других не донимай, особенно в мой перерыв! Джеймс сдался, вернувшись к своим кальмарам, а Буллок пристально смотрел за ним, как мать за ребенком, желающая сама убедиться, что ее детище упитывает свой нелюбимый супчик, а не сливает его в горшки с растениями у нее за спиной. И Харви с прискорбием для самого себя видел, что его друг очень лениво и неохотно жует закуску, потому что вся работа его организма была направлена на интенсивные следовательские мыслительные процессы, занимающие собой весь разум, тем самым мешая мозгу получать жалобные сигналы неудовлетворенности от голодного желудка. — Я думаю Ли уже закончила со вскрытием, — наконец проговорил Гордон, так и оставивший свою руку теребить сушеный кальмаров хвостик. Затем он подскочил и направился к двери. — Джим?.. Ты куда намылился? — опешил Буллок. — Если все как я думаю, то у убитого наверняка могут быть родственники, над которыми он измывался. Если убийца не какой-нибудь конкурент, а один из них, то наверняка непрофессионал наследил, как и все предыдущие. Хочу узнать нашла ли Ли его следы, — объяснил Гордон как всегда громогласно и решительно. — Сейчас же обед, Джим! Джим? Черт! Буллок закопошился на месте, пытаясь поскорее извлечь из нужного кармана свой кошелек. Его пальцы неуклюже выудили задолженные Анни купюры и неловко бросили деньги на стол. — Спасибо за выпивку, солнце, — продемонстрировал свое кривое джентльменство Буллок, едва удерживающий себя от того, чтобы не вылететь следом за напарником в дверь, не удостоив барменшу и крупицей человеческой вежливости. — Я верю в вас, детективы! — бросила им вслед Анни, едва успев ответить таки рванувшемуся вслед за Гордоном Харви. Буллок в спешке переплатил, но Анни не стала задерживать преданного напарника Джеймса Гордона оповещением его о подобных мелочах. Все-таки Готэм прекрасен в своем энтузиазме. Он выглядит здоровее и крепче, когда он так воодушевлен своей страстью, и за ним хочется просто наблюдать, не мешая.

***

Если днем «Tipsy Toots» выглядел привлекательно, то темным вечером бар раскрывал свою атмосферу полностью, потому что пришло время зажигать цветастые лампы и подсветки, которые наполняли помещение разнообразными разноцветными неоновыми огоньками. Они оживляли малолюдную обстановку, плясали на стенах и насыщали своим собственным цветом выпивку в бутылках. И хотя вечером все в «Tipsy Toots» менялось, Анни, излучавшая располагающее к себе профессиональное радушие, оставалась прежней. Темные вечера ей нравились больше. Было что-то в них особенное, подходящее именно Готэму, что-то сравнимое с родной стихией. Город был окрашен в их цвета и днем. А еще в темноте вечера люди в баре выглядели более естественными, чем в свете дневных лучей. Возможно, потому что им больше не приходится держаться по-деловому в послерабочие часы и Анни слушала их откровения, которые может услышать только бармен. Готэмская полиция не знает столько темных тайн, сколько знает Анни. Сейчас она исподтишка с детским любопытством поглядывала на одну свою клиентку, которую причислила к постоянным вот уже некоторое время назад. У девушки были насыщенно-черные короткие волосы до плеч, красивые и уложенные так хорошо, что вряд ли даже самая ветреная погода могла бы справиться с этой укладкой. Посетительница то и дело заправляла их за уши, чтобы они не падали ей на глаза, уставленные на дно ее стопки с золотившейся в ней текилой. Все в чертах ее лица было привлекательным начиная с больших глаз, заканчивая чистой алебастровой кожей. Но именно в последнем упомянутом элементе было что-то не так — ее кожа действительно казалась гладкой и бледной, но бледность это была поражена нездоровым серым оттенком, а под глазами залегли черные тени, которых не смог спрятать даже тональный крем. Тело ее было утеплено закрытой одеждой в каком-то переизбытке. Ее красоту Анни сравнивала с красотой черной орхидеи, на которой изрядно потоптались. Барменша как-то расслышала в телефонном разговоре девушки, как ее назвали Дикси. Язык тела этой Дикси как и в прежние ее посещения бара выдавал закрытость и нерасположенность к каким бы то ни было взаимодействиям. Такие посетители для Анни не в новинку. Вот только запивающие депрессию покупатели обычно предпочитают взять бутылку и уйти к углам бара, подальше от беспокоящих их личное пространство незнакомцев, а Дикси единственная из посетителей сегодня сидела напротив барной стойки. «Будто хочет утешения», — думала Анни. Сдвинутые смоляные брови и подчеркнутые сжатой челюстью скулы выдавали испытываемый дискомфорт, а глаза то и дело бросали уничтожающие взгляды на ретро-радио, из которого сочилась нехарактерная для него современная музыка, а именно Мелани Мартинез — Dollhouse.

Places, places, get in your places Throw on your dress and put on your doll faces Everyone thinks that we're perfect Please don't let them look through the curtains

— Переключить? — заботливо поинтересовалась Анни, обрадовавшись первому хорошему поводу завести разговор с печальной незнакомкой. Дикси нервозно кивнула и Анни переключила станцию. Когда из приемника потекла тягучая музыка скрипки, клиентка заметно успокоилась. — Как чувствительно ты к музыке, человечество… — философски протянула Анни своим тонким голосом, — любая мелочь может возбудить в тебе неприятные ассоциации… Дикси немного опешила от этой фразы. —… Странная ты, — сказала она, неуверенная смотреть ли ей на барменшу или вернуться к разглядыванию дна опустевшей стопки. — Это часть моего очарования, — сообщила Анни, одарив клиентку хитрой улыбкой, — да будет тебе известно, мисси, люди сюда приходят в первую очередь не за выпивкой, а чтобы послушать меня. Я что-то вроде местной достопримечательности. — Она подмигнула брюнетке. Дикси в ответ ни то невесело хрюкнула ни то всхлипнула. Разговор не клеился и Анни продолжила: — Не хочешь рассказать, что за печаль тебя гложет? — спросила она, оперевшись на столешницу и при этом мягко покачиваясь, чтобы устроиться в принятой позе поудобнее. Этим она выдавала в языке своего тела свое ненавязчивое расположение. — Старина Анни обещает забрать тайну о ней с собой в могилу. Дикси медленно подняла на нее недружелюбный осторожный взгляд. —… Ты что, из этих мозгоправов? — Я бармен! — дружелюбно сообщила Анни. Барменша здорово владела своим голосом, контролируя его тон и громкость так, чтобы он произвел на Дикси положительное впечатление, при этом не отпугнув от его хозяйки. — Чуть дороже священника, чуть дешевле психотерапевта. Беру деньги только за «лекарства». — Ну тогда налей еще одну, — приказала Дикси и в ее тоне ясно угадывалась очевидная и дерзкая, почти враждебная попытка перевести тему. Анни дала ей знак, что заказ ее принят и поспешила исполнять его, но в карих глазах читалось упрямое нежелание сдаваться. «Ведь я же вижу» — думала она, — «что та часть этой девушки, которая хранит тайну, скоро надломится». — И все-таки подумай. — В задорном голосе Анни сквозило деликатное участие. — Исповедь, в отличие от выпивки, бесплатна, да и проку больше… — Не твое дело, ясно? — агрессивно и быстро выпалила Дикси. Анни пожала плечами и поджала губы. — Твое дело. Тут по радио заиграла песня Meg & Dia — Monster и Дикси переключила всю свою агрессию на нее. — Черт, что ж за день такой… — прошипела она себе под нос, а затем залпом выпила свой новый заказ, небрежно и грубо бросила на стол деньги, даже не пересчитав, и быстрыми шагами, сквозившими раздражением и гневом, удалилась вон из бара. «Чтобы скрыть свое нездоровое отличие от других, Готэм носит маски» — думала Анни, с улыбкой глядя ей вслед, — «но в баре они плохо держатся, как ни крути».