LI(f)E

Если он не ослеп, то солнце выжгло его глаза и вскинуло мертвое тело навзничь. И если он не оглох, то его уши расплавились и улитками потекли вниз. У этого мира не было лица, а вылепить его был не вправе никто из идущих рядом. Черные выжженные земли, одиночество печальных сосен — все это отражалось в крике журавля над головой, в песне жаворонка спряталось чужое сердце. Солдаты шагали и несли за собой и свое мертвое тело, и чье-то чужое, несли за собой груз своей памяти и боялись поднять глаза. Вход в главный город королевства Ким близился, ширился на горизонте, но у всех присутствующих было лишь тяжелое безумное сердце, у всех присутствующих на губах — послевкусие великой битвы. И только их предводитель, сам Мин Юнги, обязан был смотреть прямо, не опуская глаза и не падая вниз лицом, потому что у него не было права на слабость, потому что у него не было права на силу: в глазах остальных он обязан был казаться куклой, в глазах матерей — дьяволом. Если бы этот юноша с поднятым вверх взглядом смог бы сразу же закричать и выпустить из своей души запертые в клетку слова, он бы без раздумий заорал и пошел бы вдоль всей главной улицы, по раскаленным камням. И все боялись именно этого, боялись рассказать о том, что видели, о том, что встретили. Потому что нельзя описать словами огромные поля из трупов, нельзя описать чужое предсмертное дыхание. Не было слов ни для летописей, ни для книжек, ни для песен — одна только боль, в свинце запеченная да подаренная заморскому купцу в коллекцию. Идя сквозь этот лес, Мин мог думать только об одном: это небесам так нравится смотреть на разрушающиеся вселенные или это люди со своими нарциссами вместо глаз придумали себе такое развлечение? Это людям так нравится страдать и плакать на могилах? Это кто-то сверху указывает им направление? Юноша не мог найти ответа ни в глазах своих солдат, ни в сиянии берез. Битва была ужасающей и страшной, битва за соседние земли и кусок моря. На карте все это ничего и не стоило, на карте все казалось размером с орех, расколотый надвое, в жизни — это море криков. Солдаты оглохли, но продолжали идти. Вскоре земли столицы уже растирали их болезненные ноги своими плоскими камушками на дороге. Телег с трупами было больше, а по лицам всех идущих можно было точно сказать: битва окончена, но имя ей — поражение. Когда тяжелые врата размером с эгоизм всех вместе взятых духов наконец открылись, явив всему собравшемуся люду тревожную картину, закричали и женщины, и дети, и даже старые рыбаки у торга. Мин обязан был действовать точно и быстро, обязан был поднять высоко голову и торжественно шествовать по улице, но груз на его плечах и его спрятанные кровавые повязки не давали спокойно жить, замораживали, выжигали всю уверенность. Но он командир. Он лицо этого отряда. У него нет выбора. Юноша шел вперед, придавая уверенности и остальным, а люди смотрели и дивились, смотрели и ширились от ужаса: от многотысячной армии не осталось и сотни солдат. И у всех этих немногих в глазах читалось лишь это ледяное горе. Одна женщина выбежала и схватила Мина за руки, начиная выкрикивать имя своего сына этим ужасным материнским, этим страшным предсмертным, на что ей смогли лишь передать герб земель, снятый с груди солдата. Юнги помнил наизусть каждое имя, потому что каждый, кто выдвинул свою кандидатуру, имел право на память и на почести. Низко поклонившись женщине, полководец снова поднял стеклянные глазки и направился дальше, вдоль растянувшегося змеей торга. Мещане смотрели на оставленную позади женщину и пытались не видеть, как скелет ее выпрыгивает из тела и бежит с ужасающим ревом куда-то туда, на то поле, где ее сына разорвало на части копьем. И самым главным испытанием для Мина были детские глаза, полные полуночных звезд и рассветов. Были и те дети, что смотрели по-другому, смотрели со злостью и обидой, но мысль юноши касалась исключительно первых, ибо для них что ни война — праздник, что ни оружие — игрушка. Это дети, выросшие в семьях купцов или придворных, дети, не знающие ужасов войны и не представляющие всю чернь и всю болотность этого страшного понятия «патриотизм». Таким вот мальчишкам с деревянными мечами в руках Юнги постоянно старался посмотреть в глаза, что они увидели и поняли: битва не закаляет тебя, сражение не делает тебя сильнее. Все это лишь убивает твою веру в эту жизнь. Солдаты сзади тоже шли грустно, волоком тягая за собой тележки, битком набитые трупами. Солдаты умирали от жары и пытались закрывать свои лица даже от собственных рыдающих матерей. Над остатками армии царил траур, сущность их — под саваном, таким же черным, как и то выжженное ими поле и те сожженные дотла деревни. Юнги двигался вперед, наконец подходя к вратам своего короля. Конечно, никто кроме самого юноши не называл его таким высоким именем, но Ким Хосок — божество во плоти, Ким Хосок — спасение, поэтому полководец не мог не улыбнуться на одну единственную секунду, когда тень от грузных ворот накрыла его белоснежное лицо. Спрятавшись от всего мира на мгновение, юноша позволил себе расслабиться, но стоило только часовым наконец раскрыть перед ним двери во двор Великого дома, как улыбка сама уползла змейкой маленькой за пазуху, оставляя после себя только уродливый шрам вместе рта. Солдаты дальше идти не смели, поэтому замерли, продолжая держать натертые до крови руки на ручках тележек и не смея отпускать их, а их полководец повернулся, низко всем поклонился и взял подаренный королем меч. Подойдя ближе к высокому зданию, Мин замер: одинокая фигура Ким Хосока стояла прямо напротив солнца, отчего лик его казался совсем уж сказочным и призрачным. Король ожидал ответа. Юнги тяжело вздохнул и нехотя поднял вверх свой меч, но при этом опуская голову низко-низко, будто он не победу объявлял, а самое ужасное, самое кровавое поражение на свете. Король начал спускаться по ступеням, чтобы встретить своего дорогого названого брата и низко поклониться ему, а часовые начали зажигать огонь на воротах, подавая тем самым сигнал, чтобы по всем каменным стенам города пустили дракона из пламени. Один за другим начали загораться печальные огоньки, а люди, увидев их, радостно завизжали, заплакали: победа за землями Ким. — Что же ты голову повесил? — спросил король, подходя к своему драгоценному другу. — Словно соврал ты мне о победе, хотя не знаю, умеешь ли ты лгать вообще. — Умею, как и все люди, — ответил юноша и низко поклонился, — не могу я назвать это победой. — Отчего же? — Пока в Европе вовсю гуманизм развивается, а люди пытаются следовать учению Конфуция, мы же убиваем других. — Ну, друг мой, — он улыбнулся, — сила ведь человечества сейчас в крови и жадности, а в Европе ее даже больше, чем здесь. — Крови больше тут. Кажется, вся она на мне. Я убил совсем еще мальчика, не знаю даже, кто его посадил-то на коня этого, изверги явно. Обернувшись на солдат, полководец снова поклонился и вскинул рукой, отпуская всех и приказывая найти место для захоронений. Король же положил свою руку на плечо Юнги в слишком уж дружеском жесте и улыбнулся. И юноша знал: этот человек чистый, не такой, конечно, как его брат, но чистый, непорочный, словно вода талая в первый день весны. Вешними ручейками шел мужчина в облачении шелка и бархата, ступая по позолоченной кромке неба. Не объяснить ему, что такое война. Только один человек из этой семьи знал ее настоящую дефиницию — Мин Юнги. И Мин Юнги скорбел по своей невинности. — Больше не было митингующих территорий? — спросил Хосок, глядя на небо. — Не было, после битвы с Северными землями королевства Чон, кажется, все на той стороне спрятались от ужаса. И здесь тоже. — Но битва прошла, теперь ты можешь отдохнуть. — От памяти отдохнуть нельзя. Король только-только заступил на свою службу, поэтому сам еще не знал, о чем говорит, ведь еще сам ни разу не участвовал в битве настоящей, серьезной, где только и видишь, что реки крови и сгустки криков, закрученных в петлю на твоей шее. Они поднимались все дальше, все ближе ко дворцу, рядом с которым раскинулся высокий горный сад, словно вышедший из древнегреческих легенд. Лето во всю цвело и горело, выжигая жаркими фениксами изумрудные травы, но белоснежные нарциссы так и цвели около маленького домика в одну комнату, маленького домика, спрятанного от чужих глаз зарослями малинника. На общем фоне огромного дворца со своей внутренней площадью и золотыми колоннами все терялось, превращаясь в маленького невинно убитого жаворонка. Юнги смотрел на свой дом с печалью, зная, что он обязан вновь вернуться туда и снова просто ждать приказа, чтобы уйти на очередную битву, чтобы снова отрывать стариков от их родных мест, детей от родителей. Хорошо, что король Чон еще не знает, что это за ужасное чувство. В глубине своей ядовитой души юный полководец надеялся, что этот человек никогда не узнает вкус настоящей битвы. В сердцах Юнги с болью отрывал от себя пожелания настоящего счастья для этого человека, но вдруг одна мысль пронзила сердце юноши. — А где принц Сокджин? — встревоженно спросил он. — Давай ты сначала отдохнешь, а после я тебе отвечу. — Нет уж, я хочу знать сейчас. — С чего такой интерес к персоне принца? — Пожалуйста, ответь… Но король был не намерен тревожить чужое сердце так рано, поэтому привел его во дворец, чтобы и все чиновники, стоящие в кругу и злобно смотрящие на своего нового правителя, поклонились такому же ненавистному предводителю войска. Все эти люди — пережитки прошлого, пережитки того самого короля, что и развязал эту кровавую войну между землями Ким и землями Чон, поэтому отрастив свои бороды, щеки жирные и самолюбие на пять верст, они стояли и обжигающе смотрели на молодых людей, не признавая ни власти, ни силы стоящих перед ними. Только вот новый король этого не видел, поэтому искренне им улыбался, а Юнги видел все, поэтому склонил голову, чувствуя, как отчаяние выпадает из его сердца. — Спасибо за победу, — сказал один из чиновников и подошел к карте, снимая красные шелковые ленточки с ныне выжженной территории. — Тут не за что благодарить, — слегка грубовато ответил юноша и, гордо подняв голову, оставил это место и эти расписанные стены. У него была своя цель: найти принца. Ведь принц Сокджин — самое чистое создание на этой планете, не знающее ни одиночества, ни печали, ни боли. Пустой сосуд с частичками сладкого счастья. Юнги не мог не ловить каждый взгляд этого человека и восхищаться этой изящностью, грациозностью, не мог не склонять перед ним голову и падать на колени. И как только тиран смог взрастить на своей груди эту невинность? Вспоминая старого короля и его холодный взгляд, когда он произнес еще пятилетнему мальчику о смерти его родителей и без какого-либо зазрения совести бросил сына лучшего друга умирать в хижине около дворца, Юнги не мог поверить, что в нем могла жить такая искренняя любовь к своим близким. Но все это в прошлом, а о нем думать юный полководец не любил, поэтому собрался с силами и выбежал во внутренний двор, пытаясь найти своего принца, но находя лишь испуганных служанок. Насупившись, юноша подошел к ним и, вежливо поклонившись, строго спросил: — Где принц? — Вы же знаете, мы не имеем права говорить… — Мне повторить вопрос? Девушки сжались и прижали к себе руки, не дыша и не произнося ни слова. Они ему не ответят, потому что все еще боятся тех, кто находится в замке, потому что не знают еще, что их новый король не стал бы наказывать никого и никогда, а уж тем более своего названого брата, однако делать было нечего: Мин собрал свои слова и всю свою жестокость и ушел в сад, где принц всегда рисовал. Мольберт был — не было его хозяина. И только тяжелые сосны склонились и начали плакать. Красная вычурная беседка неприятно сияла вдали, а лотосовый пруд обнял землю и разросся, покорил ее всем своим телом, принимая уродливую неухоженную форму какого-то мертвого кролика. Юнги повернулся снова, но заметил лишь свой покосившийся дом. Солнце било прямо по старым ранам, попадая в самое сердце и будто бы нашептывая: «Убежало твое счастье снова». Юноша не хотел слушать ни эти плакучие ивы, ни хвои, ни травы, ни это журчанье воды, посему подошел к своей каморке и открыл старенькую дверцу, падая на землю и глядя на ползущего по паутине паука. И он шептал ему о чем-то плохом, о буре, но слушать совершенно не хотелось, поэтому он и закрыл свои уши, закрыл глаза и обратился к своему зверю в клетке — к своей душе, но та замолчала, забилась в истерике, словно та самая мать на площади. Дверь вновь открылась. Ее скрип заставил несчастного пробудиться и снова сузить зрачки на лике короля. Юный правитель осмотрелся и аккуратно присел на колени. В доме его названого брата не было ничего, кроме оружия и самодельной кровати из сена. Полководец жил как самый нищий крестьянин, несмотря на все свои богатства. Хосок не мог понять этого, но мог понять другое: этот юноша должен был стать монстром, ведь бывший король растил его именно таким, учил его страдать и убивать. Вот только монстром стал Сокджин. А Мин превратился в прекрасного жаворонка. — Не мог сказать во дворце, где принц, верно? — пробурчал юноша. — Верно, — ответил король, — не мог же я при тех людях признаться тебе. Если бы брат мой умер, так проще было, а сейчас совсем все перепуталось. — Где он? Надеюсь, не сбежал куда… — Сбежал, в том-то и суть, сбежал, гаденыш. Еще и так глупо сбежал: ни еды с собой не взял, ни карты, ни оружия. Забрал только кисти свои и пару чистых тканей, краски забрал из ракушек. — Почему с ним не было никакой охраны? — Потому что все солдаты ушли. Мой отец явно обезумел совсем, вот и отправил всех подальше от дворца. Я бы не поступил так, но, сам знаешь, что я мог ему сказать? Он же и умер даже не во сне и не в храме, а около карты этой чертовой, все просил у богов победы. — Разве можно у них такое просить? — Нет, нельзя, но разве ему закон небо? Разве кто-то ему был законом? Ты лучше всех знаешь о том, что он за человек. Он же выбросил тебя в лесу восьмилетнего, чтобы посмотреть, такой ли ты сильный, каким должен быть последний выходец семьи Мин! Он же совсем сумасшедший, что я мог ему сказать… — Оставим пустословие и чувства. Юноша скинул с себя старую одежду, оголяя белоснежное тело с засохшими пятнами крови юному правителю, но Хосок отвернулся: не мог он смотреть на этот шрам в виде полумесяца, которым его отец помечал талантливых детей и которых тренировал сам. На самом деле, он пытался убедить себя, что ему не нравилась диктатура короля, но с другой стороны, если бы из души его кто-то попытался достать раскаленную истину, то узнал бы: он завидовал. Ведь своих детей мужчина воспитал в любви и заботе, не отказывая им ни в чем. Юный полководец нацепил на себя простую крестьянскую одежду и поднял мешок с вещами, начиная без слов набивать его голодный желудок кинжалами и стрелами. Глаза короля удивленно расширились, а руки потянулись к плечам названого брата. — Стой, что ты собираешься делать? — Пойду и найду его. Думаю, я знаю, куда он мог убежать. — Слушай… Если он вернется во дворец, его объявят шпионом, даже если я скажу им, что принца похитили, мне никто не поверит! — Я не оставлю его там. Вдруг он в лесу один. Сокджин в лесу один, повторюсь. Если съедят сразу же. — Но… — Король, почему ты не хочешь найти своего брата? Потому что отец любил его больше всех и сейчас он как обуза, как балласт ненужный, верно? Юный правитель замер, стыдливо опуская глаза вниз, а юноша поднялся, схватил лук и снова вежливо поклонился. И королю хотелось бы сказать: «Хватит, не гонись за этим призраком прошлого, зачем тебе это ничтожество, убежавшее от собственного брата» — ни одно из этих слов не упало на землю и не выросло нарциссом, ни одно из этих слов не коснулось белоснежной кожи, но Юнги все выудил из одного только молчания. Опустившись перед королем на колени, он произнес: — Прошу у вас разрешение на отъезд при условии, что я вернусь при любой военной угрозе. — Я не разрешаю. — Тогда я уйду просто так и стану вашим предателем на словах. — Айщ, хватит! Не говори так! — он тяжело вздохнул и поднялся, — этот дурак причиняет слишком много хлопот. Я понимаю, что тебе было велено моим отцом защищать его, понимаю, тебя растили как его защитника, но ведь уйти отсюда было его решением! И… И он же совершенно ничего не хочет, только рисовать! Нельзя править, мечтая о таких невозможных вещах. Юнги кивнул, не желая слушать никакие доводы, не желая даже отдохнуть, кивнул и закрыл дверь своего дома, думая лишь о том, что обязан найти такого глупого принца пока он не увидел всю жестокость этого кровавого и страшного мира. Больше всего на свете ему хотелось сохранить эту невинность. Но это было эгоистичным желанием, ведь, по сути, юноша всего лишь хотел не терять эту частичку своей жизни, потому что без нее у него бы ничего не осталось. Сирота с талантом убивать — вот, кто такой Мин. Влюбленный в того, с кем никогда не сможет быть, — вот, кто такой Юнги.

***

Оказалось, что в реальном мире существует боль, а еще в реальном мире очень много страданий. Сокджин очень долго мечтал сбежать из дворца, так долго, что при этом глупом детском побеге сердце его бурлило и кипело, так сильно, что вот-вот, казалось, что еще чуть-чуть — солнце расправится, станет лужицей под ногами. И было так много, так много холодного света, что и не спать, и не есть не хотелось. Принц бежал в ночи, поэтому смог увидеть город только в сиянии полумесяца и звезд. Закинув их за пазуху, юноша умудрился незаметно пройтись по всем мостовым и, наконец, увидеть столицу, в которой так долго прожил в абсолютном неведении, в тишине диктатуры аристократического мира. Теперь он был свободен. Он был свободен, но что-то внутри трепетало от страха: он не знал, куда ему идти, лишь примерно представлял, где находится тот самый храм, путь к которому ему сама судьба проложила: имя его было созвучно названию школы монахов, где обучали рисовать, а обучал не кто попало, а сам Ким Намджун — самый известный художник во всей Азии, величие которого нельзя было бы затмить ни бурями, ни цунами, ни даже карой духов. К нему-то и должен был попасть юный принц, чтобы найти наконец свое место в этом мире. Это было сложно, ведь реальный мир не сказки, которую ему читали на ночь, реальный мир не иллюзия, он прямо здесь и сейчас, а слуг не было, не было брата и не было Юнги — его вечного маленького защитника (одни только небеса знают, как в таком хрупком теле родилась эта сила). Уже через несколько часов побега живот зарычал, словно зверь раненый, а сам юноша потерялся среди деревьев. И шел он смело, шел и не смотрел под ноги, потому что и не знал о существовании змей и болот. Вернее, знал, конечно, но натура принца угадывалась сразу же: в белых одеяниях он шагал по грязи, на его пальцах все еще были кольца. Наивный мальчик и подумать не мог, что существовали и разбойники, и кровожадные солдаты, и даже отвратительные чудовища в человеческих шкурах. Ведь в сказках этого не было. Жуткий лес сгущался, превращаясь в одну огромную пучину, словно какой-то монстр заглатывал живьем все вокруг, словно из мира все краски неожиданно ушли, убежали, умерли — все исчезло. Была только эта пустота. Холод ночи пробирал до самых косточек, а голодный желудок то и дело пытался вырваться наружу. Маленький прекрасный мир рушился, но ведь у Сокджина была такая огромная, такая сладкая мечта — он не мог предать ее и вернуться обратно, вернуться в место, где его осуждают за желание быть художником, где его картины выбрасывают и говорят, что этим не должны заниматься наследники таких огромных земель. Разве было хоть какое-то дело принцу, никогда не знавшему голод, что это такое? Разве знал, что такое смерть в снегах или болезни, вызванные из-за грязи? Собравшись с духом, юноша шел дальше, раздирая в кровь свои коленки, руки, даже щеки и вдруг замечая маленький огонек вдали. Облегченно выдохнув и обняв себя руками, глупый мальчик сразу же пошел туда, шумно пробираясь сквозь заросли шиповника, но замирая сразу же, как только свет от пламени озарил его красивое лицо: уродливые, грязные мужчины с покосившимися глазами занимались крайне странным делом. Двое из них держали молодую девушку, может, лет пятнадцати, держали и стояли, оголив свои телеса. Принц от удивления открыл рот и сделал шаг назад, когда его толкнули вперед. Сзади оказался еще один высокий незнакомец в крестьянском оборванном одеянии и с мечом на поясе. — А ты что у нас за гость такой? На духа лесного похож! — вскрикнул один из разбойников, бросая бездыханное тело девушки и подходя вплотную к юному принцу. Мужчина взял длинные шелковые волосы юноши и провел свою руку по всей их длине. Любой человек, выросший в лесу или на закрытых площадях, прекрасно знал, что такой прической мог обладать разве что сын купца или кто-то из знати, но уж точно не кто-то из соседних деревень. Но в полной мере осознание пришло после того, как незнакомец осмотрел руки стоящего перед ним глупого мальчика: нельзя же иметь настолько нежную кожу, таская мешки или вспахивая поля. — Кажется, нам попалась золотая рыбка, она еще и пришла к нам сама, вот же умора! И кто это ты у нас? Назови свое имя! Проглатывая язык, Сокджин пытался успокоить себя и все повторял в сердцах: «Ничего, они меня не обидят». Но вот только молчание разбойников раздражало, выбешивало, поэтому они тут же схватили своего сладкого гостя и кинули около костра, набрасываясь на нежное тело со своими грязными руками, начиная завязывать хрупкие запястья, губы нежнее лепестков цветов. Незнакомцы основательно взялись за дело: туго затянули веревки, отпихнули слабого мальчика в сторону и при нем же продолжили творить свои ужасы с бедной девушкой. Они причмокивали, словно пробовали самый вкусный деликатес, двигались и делали что-то еще, объяснение которому найти юный принц, не знающий ничего о реальном мире, найти в себе не мог. Вскоре девушка забилась и задрожала, словно ветряной колокольчик, но закричала так, как кричать могли только грома раскаты. И после ее тело, грязное и покрытое белой мутной слизью, отбросили в сторону. Один из разбойников достал свой ржавый меч и нанес ей удар прямо в сердце, отчего на лицо Сокджина попало несколько капель крови. Глаза мальчика расширились, потемнели от страха, он сам забился в углу, чувствуя, как его вселенная разрушается: в сказках никогда не был этого. Загудел страшный темный лес, завыл дикими зверями, над головой то и дело стали пролетать дикие хищные птицы. Так тревожно, что и небо нитями потянулось вниз, чтобы коснуться глупого принца и уничтожить его. Разбойники еще долго мучили бедную девушку, ровно до тех пор, пока та не перестала кричать, пока руки ее не ослабели и не потеряли силу вовсе. Юноша закрыл от страха глаза, а мужчины начали рыться у него в мешке, отбрасывая кисти и ткани. Вдруг один из них замер, с силой сжимая в руках уже разрисованный холст. — Мне кажется, это выходец Намджуна, — произнес он, заставляя других повернуться и одарить Сокджина озадаченным взглядом. — Ну точно он, вот паршивец! — Ты о том монахе, что ли? Который нам тогда всю охоту испортил? — Именно, о нем! — оскалился он. — Где вы еще видели монахов, которые так управляются с оружием? — Тогда давайте выкуп потребуем, пусть отдаст нам то, что отобрал! Они разразились от смеха и ту поблагодарили такого глупого мальчика, что попался им в руки, начиная весело плясать и прыгать вокруг костра, а сам Сокджин в это время умирал от страха, пытаясь вспомнить, было ли хоть что-то подобное хотя бы в одной из сказок, что читал ему отец. Все же реальный мир — черная рана, страшная змея и самый кошмарный сон. Юноша лежал в объятиях ночи и думал лишь о том, что его маленький защитник обязан найти его. Теперь принц хотел вернуться, но не туда, не в замок, он просто хотел спасения. Потому что в замке ему не было места.

***

— Говорю же вам, нечего тут у меня осматривать: чист я, чист! — возразил юноша, расставляя руки в стороны. — А раздевать себя не позволю! — Не позволишь — сами разденем, а со своими криками ты все больше и больше похож на человека из земли Чон! — крикнул солдат, замахиваясь рукой. — Что за глупости? Я приехал на турнир. — Нам разорвать на тебе рубаху, чтобы ты наконец показал себя? Юноша вздохнул и отвернулся в другую сторону, не желая подчиняться солдатам. Он скрестил на груди руки и забыл свое настоящее имя, забыл даже свою настоящую манеру речи. Солдаты недовольно смотрели на него, а когда терпение их лопнуло, схватились за руки незнакомца и начали валить его на землю — силы не хватило. Но вдруг плеч одного из военных коснулись изящные тонкие руки, а после из-за его спины показался лик прекрасного юноши с удивительными алыми глазами, ни на что непохожей белой кожей и удивительным цветом волос. Среди черноты и грязи этого места этот незнакомец казался настоящим чудом, словно облако упало на этот маленький порт столицы земель Ким. Маленькое облачко снова убрало руки и уже показалось среди высоких солдат впереди, засияло своей улыбкой пухлых, похожих на бутон розы, губ. Юноша облизнулся и улыбнулся, становясь перед нарушителем спокойствия и вдруг говоря: — Вы ведь только вернулись с войны, верно? Он сказал это и, словно ветром влекомый, придвинулся близко-близко к одному из них, буквально кладя свои нежные руки на обмундирование солдата и заглядывая ему в глаза. И как здесь не утонуть, когда некто столь чудесный озаряет тебя добрым сладким чадом? Когда дыхание его совсем близко? Этот человек умел пользоваться своей внешностью, поэтому тут же завел новые речи, отводя их внимание от докучающего незнакомца. — Тогда вы обязаны посмотреть наше выступление, пойдемте скорее! Юноша за руки повел одного, а другие, словно марионетки, быстро присоединились к этому шествию до рыночной площади, где уже добрался круг, где косууже начал свою безумную игру на барабанах. В качестве музыканта сидел какой-то старик и точно совершенно не видел из-за нависших вежд и свой инструмент, и толпу, празднующую победу на митингующих землях Чон. А незнакомец, до которого как раз-таки и пытались достучаться солдаты, под общий хохот и веселье незаметно скрылся в толпе, продолжая внимательно смотреть на своего спасителя в лице странного юноши с удивительными алыми глазками. Представление началось. Маленькое облачко вышел на середину круга и изящно поклонился всем, игриво махая веером, словно хотел забрать души всех присутствующих себе. На рыночной площади столицы всегда было шумно, но неожиданно наступила тишина, а в ней прорезался тонкий голосок причудливого неба. Старый косу вознес над барабаном свою руку и начал отбивать ритм, тревожный, словно буря подступала к городу, словно сама мессия опускалась на холодное отчаяние столицы. Сориккун тут же замер, оглядывая серьезным взглядом каждого, особенно детей, таких счастливых и невинных. Он начал рассказывать страшную историю о том, как из моря вышел голубой дракон и попытался завладеть всем, чем царила земля: рудой, железом, травами. Только вот было еще кое-что. Были чувства, назначение которым ясно всем, но хранить которые на полочках дворца невозможно. И опечалился дракон, начал плакать, превращая сушу в океан, а океан — в пустыни. И так умерла вся земля, но родилось солнце. И люди замерли, слушая, как тревожно рассказывает все юный певец, как он изящно машет руками и превращает свой платок в волны. И даже корабли, вдали идущие, казалось, замерли, слушая тревожный рассказ. И взбудораженными сердцами питалось море, утопая в рассвете. Косу забил в барабан сильнее, словно предсказывая конец истории, но вдруг голос, чистый, сотканный из шелка, перебил тревожные звуки инструмента, а сам сориккун элегантно повернулся и улыбнулся, начиная рассказывать и вторую часть: о том, как любовь высушила любые океаны, потому что любовь — золото, а печаль — проклятие. И люди возрадовались, радостно закричали, заплясали вместе с голосом, обернувшимся вокруг слушающих. У юноши больше не было времени, чтобы смотреть на представление, тем более его могли снова поймать солдаты, поэтому он, натянув капюшон на голову, помчался дальше со своими продуктами, прямо к кузне, где его уже ждал мастер с распростертыми объятиями. Мужчина тут же забрал у своего юного помощника мешок с рисом и улыбнулся, кладя свои руки ему на плечи: — Отлично, Чонгук, теперь мы точно сможем устроить для тебя праздник! — Конечно, — лукаво улыбнулся он.