LI(f)E

Кошмар был повсюду. Кошмар был везде. Юный принц сидел в окружении красок и не видел перед собой ни будущего, ни прошлого, лишь эти бездонные глаза из самого крепкого чая. Монах сидел напротив и строго смотрел на непрошенного гостя, мечтая прямо сейчас уничтожить того, кто привел беду на его драгоценный храм и на его хрупких учеников. Ким Намджун обучал только талантливых крестьянских детей, а перед ним сидел точно знатный сынок, сидел и без какой-либо мольбы ожидал, что его обязательно возьмут сюда учиться просто за то, что он сам пришел. Мужчина ненавидел таких выскочек, нарисовавших с чужой руки одну картину и решивших, что в них живет настоящий талант. Другие ученики сбежались в круг около своего наставника и голодными глазами смотрели на длинноволосого юношу в дорогом одеянии. Но ни одежды, ни даже эта шелковистая чернь волос не могли сравниться с этим горячим сердцем. Монах видел, как у этого юноши горят глаза, но не мог просто пустить его в свой дом, не мог нарушить своих принципов, но и спросить при всех о происхождении этого ребенка не мог: его бы растерзали, порвали бы на кусочки и бросили бы в реку медведей подкармливать настоящим человеческим мясом. Принц не мог оторваться от грязных татами, поэтому прожигал их чистыми глазками, хлопал снежно-пушистыми ресницами и то и дело поджимал пухлые губы, словно его обвиняли в самом страшном преступлении, но даже если это все было совершенно не так, даже если на нем не сошлись ни цветы, ни время, слова есть слова — он обязан был вытащить из своего горла хотя бы одно, но боялся, что его язык выдаст в нем принца, поэтому проглотил свою плоть и мог только смотреть вниз, а вежды его — облака тяжелые, его взгляд — самый чистый кристалл. Юноша был глупым, но не настолько, чтобы не понимать, что в учениках здесь только крестьянские дети со своим собственным языком. И поэтому Сокджин молчал словно лошадь, прожевывая каждую свою мысль и проглатывая эту мерзкую болотную тину чужого интереса к своему телу и своему лицу. Казалось, само небо было против принца в этой непростой ситуации, казалось, все вокруг рушилось, чтобы не дать ему испытать настоящее наслаждение быть человеком, ведь нельзя быть по-настоящему живым, если в том, в чем ты утопил свою душу, не осталось места для других. Ведь нельзя быть счастливым, если вокруг тебя только непонимание и полное безразличие к тому, что тебе судьбой было написано делать. Юный принц точно знал, что такое быть напуганным, быть тем, кто ты есть, потому что в семье аристократов тоже есть свои страшные заповеди, нарушить которые решится разве что умалишенный. Но теперь все смотрели на него так, словно он убил сотни людей, словно всю жизнь он был свободен, а не заперт в клетке любви, о которой никогда даже и не просил. Крестьянские дети с грязными руками смотрели на него и мерзко улыбались, с каждой минутой повышая градус того терпкого вина своей неприязни к гостю храма, с каждой секундой мечтая напоить этим удушающим ядом человека напротив. Но Намджун смотрел на него не так, смотрел без усмешки и без истязаний, лишь разглядывал лисье обличье. — Дайте мне шанс, я покажу вам свой талант, — тихо сказал Сокджин, поднимая голову на монаха, — я знаю, что привел с собой беду, но куда же еще бежать тому, у кого отняли все человеческое, ежели не в храм? — Посмотрите, как он смешно разговаривает! Кто так слова произносит вообще? — засмеялись мальчики, начиная радостно визжать и обмазывая гостя медом своего неодобрения и несогласия. Ученики смеялись, однако сам их наставник строго посмотрел принцу прямо в глаза и протянул руку вперед, тем самым позволяя мальчику действовать. Вот только никто не собирался выдавать ему ни кисточек, ни красок, ни даже холста, а с собой у юного художника был один лишь охотничий нож, но принц решил, что это его единственный шанс, поэтому тут же огляделся. И стоило только этому острому взгляду появится и оголить окружающий мир, как все замерли. И не было больше гогота, не было этих пепельных шуток — только седое одиночество того, кто, наконец, получил возможность безнаказанно быть самим собой. Юный принц понял, что у него не будет другого шанса, поэтому, крепко сжав в своей руке нож, он отрезал свои прекрасные шелковые волосы, обмытые всеми возможными маслами и пахнущие словно только-только собранный мед. Монах точно следил за действиями юноши и молчал, строя в своей голове образ настоящего художника, того, кто способен отречься от своего статуса и взмыть в небо соколом ясным. Принц же в этот момент ни о чем не думал, но в его душе вдруг распустились лотосы. Петлей цветочной он тут же собрался вокруг своей души и оголил ее окружающему безразличию. Собрав свои отрезанные волосы в пучок, принц снял со своей шеи атласную ленту и осторожно перевязал шелковые пряди, снимая с себя чогори и укладывая его белой подкладкой к себе. Намджун хотел сжалиться над несчастным, но Сокджин тут же выбежал на улицу и набрал в руки грязной глиняной воды, тут же начиная макать в нее кисточку и осторожно водить ей по ткани. Самодельная краска получилось странного кровавого цвета, но юному принцу было все равно, как это выглядит, он лишь выводил линии по самодельному холсту, посему вскоре на белой ткани появился волшебный дворец и башня, в которой какой-то несчастный юноша оказался навечно запертым. Ученики обступили гостя со всех сторон и удивленно смотрели на его работу, а сам юноша бегал от одной лужи до другой, постоянно возвращаясь обратно в храм и добавляя все новые и новые штрихи. Мужчина смотрел на это и снисходительно улыбался, сразу же понимая, что его юный гость рисует свою собственную клетку, в которой его держали, запрещая рисовать. Но одного таланта мало. На одном таланте невозможно собрать все небо и одним талантом нельзя уничтожить предрассудки, поэтому монах вскоре положил руку на чужое запястье, останавливая процесс рисования и заглядывая ему в глаза. — Я тебя услышал, а теперь покинь мой храм, — сказал Намджун. — Н-но… Объясните, господин Ким… Сокджин растерялся, глядя глазками затравленной бури на художника и не понимая, что он мог сделать не так: картина чудесная, даже лучше, чем он мог представить, лучше, чем он рисовал тушью в душном замке. Однако мужчина был непреклонен: он не сказал — отрезал, не запретил — уничтожил. И принц отчаянно схватился за его руки, пытаясь снова повернуть к себе его одиночество, но даже солнце наказало его за самонадеянность, оборачиваясь тенью в его стороне. Другие коренастые ученики тут же подхватили мальчика и выбросили его за ворота храма, закрывая их так, словно хотели убить его — медленно, отчаянно, бесшумно. Эти люди смотрели ему прямо в глаза, а юноша тянулся руками к проему, но вскоре перед ним оказалась лишь огромная стена и это безмерное холодное утро. — Отчего же так… — разбито прошептал принц и упал на колени. Юноша оглянулся и увидел вокруг себя только страшный темный лес, а небо над его головой тут же затянулось тучами и гроздьями виноградными на него посыпались слезы. И снова бездушный дождь, а сам он в одних только паджи, словно брошенный всеми гадкий утенок. Журавлиный крик пронзительно смешался с мелодией его сердца, поэтому Сокджин тяжело выдохнул и нашел в себе силы снова заплакать. В его маленькой сказке всегда был Юнги, который утирал его слезы и всегда его защищал, но теперь не было ничего и никого. — Хватит плакать, ты такой мерзкий, — резко сказал сам себе принц. Руки вознеслись над щеками и разодрали их до красных малиновых пятен. И юноша резко стер свои слезы, размазывая этот соленый кипяток по своей разбитой душе, стер, собрал себя снова и сел прямо перед воротами, решив, что-либо они его впустят, либо пусть его съедят дикие животные, пусть все закончится, пусть все исчезнет, но плакать он больше не будет. Выхватив какую-то палочку, Сокджин без раздумий начал рисовать на мокрой глине, потому что, если он и умрет, он решил, что должен умереть художником. Иначе зачем он вообще сбегал? Зачем он испытывал этот страх? Он умрет человеком, но честным перед собой, он больше не будет ни куклой, ни марионеткой, ни грушей для битья. Намджун же смотрел на это с высокой башни своего храма и улыбался, сердце его почему-то так странно и так хрупко трепетало, будто бы неожиданно в него залили жидкий фарфор и руду, смешали огонь и воду, делая стенки этого глупого органа почти невесомыми и самыми тяжелыми в мире одновременно. Этой ноше не было названия, но пока он видел, как этот человек, почти оголенный, возится в грязи и рисует, он думал, что сможет воспитать из него настоящего художника. Только мужчине нужно было знать, на что этот человек действительно способен и что скрывается за этим неприкрытым детским талантом. Потому что звание человека нужно заслужить поступками, звание художника — трудом.

***

Эти веселящиеся люди. Сколько среди них предателей? Сколько среди них таких же беженцев из бывшего королевства Чон? Эти мысли цветочной петлей оборачивались вокруг шеи Чонгука, не позволяя ему ни вздохнуть, ни раздеться, снять оковы собственной печали и собственной ничтожности, чтобы, наконец, собраться и, наконец, стать настоящим сыном своего отца. Юноша пробирался сквозь веселящийся люд, расталкивая женщин и детей, потому что ему нельзя было жалеть никого, потому что он хотел уничтожить в себе все человеческое, ведь иначе он бы не смог просто выжить и сделать то, что должен. Большие амбиции, да тело маленькое, тело ничтожное, поэтому первым делом Чонгук решил попытать свое счастье в уличных боях, чтобы проверить, чего ему стоили эти тайные тренировки в лесу. Ржавый меч ненужным привесом болтался на его талии, еще более ненужной ему казалась его собственная душа, ведь она почему-то умела чувствовать и сожалеть, а это нужно было выкорчевать, уничтожить, срубить на корню, потому что одно маленькое сожаление сейчас после перерастет в огромного монстра по имени «слабость». — Милый путник, не хотите посмотреть на выступление? — пронеслось сзади. Кто-то нежно коснулся лопаток юноши, но стоило тому обернуться, как этот кто-то уже исчез, растворяясь в ничтожной толпе и умирая в воздухе. И голос этот, настолько сладкий, что даже собрав весь мед мира, нельзя было бы почувствовать такой же мягкий привкус в своем сердце. Не голос — амброзия. Чонгук снова посмотрел по сторонам и вдруг боковым зрением заметил эти алые глазки, но и они тут же исчезли, стоило ему только вздернуть голову в их сторону. Рябиновый рассвет в самом декабре, вишня в кубике льда. Чонгук лишь недоверчиво посмотрел на людей вокруг и скрылся в одном из многочисленных трактиров, погружая себя в темную мерзкую пучину лжи и кутежа. Темная комната с одним окном и несколько столиком с их вечными хозяевами — пьяными солдатами с оружием и нахальным видом. Юноше нужна была драка, но драться с солдатами было бы самой безумной его идеей. Натянув капюшон посильнее, он подошел к трактирщику и вывалил монеты ему в руку, начиная шептать. Услышав вопрос незнакомца, мужчина улыбнулся и оглядел его с ног до головы, снова тот был не человеком, а бесполезным духом. Чонгук выжидающе смотрел на него, зная, что эти монеты стоят больше человеческой жизни, потому что последняя в их безумное время ничего и не стоила вовсе: бери — не хочу. Трактирщик тоже наклонился к юноше и прошептал ему лишь три коротких слова: «Расколотая гора у побережья». Они не должны были вызвать никаких вопросов у военных, поэтому юноша остался еще на пару минут, а лишь после вышел снова на эту грязную столичную улицу. Было бы здесь хоть немного души, Чонгук не задыхался бы от этой пыли и этого безразличия, но люди веселились, словно каждый их день — чертов праздник, только ты напоминали демоническое безумие или же некий обряд жертвоприношения, только что-то красивое и едино прекрасное смотрело на юношу не отрываясь. Путник снова обернулся и, наконец,вновь заметил обладателя этих кровавых глаз. Прекрасный сориккун в алом облачении смотрел на него и улыбался, а после подошел и облачно-нежно повторил, шепча: — Не хотите ли вы остаться и посмотреть на наше выступление? — Я спешу, — ответил он, не в силах оторваться от этих малиновых губ. — А вы обернитесь, господин, — ласково прошептал он, завлекая юношу в толпу. Чонгук послушно повернул голову и увидел двух солдат, что-то выискивающих и высматривающих в толпе, разбрасывающих женщин направо и налево. И эти мужчины хвали себя защитниками, но только и хватало смелости поднять руку на беззащитный люд. И эти люди звали себя бойцами, но и оружие-то в руках держать не могли, только махаться словами и прятаться от войн в таких вот темных трактирах. Незнакомый сориккун ловко натянул капюшон на лицо Чонгука и закружил его в танце, как делал это и с другими юношами и девушками в ходе выступления, а извечный косу все продолжал играть и играть, забывая, что мир этот состоит не из звуков и нот, а из недоверия. Но Чонгук позабыл обо всем в этом безумном плясе, он ничего не видел, но чувствовал, как эти нежные хрупкие руки выстраивают вокруг него самую настоящую стену. Путник почувствовал себя так, словно его накрыли самыми мягкими заморскими перинами и расцеловали медовыми жалами, но вскоре он пришел в себя, остановился и ускользнул в толпе в обратной стороне от этого танцора. И стоило ему снова повернуть голову, как улыбка незнакомца заполнила сердца каждого. Казалось, не существовало красивее человека на этой земле. И снова это бесполезное сердце завыло, словно кто-то его мотыгой и ралом исполосовал. Он должен быть сильнее этого, поэтому, заглушив эти безжалостные удары о ребра, направился дальше, вниз по склону вдоль посада и к самому выходу из столицы. Увидев и там военных, юноша тут же спрятался за деревом и трусливо улизнул в кусты, падая на колени и склоняя голову книзу, словно униженный Иуда, просящий прощения перед крестом, однако не было тут ни глупой Европы со своим Богом, свихнувшейся и сжигающей всякого солнцеволосого, не было здесь и Будды со своим бескостным телом. Был только Чон Чонгук, принц разрушенного королевства. Подняв голову и убедившись, что больше на его пути никого нет, путник продолжил свое шествие до ближайшего закрытого от глаз солдат рынка, где продавались заморские фрукты и краденные шелка, снятые с трупов армейских именные нашивки и найденное на сожженных территориях оружие. «Расколотая гора» — место казни и драк. Чонгук осторожно пробрался на территорию разбойников и вновь натянул капюшон на свое лицо, чтобы скрыть лик свой от этого отродья: почти голые женщины с лохматыми волосами, мужчины с телесами немытыми и шрамами в пол-лица. Осторожно пройдя мимо купцов, Чонгук-таки смог дойти до того самого заветного ущелья, где разбойники вырыли собственную могилу в виде песчаной арены для драк. Колизей для самых бездушных, если так можно сказать. Юноша улыбнулся и пробрался прямо к выступу, откуда и спрыгивали для битвы. Там, в самом сердце бесчестья — желтого моря для проституток — уже стоял грузный мужчина с животом наперевес, словно он целое море выпил, съел облака и усадил себя на песчаное дно своей маленькой жертвы. Этот великан сидел в окружении каких-то маленьких усатых пешек, готовых сдувать с асилка пылинки. И по другую сторону от него стоял чуть меньших размеров явный разбойник с тюремными шрамами и татуировкой дракона во всю спину. Пот стекал по его телу и лицу, падая на песок и создавая трусливую картину. Чонгук положил голову на свои руки, сидя вместе с другими зрителями у самого выступа. Кто-то радостно заорал, забил в барабан грязными руками — великаны поднялись со своих мест и начали тучами подходить к центру, улыбаясь и пытаясь показать свои мускулы. Путнику было наплевать, потому что отец учил его: нет ничего важнее хитрости в бою. И юноша верил только в это, но хотел знать своего противника в лицо. Солдатами здесь и не пахло, а если они и прятались, то лишь потому, что тоже хотели либо понаблюдать, либо поучаствовать, освободившись от оков аристократической недееспособности. Главный великан заорал что было мочи, вытащил из ножницы меч и начал бездумно размахивать им, а второй попытался проскочить под лезвием, падая на песок, но тот, кто съел горы, оказался проворнее и хитрее, чем казался: он тут же направил оружие в обратную сторону и, надавливая на рукоять, вставил острие прямо в землю, отчего его противник аж подавился слюной. Веселье нарастало, крики становились сильнее, а толпа загудела, словно лошади дикие, загоготала уродливой бурей. Но Чонгуку не хотелось даже улыбаться: битва выглядела как глупая постановка для детей. Ему такие показывал отец во дворце при жизни, но теперь его не было в живых, а голова его покоилась во дворце королевства Ким. Битва выглядела как-то сказочно, поэтому юноша даже начал зевать, глядя на эти глупости, однако вдруг в его сердце разгорелся огонь: великан схватил тело своего противника и тут же начал растягивать его на две части, пытаясь сломать его спины, но в итоге разрывая его кожу на животе голыми руками. Человеческая труха повалилась на землю, а асилок радостно поднял руки вверх, приветствуя все аплодисменты. Чонгук улыбнулся и тут же решил спрыгнуть туда же, в песчаное сердце, сползая на бывшее место кричащего от боли и собирающего себя по кусочкам будущего трупа. Великан только посмеялся над этим ребенком и, даже не глядя ему в глаза, начал смотреть на толпу, поднимая руки кверху и завлекая других своими разговорами. Юноша же стоял смирно, скидывая с себя черную накидку и снимая комусины. Толпа загудела пуще прежнего, отражаясь в глазах путника полынью горящей. А асилок все ходил вокруг, глядя в глаза каждому и улыбаясь: — Ну что, позволим этому ребенку выжить и отправим его обратно смотреть за тем, как бьются большие дяди? В нашей прекрасной стране все дети должны жить! — И чем же страна ваша так прекрасна? Все замолчали, а великан повернулся к нему и опустил свои руки. Его бледное довольное лицо резко сменилось на раздавленные и размазанные по холсту ягоды малины. Чонгук даже не дрогнул, лишь достал свой меч и занес одну руку за спину, слегка прогибаясь назад. Мужчина же недоверчиво осмотрел его и вновь улыбнулся: — А ты у нас не местный? — Может, местный, может, нет — меня рассудит солнце, — спокойно ответил он. — И что же тебя не устраивает в нашем королевстве? Еда есть, дети есть, а что же еще нужно? И король новый идиот, совсем не следит за нами! А природа какая чудесная, у нас даже дожди приходят, когда просишь об этом небо! Так что же тебя не устраивает, малец? — Совесть нужно было иметь, — улыбнулся он, — да только поздно уже. Вы ее потеряли. Слова-то громкие, вот только слушать никто не хотел, а глупое сердце все так же трусливо истязало тело. Кто-то из толпы заорал: "Убей его!" И все подхватили эти слова, заполняя пещеру криками и возгласами, а великан, покраснев уже до какого-то заветного библейского уровня, кинулся в бой. Чонгук был обязан принять этот вызов и не потерять лицо.

***

— В землях, откуда вернулись наши войска, кажется, скоро начнется голод, а если это случится, то под угрозой будет наша власть в этом регионе, — сообщил один из чиновников недовольным голосом, нарочито медленно произнося каждое слово и шмыгая носом, — и если… — Ах, ну что за глупости, — вздохнул юный король и закинул ногу на ногу, подпирая голову кулаком, — и слушать вас не хочу, вы на крысу похожи. — Юный король, прошу заметить, что ваш отец- Хосок бросил на этого человека злобный взгляд, поднялся и, гордо задрав нос, вышел из зала, оставляя всех чиновников после себя в тумане неприязни. Юноша не хотел слушать ничего из этого, потому что это сложно и непонятно, он не мог справиться без Юнги, потому что не мог понять, как вообще можно управлять такими обширными землями. Ему нужно было время на принятие своего нового титула, ему нужна была официальная коронация при всем народе и пышные гулянья, а не занудные речи знати о том, как они должны жить. Ах, если бы только Юнги был здесь, он бы справился со всем и подсказал, как нужно действовать, потому что сам король не знал ничего. Его не учили управлять, его учили быть принцем и драться на деревянных мечах. Одному небу известно, чем думал его отец, когда совершенно не посвящал своего сына в тонкости своего дела. Теперь же Хосок оказался выброшенной на берег рыбой, но ему совершенно точно нужно было делать хоть что-то, а эти гнойники на его теле в виде знати только и рады были бы, если бы он сдался. Но ведь юноша никак не мог разочаровать собственного отца, однако больше всего он не хотел разочаровывать Мин Юнги (а еще больше ему бы хотелось, чтобы этот человек вернулся в столицу и был с ним рядом), поэтому юноша собрался с силами и снова вошел в зал, надменно оглядывая каждого присутствующего. А эти крысы только и делали, что улыбались, позволяя своей гнили неприкрыто извиваться на мраморный пол. Юный король тяжело вздохнул и снова присел на свое законное место, с которого каждый второй хотел его скинуть. — Король, вы в порядке? Может, вы больны? — учтиво спросил подскарбий, продолжая улыбаться. — Боюсь, больны здесь только вы, — ответил он и снова принялся осматривать каждого. А у всех — трясущиеся руки, у всех перчатки, чтобы не перепачкать и так грязное. Хосок прекрасно знал, откуда все они взяли деньги, более того, он уже успел выяснить и то, почему у всех у них дороже наряды, а дети все как один лентяи, забывшие, что вообще-то нужно идти на войну, нужно готовиться по соглашению этой же знати с бывшим королем. Юноша заметил их животы и подумал, что все эти люди так похожи на бочки с гнилью рыбной, которую выбрасывают пираты, чтобы привлечь внимание акул с побежденному кораблю. — Вы зачем мне врете-то в лицо, господин? — язвительно заметил юный король. — Я же знаю, что мирных людей на месте битвы не наблюдалось на сотни верст, потому что сам попросил провести битву там, а ее проводили не вы и не ваши детки, а Мин Юнги. Уж кто может следовать своему слову точно и прямо, так это он. А вот у вас бы вытащить из животов все съеденное за чужой счет мясо, может, и в голову бы попало что. Никто не смел говорить, но никто и не принял эти слова всерьез. Знать лишь по-крысиному рассмеялась в сердцах, выставляя юного правителя паяцем, вот только сам юноша был настроен серьезно: он знал, что стоит за его целями, знал, кто на него смотрит, поэтому не мог убежать и не мог отступиться — только гордо возвыситься над людьми рядом. Острыми глазами он начал выливать свои мысли, словно перцем подкармливая каждую стоящую в зале свинью. — Смотреть на вас всех противно мне, — снова начал король, — и как мой отец подпустил вас к управлению? Или залог счастья земель Чон и Ким только в жульничестве да грабеже? Знаете, я клянусь: никто из вас больше и крупицы риса не отнимет у бедных крестьян. — И что же вы собираетесь делать? — спросил один из чиновников, открывая свое грязное рыло. — Хотите поменять полностью аппарат управления? И кто вам позволит? — Сам себе и позволю, так-то. Так что вы свободны, можете уходить! — Т-так дела не решаются, так ведь нельзя! — вскрикнул подскарбий Но юный король уже все решил, поэтому он лично открыл каждому дверь и указал рукой им на выход, потому что никого видеть ему не хотелось, никого слушать тоже. Теперь на его землях будет царить только честность и справедливость, теперь не будет войн, а люди наконец познают сладкий вкус свободы. Хосок был настолько окрылен этими мыслями, что уголки его губ сами поползли вверх. Теперь он напишет свою собственную историю! Черный ворон смотрел на него, сидя на решетке окна, смотрел и оголял эти чистые намерения, зная, что за ними скрывалась самая обычная детская обида на отца и самая глупая детская влюбленность в того, кто умел любить лишь так, как любят звери: однажды и навсегда. Но Хосок ничего из этого принимать не собирался, он стер из своего разума правду и здравый смысл. Подойдя к писарю, юный правитель приказал ему написать для людей вести о том, что сам король собирает турнир для лучших крестьянских воинов. Потому что ему больше не хотелось этих еле-еле двигающихся свиней — на них он еще в детстве насмотрелся. Теперь он возьмет советников из народа, подпустит к себе крестьян, потому что те, кто может сочинять такие песни, чтоб душа воспылала, чтоб природа взяла и в мгновение разрушалась до основания, ну разве же они могли сами себе навредить? Отныне будет новая власть! В глубине своей души из полыни юноша верил, что таким образом он сможет добиться народного признания и любви, но главное — добиться, наконец, улыбки от такого далекого и такого отчужденного от всего мира Мин Юнги. Король решил, что и сам отправится в путешествие по столице, чтобы люди посмотрели на него, чтобы они не думали, что он чего-то боится: ведь он был лучшим среди всех солдат в битве на деревянных мечах: ежели будет ему истина сладка на устах? Вот ведь глупый ребенок.

***

Дорога была долгой, но ноги не чувствовали ни боли, ни усталости, потому в голове Мина была своя собственная цель, в сердце — дыра. Он всегда мог выследить этого человека по одному только запаху. И как же он радовался, что не собака, потому что был бы он ей, то вилял бы радостно хвостиком своим всякий раз, когда принц дарил ему эту безмерную теплую улыбку. Мин Юнги - мессия и небо, Мин Юнги — самый безумный из всех, кого эта земля носила, потому что в нем не было никаких чувств, только инстинкты. Но он был самым настоящим человеком. Дорога была долгой, но разве же сердцу можно приказывать? Даже попросив у него миллионы раз остановиться, оно не сделает этого, ослушается. И даже если попросить свое тело взять и умереть, оно лишь посмеется над тобой, живя своим собственным временем и в своем собственном времени умирая под весом чужого ожидания. Тело этого человека не было большим и сильным, но не знало усталости и печали, поэтому Юнги и казался всем таким сильным. Юноша пробирался сквозь малинник, набирая себе ягод в подвесной мешок на талии, потому что ему нельзя было умирать с голоду: были вещи поважнее. И поэтому Мин шел дальше, царапая свои руки и умирая в своем одиночестве. Лес сгущался, пытаясь напугать путника своими криками и своей чернотой, но ничего не могло сразить влюбленного человека, поэтому Юнги лишь шел дальше, наконец находя своего принца в руках разбойников. Почему-то на устах юноши появилась лишь тихая милая усмешка: лицо Сокджина красивое и сладкое, несмотря на весь его страх и прилипшую к коже грязь. Проследовать за преступниками не составило труда: будто сама судьба свела всех у храма Ким Намджуна, самого известного художника этого века. Ах, разве могло быть что-то красивее этого испуганного принца? Юнги незаметно для всех участников конфликта забрался в кусты и без раздумий выстрелил в тело каждого разбойника, не зная, как оторвать свои глаза от медового личика Сокджина. Вот бы было хоть какое-то лекарство от этого сладкого чувства в его груди, вот бы были какие-то травы, способные хоть как-то заглушить это безумное жжение внутри, потому что сейчас юноша чувствовал себя так плохо и так хорошо одновременно, словно у него под ребрами не сердце, а невозможное гнездо кукушки. И дети ее плачут, дети ее зовут свою маму, а все это чувствует бедное тело солдата. Вот только эта птица всегда бросает своих детей. Поэтому и Мин чувствовал, как что-то у него внутри терзает бедных птенцов. И имя этому «что-то» — одиночество. Но разве же могут уста монстра такое произносить? Разумеется, нет, а посему юноше пора бы уже забыть о подобных глупостях. Пока его принцу не угрожала опасность, он решил спрятаться у соседнего горного озера, чтобы набрать воды и осмотреться. Сердце никогда не подводило Юнги, поэтому он точно знал, что как бы ни были жестоки люди, они не смогут устоять перед сказочным блаженством его милого Сокджина, поэтому он и не беспокоился. Поэтому он и остановился около берега, набирая в ковш воды, однако вдруг заметил, как что-то шевелится рядом. Мин Юнги — совокупность инстинктов, зверь, поэтому он и выхватил резким движением стрелу и точно запустил ее заросли камыша. Стоило только острию найти свой покой в земле, как раздался протяжный жалобный рев. Навострив уши, солдат тихонько продвинулся к этому месту, осторожно раздвигая руками длинные узкие листья. Там, в окружении зеленого ужаса, стрела похоронила под собой уверенность волчонка, серого и пушистого, но грязного и печального. Юнги наклонился к нему, чтобы лучше разглядеть, и сразу же понял, что на его ушках не просто глина, а самая настоящая кровь. Но не человеческая. К запаху человеческой крови этот человек уже привык, а вот к этой, звериной — нет. Животное резко выскочило из травы и начало бегать вокруг, словно прося своего нового друга пойти за ним. Посмотрев на храм и проводя его взглядом, юноша забрал стрелу и покорно пошел за волчонком, попутно прося у него прощения шепотом, словно тот мог его хоть как-то понимать. Этот маленький грязный зверь привел его в такой же кустарник, только чуть дальше, а там — еще трое волчат, лежащих на теле своей растерзанной матери. Присев на корточки, солдат заглянул волчице в глаза, даря ей целый букет из собственного сожаления и боли. Из ее тела торчали охотничьи стрелы, а вокруг нее самыми дорогими изумрудами расползались кровавые цветы. Ее маленькие дети бегали вокруг, не понимая, что делать, потому что им от роду было не больше месяца, только-только открылись глазки, и первое, что они увидели, — смерть собственной матери. Щенки жалобно скулили, а Юнги болезненно посмотрел им в наполненные какой-то глупой звериной надеждой глазки. Волчица смотрела на человека, а из глаз ее лились горькие слезы. И хотелось бы ей зарычать, но ни сил, ни рассудка не было. И все, что оставалось, — рыдать над собственными детьми. Юноша осторожно погладил ее по спине и достал лук, нанося ей последний удар. — Прости, — прошептал он, — но ведь и тебе не хотелось чувствовать боль. Щенки заскулили еще сильнее, припадая к телу матери. Солдат достал из мешка купленное по дороге мясо и дал его волчатам в знак своего сожаления. Как печально, что никто не учит тебя боли и никто не учит тебя одиночеству, но все пытаются научить тебя счастью. Казалось, еще сами боги обещали людям свет и радость, но забыли объяснить, что за все в этом мире существует плата. Сердце не болело, не выло, но почему-то Юнги в сердцах помолился небесам о том, чтобы никогда такой доли не было его названым братьям, потому что самое худшее — терять надежду. Волчата продолжали жалобно скулить, заставляя солдата повернуться к ним снова. — Вам придется научиться жить, — ответил он и пожал плечами, выдыхая раскаленное сожаление, — мир жесток, но не теряйте свою гордость, это самое важное! Вы станете самыми красивыми волками, если не будете ее терять, так что не позволяйте себе жить порочно.