LI(f)E

Для горящего сердца найти слова несложно, но для того, что остыло, того, что испортилось, было только одно единое и холодное «прощай». И хотелось бы сказать Тэхену эти надетые друг на друга жемчужинами буквы, да только внутри — пустота, внутри — одиночество. И все это так горело, что и не потушишь уже ни игрой перед людом, ни даже самыми уродливыми руками не закроешь эту рану. Юноша шествовал в своем странствии вдоль дорожек, усыпанных лобелиями, шествовал и проклинал свою фамилию, а за ним — тысячелетия истории, за ним — мягкая кромка неба. Ким Тэхен — историю его семьи знало много лиц, однако все они — пустая глиняная масса, из которой можно вылепить, которую можно разделать на сотни частей и создать еще сотню иных, а вот лицо этого юноши — камень подводный, опущенный на самое дно океана, где обитали извечные моллюски и киты. За плечами виднелся огромный семейный особняк в девяносто девять кан. И все это монстром вдали поедало его душу, словно тот безликий лесной дух, для которого в деревнях специально выращивали детей, дабы принести их в жертву. Тэхен чувствовал себя точно таким же ребенком, которого выкормили и вырастили только лишь затем, чтобы отдать на убой, как последнюю свинью. А этот особняк все стоял и смотрел на него глазами парафиновыми, мечтая схватить блудного сына и навсегда запереть его в клетке политических игр. Еще недавно беснующиеся, сейчас часы показывали ровно десять утра, а в десять утра в этом доме положено созывать всю семью и вкушать приготовленную крестьянами ежу, однако сегодня, когда солнце так неудачно совпало с луной, в этом месте был назначен великий праздник — совершеннолетие младшего из сыновей господина. И этого самого сына в шутку за спиной называли «актеришка», говорили ему языками змеиными «дурачок», хлопали по голове и не слушали. Тэхен чувствовал себя разбойником в собственном жилище, потому что сидел за огромным столом перед этими разноцветными блюдами и людьми с потухшими глазами, а за него уже все решалось. Были бы они в Европе какой, так уже бы срубили ему голову, но в семье с настоящими монгольскими традициями и даже монгольским диалектом, червем въевшимся в уста, так не поступали — свою жертву охотники любили долго гонять по кругу и изматывать, делать ее беспомощной и слабой, чтобы она сама возжелала вкусить сладостной смерти. Вот только Тэхен такого бы никогда не пожелал, но там, на этом празднике, он низко склонил голову и сидел, одиноко разглядывая свои длинные изящные пальцы. — Ну что, пойдешь в стражу к королю, пойдешь в его новый набор, он же и не подумает спросить, из какой ты семьи, — сказал тогда отец, замечая безразличный взгляд сына, — а потом и на войну, хоть станешь настоящим мужчиной, нечего люд веселить. Горло прожгла обида. Юноша лишь отмахнулся, ничего не говоря, но мужчина и без слов понял, что ничего из вышесказанного этот человек не собирался выполнять. И тогда разразилась буря сразу же в двух сердцах: у младшего — градом посыпались невыплаканные слезы, у старшего — злость расцвела прямо в мышцах. И отец семейства поднялся, стукнул тогда кулаком, начиная высказываться самыми грубыми словами в отношении собственного сына. И Тэхен не знал, что ему ответить, потому что ничего из того, что он мог бы сказать, не имело бы смысла: господин не стал бы слушать. И только теперь, идя вдоль этих цветочных долин, хотелось сказать очень многое, хотелось схватить эту выложенную рядами рыбу со стола и швырнуть ее жирное тело прямо в эту бесчестную морду, но тогда бы его точно изгнали из семьи. Сейчас все просто разочарованы. Там, на празднике бесчестья, мужчина, закончив свою подобную грозе речь, опустился снова на пол и стал жадно проглатывать и теленка, и уток, и сердце юного актера, попутно вызывая у всего семейства смех, чтобы за ним спрятаться. И все смеялись, абсолютно все, смеялись над Тэхеном, не позволяя тому и вздохнуть, потому что нельзя было дышать в месте, где никто тебе не рад. Юноша погружался в одиночество в людной комнате в огромном доме и мечтал просто убежать. Но ему и этого сделать не позволили. — Раз ты паяц, — снова начал красный от смеха мужчина, — а идти воевать не хочешь, так покажи нам, что делать умеешь! Все вокруг говорят, что ты самый известный актер этих земель, а я в тебе таланта и за версту не вижу! Ну же, покажи нам свое выступление! Сейчас, среди голубой россыпи, Тэхен мечтал никогда-никогда не поддаваться и никогда и ни за что не позволять им управлять собой, не позволять себе выступать, потому что не было у него в жизни еще большего позора. Но в тот момент он знал, что сможет всем показать свой талант, сможет убедить всю семью, что не зря он так много и так упорно занимался этим, что он непросто марионетка, что дело его — искусство, а не война. И пусть даже слова могут развязать эту самую войну, ведь они также могут и утолить чужую боль. Ведь если в его душе самые прекрасные белоснежные голуби, почему он должен убивать их собственноручно? И вовсе не должен. И тогда он, глупец, поднялся и начал свое выступление. И пусть не было косу — ему и не нужно, — пусть не было солнца, юноша сразу же перевоплотился в самое прекрасное и самое хрупкое создание, стал настоящим цветком. Природа безмолвна, но люди придумали ей язык. И актер взял на свое сердце эту ношу: нести чужой зов и чужую песню. Тэхен склонился к самой земле, повернувшись к родителям спиной, склонился и начал свою печальную песню: — Ты говоришь, что нет любви во мне, — шепотом пропел он, поднимая уставшие глазки на своего призрака. И не замер пир, не прекратилось побоище. Мужчина жадно чавкал, а кожица поросенка, прокусанная этим человеком, расплескивала повсюду жир. И у каждого были эти жирные, запачканные губы и руки грязные в масляной жиже, а братья, до этого молчавшие как воды в рот набрав, резко заговорили о далеких землях Чон, где они растлевали девочек и где самые лучшие закрепощенные, где и рассветы другие, ведь там не осталось ничего, кроме сожженных земель. И говорили они и про Мин Юнги, глупо пытавшегося сохранить жизнь всем, кого встречал. И никто не смотрел на актера. — Но разве я, ведя войну с тобою, — снова пропел он, протягивая вперед руки, — не на твоей воюю стороне и не сдаю оружия без боя? Тэхен поднялся, прижимая к себе в танце призрака и нашептывая ему низким голосом обо всем, что творилось в его тревожном сердце. И он резко поднял руки к небу и отмахнулся от призрачного возлюбленного, словно от огня неизбежного. Юноша свалился обратно на колени и сделал реверанс, останавливаясь у самых ног этого безжалостного духа, выдуманного, пришедшего из его детских мечтаний. Актер закрыл лицо руками, скрывая слезы, но вдруг поднялся, лицо его стало грозным, стало напоминать грозу в самые страшные холодные лета. — Вступал ли я в союз с твоим врагом, — спросил он твердо, поворачивая к себе призрака и заглядывая ему в глаза, — люблю ли тех, кого ты ненавидишь? Сердце разбилось в грудной клетке, опадая лепестками на самое дно памяти. И юноша схватился за пустоту слева и сжал одежды, глядя глазами-айсбергами на это одиночество. А в это время за столом — холодное безразличие. В это время господин сжирал уже второго запеченного поросенка, заедал его помидорами, оборачивал сущность свою в капусту и все это покрывал отрыжкой из самого горла. И руки его, грязные, жирные, вздутые, так и шастали, словно те карманники, шастали по своему же столу и жадно выхватывали из рук собственных родственников, запихивая в этот проклятый рот. — И разве не виню себя кругом, — пропел юноша, — когда меня напрасно ты обидишь? И здесь он остановился, оглядываясь и не замечая ничего, за что можно было бы зацепиться: только это безумное безразличие. И что бы он ни делал, как бы прекрасно ни пел, как бы чувственно ни танцевал, все это теряло смысл, окрашиваясь в горький винный. На него даже никто не смотрел, лишь хватали жадно со стола еду и набивали свои животы, чавкая и причмокивая, даже не смакуя, лишь бессмысленно пожирая мясо и дразня стоящих у дверей тощих крестьян. Тэхен прошептал: — Какой заслугой я горжусь своей, чтобы считать позором униженье? Прошептал и остановился, глядя болезненно на каждого по отдельности и на всех в целом, но точно зная: всем наплевать. Его отец, дабы еще больше унизить сына, даже ничего не сказал в ответ, лишь рукой показывая на его место за самым низким столом. За окном разыгрался ветер, разбивая колокольчики и волнуя природу. Призрачная надежда на признание испарилась, поэтому юноша лишь проглотил свою горящую синим пламенем обиду и попытался гордо уйти, но и здесь потерпел неудачу: его снова никто не заметил. И пусть это был его праздник, пусть это он должен был улыбаться и веселиться, сейчас он шествовал вдоль цветочных полян. Такой вот парад унижения. Сердце так резко болело, что Тэхен начал задыхаться, хватаясь за него и пытаясь сдержать слезы. Он не воин. Он не чиновник. Он актер, которого полюбили все, кроме его собственной семьи. К черту талант, к черту желания. Юноша решил, что ему нет в этом мире места и по глупости своей свернул прямо в сладостный плен цветов, чтобы подойти к реке и попытаться утопиться. Многие сейчас умирают, все знают: человеческая жизнь ничего не стоит. Так зачем же ее ему сохранять? Тэхен шел, обмазанный жиром, стекающим с губ родителей, шел к самому берегу быстрой реки. В своей монгольской манере он хотел умереть с криком, словно сокол, поэтому и выбрал для своей цели выступ. Если бы он вот так вот умер, небо бы не разбилось и не раскололось на части, никто бы не пострадал, мир бы не лишился своей частички. И никто бы даже по нему не скучал. Задумавшись над этим, юный актер присел под грушу и прижался к ее тонкому стволу, закрывая глаза. Ветер разносил его заплетенные в длинную косу волосы. Погрузившись во тьму собственного сознание, он не сразу же услышал этот жалобный плач и грубую мужскую ругань, но, выйдя из транса своей же печали, Тэхен широко открыл глаза и встревоженно осмотрелся, прячась в листьях осоки и пытаясь найти источник этого шума. Громкое журчание воды перебивало их, смешивалось с грязными словами разъяренных мужчин. Юноша осторожно продвинулся чуть дальше, продолжая прятаться в высокой траве. И вдруг глаза, словно умалишенные, расширились, превратились в две ямы с самыми настоящими звездами. Юный актер прижал траву к земле и попытался сфокусироваться на открывшейся ему картине: несколько мужчин с татуировками поверх спин и храмами на лысых головах избивали несчастного юношу в красном крестьянском одеянии. Испугавшись, Тэхен трусливо поджал хвостик, понимая, что он не сможет позвать стражу из-за того, что избивали эти люди крестьянское дитя, но и оставить его просто так он тоже не мог, поэтому он решил поступить глупо и опрометчиво. Юноша собрал несколько речных камней и начал швырять их в разбойников, чтобы привлечь их внимание, но ни один кусочек отколовшейся некогда горы, не попал в цель, лишь взбудоражил воду. Начиная трястись от страха, юный актер снова спрятался в траву, трусливо наблюдая за тем, как огромные коренастые мужчины избивают ногами бедного мальчика, как на их грязных пятках остается кровавый след, а сам несчастный уже даже перестал двигаться, лишь тяжело дышал. У Тэхена на глазах навернулись слезы, он обнял себя от страха, проклиная себя за трусость, но продолжая лишь слушать эти чужие рыдания. — Ай, хватит, кажется, он уже дух испустил, — сказал один из разбойников, тяжело вздыхая и сплевывая, — будет знать, как дурить людей честных. — Ладно, пойдем, пусть тут сам разбирается, что людину убивать, мало ли кто заметит, — ответил другой и отошел на пару шагов от своей жертвы, — здесь ведь никого быть не может? — Да нет, зачем тут кому-то быть? Вон только дом тот, но из такого дома без стражи никто бы не вышел, а я никого не вижу. — Пойдем скорее, у меня какое-то странное чувство, словно смотрит кто, — мужчина развернулся и стал пробираться к дороге сквозь заросли, — а этот малец еще жив? — Да, дышит, оправится и, может, поумнеет. А ежели не поумнеет, так убьем. Вскоре разбойники скрылись, а их темные фигурки и голоса хриплые и вовсе потерялись в тишине леса. И были только это вод журчанье да песня жаворонка где-то в облаках. Тэхен снова осторожно раздвинул осоку руками и, убедившись, что они остались наедине с этим несчастным, осторожно пролез на самый берег и, подобрав одежды, быстро перебрался по столетним камням на другую часть берега, где и лежал незнакомец, а за ним — сложившиеся в трон акониты. Юный актер осторожно присел рядом и вдруг замер, не решаясь даже вздохнуть. Перед ним лежал тот самый юноша, позволивший себе танцевать с ним на площади, тот самый юноша, что так бесцеремонно и так нужно влез в его выступление, поломав все традиции этого жанра, но создав новую невероятную картину этого мира. Тэхен словно стоял рядом с божеством, с каждой секундой становившегося все краше и слаще. Осторожно придвинувшись и разрешая себе приглядеться, сердце снова быстро забилось, разбивая грудную клетку вдребезги: никого красивее он еще не видел. Белоснежный бархат в сиянии коротких снежных волос, закрывающих чело так, как сам мороз укутать бы землю не смог. И на всем этом молочном раздолье — пухлые губы, словно аккуратно выложенное на рисовую бумагу вишневое варенье, седые ресницы, собранные в две пушистые полянки над глазками, водопадом спадающих нос. И все это не что иное, как красота, имя которой юный актер не мог знать. Трогать было страшно, страшно было смотреть — вдруг все это тот самый призрак, мираж. Но это был настоящий человек из крови и плоти, тяжело дышащий и с ссадинами по всему телу, на его белоснежном личике — огромная рана от уха и до щеки, а из раны — алые ручьи. Неожиданно такие же алые глазки едва показались из-за вежд, фокусируясь на лике актера. Тэхен уже было хотел покинуть этого человека, испугавшись, но маленькие тонкие ручки неожиданно нежно взялись за его запястье, а пухлые губы приоткрылись, из них вырвался тот самый медовый голос: — Умоляю вас, не оставляйте меня одного. И как здесь откажешь? Как откажешь, когда на тебя смотрит сама вселенная, болезненно ласково и тепло, словно признавая тебя величайшим из своих существ? Тэхен знал лишь одно: он не видел никого красивее в этом мире. И не видел еще никого столь хрупкого и беззащитного. Словно самый редкий цветок, юноша лежал, истекая кровью, а юный актер не мог поверить в то, что даже двинуться он не может из-за хватки этих слабых рук. Невольно юноша поддался, придвинулся и позволил маленьким пальцам переплестись с его изящными и тонкими стеблями, словно безвольно позволяя другому человеку врасти в себя самого. А дальше — слепота. — Только не покидайте меня.

***

И снова провал. Тело свалилось на землю, в песчаное бессмертие, сердце налилось свинцом. У юноши подкашивались ноги, но, вставив меч в землю и поднявшись обратно, он вновь поднял его, вновь начал эту безжалостную битву. Толпа умирала со смеху, глядя на это жалкое тельце, рассматривая идущую носом кровь и продолжая разливаться желчью. Всем было жалко этого глупого ребенка, готового расстроиться в любую секунду, вот только сам Чонгук не собирался сдаваться. Он стоял так, как и полагается стоять воину, держался так, как держаться должен настоящий сын короля. И больше путник не собирался падать на колени. Собравшись с силами, он вытащил меч из земли и вновь бездумно побежал на великана, но тот лишь улыбнулся и ловко увернулся от удара, хватая этого глупца за шею и поднимая его вверх. — Смелости тебе не занимать, да только за ней должна быть сила, а ее у тебя нет и в помине, — улыбнулся асилок, — вот ведь идиот. Мужчина откинул юношу в сторону, буквально выбрасывая за арену, заставляя людей рассмеяться еще сильнее. Но только вот Чонгуку было не до смеха: он не нанес ни одного серьезного удара этому человеку, он буквально ничего не смог сделать за два часа этой бессмысленной и глупой битвы. Чувствуя себя униженным, он все же не мог просто взять и сдаться. Как настоящий воин, он сам еле-еле дополз до выступа и сбросил свое тело в эту песчаную бездну, тяжело вздыхая и садясь на колени, чтобы показать: он готов сражаться и дальше. Дабы отдать дань этим стараниям и верности своему делу, великан подошел к нему, отбросил свое оружие и начал избивать несчастного кулаками до тех пор, пока тело противника не стало ватным, не стало подобно выброшенным на берег медузам. Даже улыбаться не хотелось. И никому не хотелось смеяться. Асилок поднял это безжизненное тело и лично отнес его подальше от бандитского мира, чтобы никто его не посмел обворовать. Усадив свою жертву под сакурой, мужчина положил рядом с ним свой собственный меч: заслужил, подлец. Сплюнув и спрятав тяжелое сердце, великан вернулся и продолжил свои безжалостные бои, вспоминая лишь эти черные, словно смоль, глаза и видя в них только настоящую честь и достоинство. Чонгук очнулся только через несколько часов, еле-еле поднимая свое тело и становясь в свой полный рост. Пусть он и проиграл, он не сдавался, пусть он и не смог победить сейчас, он верил, что эти раны только помогут ему стать сильнее. Заметив чужой меч рядом со своим, путник не смог сдержать улыбки и вставил оба в свои ножницы, но двинуться не смог — боль во всем теле поразила его ноги, они предательски затряслись, и юный воин снова свалился на землю лицом в грязь. — Черт, — выругался он и выплюнул комок уже свернувшейся крови, снова вставая и держась за ствол дерева. Сделав несколько неуверенных шагов, юноша обернулся к раскинувшемуся вдали морю и увидел корабль земель Чон, некогда стоящий прямо около замка на королевском перроне. Раньше его использовали для перевозок сокровищ, теперь — для пленных и митингующих, чтобы посадить их в тюрьму. Никто даже не знал о существовании Чон Чонгука, поэтому никто его не искал, а путь самого принца до тех, кто не боялся бы возразить, слишком далек, чтобы так рисковать. Теперь он слабый и никчемный призрак. Солнце начало медленно плавиться в теплом океане, позволяя небу раскраснеться от горя и заплакать где-то вдали. Путник решил, что больше он не может медлить, поэтому, сквозь боль во всем теле, он все же поднялся и поплелся дальше в лес, замечая солдат и падая в высокую траву, зажимая свой рот, чтобы и звука не произнести. Заметив странное шевеление, один из военных сначала решил подойти и проверить, но второй его остановил и пьяно улыбнулся: — Слушай, король такой идиот, разве ему не все равно? Зачем нам заниматься этой ерундой? — Ну… Он все же наш король… — Ты знаешь, что он выкинул вообще? Он всю прислугу разогнал, думаешь, он владеет мечом? Видел я его в бою! Смех такой, ему бы в актеры! — Да ладно, — удивился солдат, — неужели все настолько плохо? — Король умер слишком рано, видимо, не успел воспитать себе преемника, раз один его сын сбежал куда-то, а второй не править не умеет, ни сражаться. Даже на битве последней за него опять Мин Юнги сражался! — Ну, понятное дело, он же какой-то блаженный, — он скривился, — я даже ни разу не увидел на его лице эмоций! Очевидно, у него какой-то с демонами договор! Они забрали его сердце, а взамен подарили эту силу, не иначе. — И то верно, — солдат улыбнулся и кивнул, хватая друга за плечо и уводя к стене на очередную пирушку, коими в последнее все военные баловались по самые не хочу. Чонгук улыбнулся ржавым полумесяцем, улыбнулся и отошел подальше от чужих глаз, находя для себя девственную полянку и начиная мысленно убеждать свое тело в том, что боли чувствовать оно не должно. И оно не должно: юноша сделает все для этого. Превозмогая себя, путник пробрался к лозе и, срезав ее длинные косы, сделал из них настоящий кнут, а после разделся догола и начал избивать сам себя, пытаясь не издать ни единого звука: пусть он лучше умрет, чем с позором закончит свою тренировку на смелость. Он был обязан перестать бояться последствий, потому что у него была одно единственная цель. Цель — свергнуть короля, чей род убил его отца и забрал его законные земли, выбросив его из собственного дома и подвесив отрубленную голову бывшего правителя Чон у себя в тронном зале как самый главный трофей. Юноша не остановится ни перед чем, чтобы вернуть своей семье имя. Поэтому теперь, избивая себя до кровавых пятен, бывший принц смотрел на только-только показавшиеся звезды так, словно это были добрые глаза его отца. В этот момент Чонгук и поклялся ему, что станет лучшим воином этих земель. Звезды начали стремительно падать.

***

***

Прошло уже несколько дней, а Сокджин все так же сидел в грязи, сидел и не понимал, почему никто не открывает, но и умолять об этом он больше не хотел. Сначала было страшно, потом — одиноко, дальше — печально. И так раз за разом. И пусть все менялось, пусть часы сменяли друг друга, юный принц продолжал стоять на коленях и рисовать палочкой, несмотря на то, что всякий раз глина слипалась и теряла то лицо, что ей вылепили, вырисовали — мальчик еще не был настолько силен, чтобы просто взять и сотворить свой собственный мир, но был достаточно храбр, чтобы отдать за эту возможность свою жизнь. Несколько дней растягивались в бесконечный голод, но юноша не мог остановиться, не мог просто собраться и уйти, поэтому он, пачкая одежду и замерзая, просто продолжал делать то, что должен был, продолжал умирать под градом и дождем в лесу с завывающими дикими животными. Но почему-то ощущение, что за ним кто-то наблюдает, не покидало, как и не покидало чувство отрешенности от этого мира. Там, за воротами, то и дело раздавался сладкий смех, шутки крестьянские и строгий голос монаха, но на самого Сокджина никто не смотрел и никто не обращал на него внимания. Только в ночи птицы озаряли его лунными глазками. Солнцем вокруг росло беспокойство. И, как и сейчас, вечером врата раскрывались, а дети выходили и начинали нарезать круги около принца, приговаривая всякое и критикуя его рисунки: там не так, здесь неровно, а тут так вообще ужас, не бывает таких деревьев. И на все это юноша стоически отвечал гордым молчанием, зная, что это провокация. Ну и пусть себе говорят все, что хотят! У него была своя цель, поэтому юный художник лишь надувался, как маленький лягушонок, надувался, обнимал себя руками и закрывал вежды с пушистыми ресницами, а дети продолжали бегать вокруг него и тыкать то в пухлые щечки, то в грязную макушку, то в спину, отчего Сокджин морщился и щурился еще сильнее, словно по нему слизней пускали. Так и сейчас: все те же ребята с испачканными в краске руками, все те же детские приемы. Если монахи хотят, чтобы он ушел, сами бы пришли, а так только дети и ходят! Принц знал это, поэтому надувался с каждой секундой все больше и больше, превращаясь в китайский фонарик. — Айщ, давайте ему слизняка в штаны засунем, тогда он нам и ответит! — крикнул один из мальчиков и с упоением начал рыться в траве. — Будет вертется так! Как вобла будет! Юноша лишь гордо задрал голову, скрещивая на груди руки и продолжая сидеть уже на отмерзших коленках. Никто его не заставит уйти с этого места. Крестьянские мальчики радостно запрыгали, найдя в траве виноградную улитку и начиная крутить ее в грязных ручках. Самый заводной из них тут же усадил свою находку на голое плечико принца, заставляя того шипеть и морщиться. Сокджин бы скинул ее со своей нежной чистой кожи, но не мог себе позволить себе сдаться: он уже перетерпел бурю и перетерпел одиночество, так что же ему до какой-то улитки? О, сколько же таких ему сажал на голову его брат, когда они игрались во дворе замка! Правда, сейчас никто не снимет их и не наругает, но, может, так даже и лучше! Мальчик не сдвинется со своего места. — Ой, туча-туча! — закричал кто-то, тут же убегая обратно в храм. Другие же мальчишки тут же последовали примеру своего друга, убегая и закрывая за собой ворота. Последние с гулким треском захлопнулись прямо перед носом принца, но тот лишь надулся еще сильнее, наконец снимая с себя улитку и начиная снова рисовать очередной пейзаж. Та самая туча, от которой с таким упоением и убегали дети, оказалась удивительного оттенка, словно кто-то раздавил свеклу и спрятал ее на небесах. Быстро подойдя к горам, облака заплакали, роняя свои печали прямо на рисунок принца, словно унижая его и заставляя скорбеть по тому, что уже никогда не вернешь. Тяжело вздохнув, Сокджин присел обратно на колени и попытался закрыть глаза, чтобы не показывать свою одинокую беспомощность, но двери открылись. Юноша с надеждой поднял голову и посмотрел на стоящего с навесом в руках Намджуна. Думая, что это очередная проверка, принц надулся и закрыл глаза, чувствуя, как капли продолжают валиться тяжелым грузом ему на голову. Мужчина улыбнулся, но не стал ничего говорить, лишь подхватил одну руку гостя храма и вложил в нее немного риса, в другую — сам навес, а после развернулся, махнул плащом и прошествовал до самых ворот, лишь на секунду поворачиваясь и говоря: — Коли не хочешь заболеть и умереть по дороге домой, под деревьями спрячься. Тут уж юноша не выдержал, поднялся, выпрямился и со всей своей королевской гордостью начал говорить. И слова эти казались такими крошечными и смешными, что монах невольно улыбнулся снова, поворачиваясь к этому ребенку лицом и замечая, как на некогда бледных щеках появляется румянец возмущения и смятения. — Эй, — совсем невежливо начал он, снова скрещивая руки на груди, — а я не пойду домой! Либо к вам учеником, либо я умру! — Но ведь решать это не тебе, — спокойно ответил Намджун. — А я все равно стану вашим учеником, хотите вы этого или нет! — для убедительности Сокджин топнул ножкой. — Пусть даже в следующей жизни, пусть я даже зверем стану, а приду и буду учиться у вас рисовать! Это все, чего хочет мое сердце! — Похвальное стремление, — шепотом отозвался монах и закрыл за собой ворота, вновь оставляя принца в гордом одиночестве.

***

Переждав грозу, осторожный и строгий монах решил пройтись по соседней деревне в поисках очередной горюющей семьи. Бездетные, одинокие женщины сидели в хижинах, наблюдая за своей маленькой увядающей жизнью. Они ничего не значили в рамках времени, даже в летописи о них никто и не говорил, но хотелось пожить чуть дольше. Хотелось чуть меньше плакать. Мужчина посещал такие дома и таких женщин, чтобы нарисовать их эмоции и помочь молитвой, однако даже это оголенное отчаяние не всегда пускало его в свою жилище — печальная картина: они все еще пытались сохранить остатки своего благородства, несмотря на всю развязность их языка. Осторожно выйдя с другого конца двора, мужчина направился прямо через лес. Из-за непрошеного гостя ему придется перебираться через реку и делать лишний круг, но и показываться ему на глаза не хотелось, поэтому мужчина решил идти долгим путем. Оглядываясь по сторонам и начиная молиться небу, чтобы то даровало им солнце и урожай, монах осторожно ступал по траве, стараясь не задевать длинные тонкие руки кустов, однако все же какое-то странное чувство одолевало его. Казалось, что за ним наблюдает некий дикий зверь. Оглянувшись несколько раз, мужчина тяжело вздохнул и отбросил свои сомнения и страхи. Намджун сделал еще один шаг, потом другой, но резко остановился и повернулся в сторону, замечая какое-то странное шевеление зарослях дикого малинника. Вздохнув, монах осторожно подошел ближе, раскидывая траву и замечая испуганного волчонка. Малыш зарычал и скрывался в траве, а что-то свалилось в воду рядом, прямо в камыши. Увидев еще одного волчонка, мужчина облегченно выдохнул и спокойно продолжил свой путь. А вот зверь, наблюдавший за ним, еще долго сидел в ледяной воде, чувствуя, как его ноги начинает одолевать судорога. Только лишь когда лик мужчины исчез из поля зрения, юноша-таки смог забраться обратно на крутой берег и вытряхнуть из ботинок ил. Освободившись от водного плена, Юнги осторожно прилег на землю и посмотрел на небо, чувствуя, как ему в бок упирается мокрый носик волчонка. Повернувшись к нему, солдат осторожно погладил дикое животное и ласково улыбнулся. — Тебе одиноко? — спросил он шепотом и почесал щенка за ушком. — Ничего, ты привыкнешь. Одиночество не так и страшно, если у тебя есть цель или если ты кого-то любишь всем сердцем. Может быть, и ты полюбишь когда-нибудь. Волчонок смотрел на него непонимающими глазками, а после, издав смешной писк, и убежал обратно в траву. Юноша проследил за ним взглядом, улыбнулся сам себе и снял с себя одежду, чтобы высушить грязную ткань: он не мог позволить себе прохлаждаться. Забравшись высоко на дерево и царапая свое и так измученное тело, Мин смог разглядеть, как Сокджин упорно сидел около ворот. Сердце солдата налилось кровью: принцы не должны находиться в таких условиях. Но пусть сердце тревожится и бьется, ведь юноша знал, что-то, что сейчас происходит, — мечта этого человека, поэтому он не мог взять и нарушить свой завет, он не мог сделать этого человека несчастным, ведь спасение не всегда подразумевает что-то правильное. Сейчас Юнги поступал неправильно, сообщая королю, что не смог найти его брата, и оставляя принца в подобных условиях, он поступал неправильно, потому что оставлял голодных волчат в живых и сам кормил их рыбой, но пока сам юноша мог позволить себе заботиться обо всем этом, он мог позволить себе пойти на эти слабости. Потому что у него было слишком большое сердце.