LI(f)E

Если имя ему не солнце, то как он мог сиять так ярко? Если сила его — слабость, то почему для юного короля не было ничего слаще этих сильных, испещренных шрамами рук? Юнги стоял перед своим правителем на коленях, а тот и взгляда оторвать не мог от того, кого всю жизнь считал своим единственным другом, ведь во дворце никогда не было детей, ведь не было никого, кто бы мог сравниться с этим бледным воином, не было ничего, что могло бы быть важнее этих сложенных в улыбку уст. Хосок смотрел на своего верного солдата, как смотрят разве что на цветы в ночной заре, на закате, но не так, как должны смотреть настоящие короли на того, кто обязался на вечную службу перед царской четой. И от осознания этого захотелось ударить себя что было мочи, но правитель сдержался, гордо поднимая голову и томно вздыхая, изображая поведение своего сбежавшего брата. Юноша сначала безразлично отвел взгляд в сторону, к расписным колоннам, но после улыбнулся и поднялся, подавая воину руку, и, почувствовав холод чужих пальцев, тут же сделал шаг назад, пытаясь не думать о том, что эти руки никогда не будут принадлежать ему, даже если он и прикажет Юнги отрубить их. На осознание всей ситуации у юного короля ушло какое-то время, после которого он тут же вновь сузил зрачки и посмотрел своему старому другу в глаза, а в них — безмерная теплота и безумное одиночество. Сможет ли безропотный правитель сделать хоть что-то, чтобы залечить все эти раны? — Можно ли мне получить разрешение на вопрос? — сразу же начал юноша. — Один вопрос ты уже задал, задавай и другой. — Почему во дворце нет стражи, а на улицах есть? — А зачем мне стража? Я сильный, ты и сам знаешь, какой я в бою. — В бою? — поворачивая голову набок, спросил солдат. — Не видел тебя я в бою, на войне не видел, а ежели сильным прослыть решил, так хоть бы королевский меч достал из могилы отца. Правда сколопендрой ядовитой заползла в уши, раскусила тонкую кожицу — и хлынули реки крови и желчи. Хосок стоял перед своим низким стражником, стоял и чувствовал себя все тем же беспомощным ребенком, за жизнь которого во всем белом свете беспокоился один только человек — Мин Юнги. И король чувствовал себя так, словно это он сейчас стоял на коленях, как в тех далеких воспоминаниях детства, когда он со злостью бил своего брата, а этот глупый, этот никчемный бывший мальчишка для битья подставлял свои руки: лишь бы на милого и хрупкого Сокджина ничего не попало, ничего его не задело и не поцарапало хрупкую кожу. Видя в себе лишь обиженного ребенка, юный правитель вдруг снова гордо задрал вверх подбородок и посмотрел на свою старую, жалкую влюбленность с таким эгоизмом и самолюбием, оных еще поискать было нужно — не сыщешь и в тысячу верст. Юнги же не стал отступать, глядя на прекрасный лик того, кому поклялся в верной службе, глядя серьезно, но с все той же теплотой и нежностью, словно в сердце у этого человека просто не могли поселиться даже самые слабые бесы, словно сердце его — чистый холст, но рисовать на нем можно было бы исключительно каплями дождя — едино бессмысленное занятие. Король сделал несколько шагов, подходя к окну и глядя на грязную, яркую и шумную столичную жизнь, улыбаясь нежданно и так же неожиданно покоряясь какому-то глупому порыву страсти, пытаясь забыть о всех словах, ранее сказанных этим человеком. — Красив мой город, любо глядеть, — прошептал он, — как и- — И что, ответить нечего? — перебил правителя солдат, тяжело вздыхая. — В столицах всегда красиво, но ты не видел жизнь за пределами этих стен. — И к чему ты клонишь? — К тому, что охрану вы не имели права разгонять. — И кто же это тебе разрешил говорить так с королем?! — он нервно вздернул руки. — Кто тебе разрешил указывать мне, что правильно, а что нет, если единый закон здесь я?! — Я признаю законом только здравомыслие, а не нарциссизм. И тут уже не выдержал юный король, набираясь смелости высказать все самое страшное, что накопилось в его душе за эти долгие годы, но и слова эти вдруг рассыпались на пол, превращаясь в ненужных и глупых червей, медленно уползающих в неизвестность. И Хосок и слова выговорить не смог: буквы застряли в груди и прорезались сквозь ребра, гнойными ранами зияя в утреннем свете. Юнги смотрел на него с полыхающим в темноте разочарованием. И вороны из глаз его вырвались, начали с болью вырывать куски чужой памяти. Юноша прекрасно знал, как юный правитель боится этого взгляда, ведь так же на него смотрел и его отец, так же он и кричал на него, несмотря на всю свою безмерную любовь к своим детям. И поэтому король сделал шаг назад, собирая себя вновь, а вот солдат, напротив, лишь покачал головой и строго, по-отцовски сказал: — Лучше бы тебе извиниться перед советниками, а ежели ты этого не сделаешь, я сам их приведу. — Не смей больше касаться моих дел, не тебе мне уста закрывать, — испуганно-громко, наигранно-сильно произнес Хосок, делая еще один шаг назад, — что там с моим братом? — Я не нашел его, а вернулся, чтобы проведать тебя. — Зачем же? Тебе ведь один лишь человек мил. — Я поклялся защищать вас обоих. — Не видел я в твоем лице защиты. Юнги лишь покачал головой и вежливо опустился на колени, кланяясь королю и уходя прочь из дворца, а за ним — стужа. Юный правитель оказался в самом сердце одинокого айсберга, выброшенный всеми и всеми забытый, проклятый одним единственным человеком. И такая дикая, такая горячая обида в нем разыгралась, что он тут же поклялся себе вновь, что станет самым лучшим правителем, станет лучше кого бы то ни было, потому что он не просто сын своего отца, он не просто какой-то там глупый ребенок. В первую очередь он король, а посему сами звезды возложили на его плечи власть, само небо показало ему путь к солнцу. И ежели станет такой человек хоть кого-то слушать? И пусть ему не так много, Александр Македонский и младше был, а все его знают. Юноша тут же полетел в другой зал и присел за стол, начиная вырисовывать все свои хаотично появляющиеся планы, оные в голове-то его возникали так скоро, как еще ни у одного поэта слова красного не заходилось. И Хосок уже не мог остановиться, улыбаясь и выписывая какие-то странные предложения один за одним, но вскоре замирая в абсолютной пустоте. Повернув голову к окну, он тут же столкнулся с черными глазками вороны, внимательно выглядывающей из-за угла. Среди яркого солнечного света она казалась какой-то черной масляной кляксой, бурей среди чистого неба. И какое-то странное, удушающее чувство зародилось в душе его. Словно вот-вот случится что-то непоправимое, словно уже кто-то нашел слова, чтобы снарядом опустить их на хрупкую грудь короля. Хосок поднялся и тут же открыл ставни, чтобы выпроводить ненужную гостью, но она не боялась ни рук его, ни глаз, ни меча, лишь смотрела и лапками своими клацала, перебираясь из одной части окна в другую, словно насмехаясь над юным правителем. Разъяренный, он схватил ее за горло и попытался задушить непослушную птицу, но тут же вздрогнул, вспоминая взгляд его отца, когда сын его так баловался с котятами или щенками, поэтому тут же отпустил ворону, а та решила отплатить за свой первобытный страх ударом когтей прямо по руке короля. Тяжело вздохнув и посмотрев на свою кровоточащую рану, Хосок вновь вознес свой взгляд к небу, следя за стремительным уходом гостьи. — И почему мир ко мне так жесток? — с обидой выдохнул он. И юноша присел обратно за стол, но теперь ни одного слова найти не мог, лишь смотрел на написанный им бред, а на сердце — опарыши, ползущие прямо по стенкам, словно желая уничтожить в себе всю уверенность нового короля. Хосок тяжело вздохнул и свалился на пол, глядя, как облака безразлично шагают по небу: и не скучно же им так медленно ходить? Будь юный правитель облаком, он бы рухнул на землю и раздробил бы ее, чтобы хоть как-то утолить свой голод и скуку. Эти мысли заняли у него слишком много времени, поэтому он тут же поднялся и точно-точно решил, что пойдет сейчас и выйдет в народ, сам явит миру свое лицо, а Юнги ему больше не указ. И пусть этот человек делает, что хочет, ведь и для него законом станет любой каприз короля. Возрадовавшись, юноша побежал к умывальне, но тут же вспомнил, что сам разогнал всех людей, даже свою прислугу, посему ни умыть, ни одеть его никто не мог, да и не жаждал никто заботиться о разбалованном и капризном ребенке, потому что все хотели видеть не слабака и не ничтожество, а настоящего короля, такого же сильного и статного, как их бывший правитель. Сняв рубаху, Хосок подошел к зеркалу, глядя на себя со стороны: вот ведь глупости! Ну нет у него сохи в плечах, зато какая же белоснежная кожа! На войне бы он ее только испортил! И нет у него рук сильных, но зато какие же красивые глаза, и чело высокое, и нежные губы — одним словом, сказочный принц выданье! А ручки пачкать-то не хотелось. И поэтому его одолела безумная скука. «Управлять королевством ведь не так сложно, верно?» — подумал юноша в сердцах и вышел на улицу, проходя по саду и надувая губы. Так юный король и гулял до поздней ночи, потому что тело его никакой усталости не знало: от безделья устать нельзя. И он бы и дальше продолжил свой праздный образ жизни, если не бы забрел в дом своего верного пса Юнги, заглядывая в эту маленькую хижину без всего, даже без крыши — одним только сеном доски прикрыты были. В этом месте было как-то слишком уж жутко и грязно, посему долго оставаться там он и не собирался, оглядываясь вокруг, как оглядываться мог бы разве что Бог или в кого там еще люд верит, оглядываясь и находя одну лишь книжку с собранными детскими рисунками своего брата. — Айщ, и что же ты в нем нашел такого! — возмущенно вскрикнул король, отбрасывая чужую вещь на землю и начиная топтать ее ногой. Ночь змеей поползла по просторам королевства, усыпляя солнце и пряча его в своих ласковых руках, убаюкивая безжалостно, заполняя небо своим ядовитым телом и даря людям замену в виде полумесяца. Иногда в этих землях говорили, что Солнце — любовница ночи, поэтому вечер — самое развратное время, самое пошлое, потому что именно в этот момент соприкасаются две стихии, забываясь в своем безжалостном романе, а после, когда свет совсем исчезает из мира, наступает холодный, но страстный поцелуй длиною в несколько часов. В этих землях говорили, что Луна — порождение отчаяния двух влюбленных, колба с их чистыми слезами. И поэтому утро — самое печальное, самое трагичное время, ведь расставаться всегда больно. Никто не хочет уходить. Никто не хочет исчезать. Хосок любил эту историю, поэтому знал, что ночью он может позволить себе все самое тайное и сокровенное, ведь уже все, уставшие от работы, уснули, а мир повернулся лишь к двум возлюбленным — никто больше не следил за самим королем. Дверца в хижину неожиданно открылась, а лунном свете предстал лик Юнги, напоминающего тот самый чан со слезами. Солдат лишь посмотрел на свою излюбленную книгу, лежащую под ногами правителя, посмотрел и тяжело вздохнул, поднимая взгляд прямо на гостя своего дома. Хосок же лишь скрестил руки на груди и гордо посмотрел в сторону. — Мне уложить тебя? — спокойно спросил Мин, садясь на колени и подбирая рисунки. — Отныне говори со мной, как подобает говорить с королем, — строго приказал он, морща маленький нос. — Мне уложить вас, мой господин? — переспросил он, глядя на гостя с той же теплотой и нотками разочарования. Король самовлюбленно улыбнулся и кивнул, хватая своего защитника за тонкое запястье и тут же выдергивая его из дома, не дав собрать дорогие сердцу рисунки. Больше Хосок не хотел позволять ему любить только принца, больше он не мог ему позволить быть близким только с принцем, поэтому он прикажет ему быть тем, кто всегда будет рядом и кто будет решать все вопросы только за него, кто будет таким же честным и чистым, каким может быть лишь этот несчастный воин. Юнги шел за королем, с болью глядя на его тщетные попытки войти в собственные глупые границы, воссоздать образ уничтоженного. — Я сам пойду, мой король, — сказал солдат и выдернул свою руку, пряча ее в рукаве. — И откуда в тебе столько дерзости! — наигранно-громко начал юноша. — С моим отцом бы ты так не говорил! — С вашим отцом я не вырос, а с вами — безусловно, — все так же спокойно говорил он своим тихим низким голосом. — Король Ким, позвольте объяснить вам кое-что: на нашем свете нет мира, праздность не поможет делу, ведь после войны и наши земли, и захваченные нами умирают от нищеты. Наши торговые пути были разрушены, у нас нет союзников. Жизнь в столице не отражает реальной жизни вашего королевства, для этого и были выбраны советники, чтобы рассказывать вам о ситуации в месте, где они- — Все, замолчи, я и сам все знаю! — грубо сказал он, накрывая уста солдата. — Не твоя это работа. Ты мне просто обязан подчиняться. — Чтобы вам подчинялись, мой король, вы обязаны заслужить этого, а не просто родиться в королевской семье. Еле-еле сдерживая свою злость, юноша вновь улыбнулся и потащил своего стражника к себе во дворец, в умывальню, чтобы там сделать то, чего ему давно уже хотелось. Он приказал: «Заплети мне волосы, как делал это моему брату!», — приказал и самодовольно посмотрел на замешательство своего возлюбленного. Ночь — время самого пошлого, поэтому юный король и хотел этой пошлости, хотел делать лишь то, что дозволено было только королю: получать тех, кого хотелось получить больше всего. И Хосоку до безумия хотелось забрать сердце этого солдата, с самого детства хотелось, потому что сколько он себя помнил, этот чужой клубок под ребрами был безвозмездно подарен Сокджину (и правитель думал: «Пусть бы он уже сдох где-нибудь, пусть бы его закопали так глубоко, как даже предателей не закапывают, пусть он не возвращается!»). Юнги же на подобные действия отреагировал как воин, а не как слуга, посему опустился низко-низко и сказал свое твердое: «Нет». Такой ответ ни в коем разе не устроил юного короля, поэтому он приказал еще, чуть ли не выкрикивая это. И на секунду все замолкло. Время застыло. Но тяжелый вздох солдата оборвал это безмолвие. Мин осторожно сделал шаг вперед и заглянул в глаза Хосока, тепло улыбаясь и нежно обхватывая его лицо руками, заставляя правителя замереть и перестать дышать. — Ты больше не живешь в сказке, где все будут решать за тебя, — ласково шептал юноша, согревая чужое сердце, — но только в твоих силах воссоздать ее в реальном мире, подарив людям надежду и счастье. Луна-охотница выследила своих жертв, наполняя разбитые тела своим чадом. Юный правитель опустил голову, сжимая в кулаках руки, словно ребенок пристыженный, а солдат улыбнулся еще ярче, поднимая голову своего дорогого друга и проводя нежно холодными пальцами по его устам, заставляя их перестать так по-детски дрожать. Хосоку бы хотелось еще хоть слово из себя выдавить, да была лишь пустота в нем, лишь это бездушное пространство между их сердцами. Юнги отвел короля в его покои и осторожно раздел, молча убаюкивая тленное тело, молча умывая его и все так же молча даря ему эту безмерную легкость бытия. Но король не хотел засыпать, потому что знал, что на рассвете этот человек уже уйдет, снова убежит на поиски своего милого-драгоценного, оставляя его в абсолютном одиночестве вновь и вновь. Мин Юнги никогда не будет его, несмотря на всю свою преданность. Мин Юнги обязательно уйдет. Поэтому юный правитель крепко держал его руку, так по-детски надеясь, что однажды он сможет засиять так ярко, чтобы затмить своего брата. — До скорой встречи, — прошептал солдат, удаляясь из покоев, — я обязательно вернусь. — Но не ко мне, — подумал король и с горечью закрыл глаза, проваливаясь в сон.

***

У принца во дворце было много уроков у различных заморских учителей, у многочисленных ученых, что так неожиданно поселились в замке. И каждый хотел сообщить ему истину, каждый хотел сделать из него не меньше, чем солнце, но почему-то юноше всегда казалось, что истины и вовсе не существует, потому что есть только правда, а она у каждого своя. Художник не должен был рисовать истину, но он мог нарисовать правду, свою собственную. Ким Намджуна называли великим, потому что он умел изображать мир таким, каким его видели еще сотни других глаз. Ким Сокджина называли глупцом и идиотом, потому что он пытался дотронуться до истины в своих картинах. И даже сейчас, сидя среди других таких же учеников, разъедающих взглядом непрошенного гостя, он чувствовал себя настоящим предателем и изгоем. Иуда и Марк Брут в одном лице, в одном движении кисти. Еще никто здесь не видел и не знал, что творилось в сердце у юного художника и почему он так печально и так безразлично смотрел на попытку другого мальчишки нарисовать дерево. Урок начался очень рано, как и полагается это делать в храмах, все ученики еще были немного сонными и уставшими, но каждый из них внимательно следил за движением рук любимчика монаха, все смотрели за лучшим и пытались ему подражать. Один только юный принц лишь потирал затылок, не веря, что без длинных волос может быть так легко и так холодно, потирал и совершенно не думал о каком-то там художнике, рисующим точно-точно по линиям самого Намджуна. Там, во дворце, мальчик и сам изучил каждую картину этого монаха, поэтому точно знал, что и этот любимчик, этот крестьянский мальчишка буквально срисовывал чужую правду, получая при этом столько похвалы, сколько не получали бы и сотни картин самого принца. Да и доселе он знал лишь то, что его руки — змеи, не умеющие рисовать, а лишь ядом проводящие по холсту. Другие ученики начали толкать зевающего гостя, чтобы тот перестал вести себя так глупо и безразлично, ведь за этим поведением еще ничего не стояло. Но до принца не смогли достучаться, поэтому он продолжал смотреть по сторонам, оглядывать зеленые стены вокруг и смотреть на рисунки других, то надуваясь, то кривя спину, как любил это делать втайне от отца. Но через какое-то время юноша вдруг понял, что все уставились на него, злобно улыбаясь. Поерзав на месте, принц непонимающе посмотрел на Намджуна, пытаясь найти в его глазах ответ, но тот лишь сдержанно улыбнулся, ласково погладив по голове своего лучшего ученика и рукой указал своему гостю на место рядом с другим чистым холстом. — Еще немного — муха в твой рот залетит, — сказал художник, вызывая волну смеха у остальных детей, — давай попробуем с тобой. Что бы тебе такого нарисовать… — Я знаю, что я хочу нарисовать, — гордо ответил принц и тут же подскочил со своего места. Мужчина не успел и кисть ему дать, как вдруг увидел, с каким жаром юный принц уже начал наносить какие-то первые штрихи. Глаза мальчика светились от счастья, а все его естество полыхало. Заметался пожар в его черных шелковых прядях, между тонких пальцев заиграла мелодия леса. И гость рисовал так, как рисуют в самый последний раз: он не оглядывался по сторонам, не отходил, не пытался увидеть одобрения в чужих глазах. Лишь водил кистью по ткани и улыбался, готовый вот-вот разбиться, как тонкий лед под ногами беглеца. Дети поднялись со своих мест и окружили нового знакомого, прыгая друг на друге и пытаясь разглядеть рисунок, а тот самый лучший ученик сидел сзади, ровно держа спину и глядя такими же строгими, как и у его наставника, глазами на ползущего по его столу паука. Намджун же стоял в сторонке, сзади детей, ожидая того, что явит миру рука этого дитя аристократов. — Что это такое? — первый возглас одного из мальчишек быстро заткнул остальных. Воцарилось молчание. Все расступились, шокировано глядя на своего учителя. Мужчина сделал шаг вперед, чтобы лучше разглядеть картину, и глаза его лишь на секунду удивленно раскрылись, но после снова похолодели, вернулись в свою лисью форму и замерли. Сокджин стоял около своего творения, смотрящий только на свою картину, а там — нечто невероятное и пугающее. Даже тот самый лучший ученик поднялся и злобно улыбнулся, приподнимая одну бровь. — И где это ты видел таких существ? — сказал он, насмехаясь над принцем. — Вот ведь глупости, нет такого. — И что с того, что этого не существует? — непонимающе спросил юноша. — Ведь это есть у меня в голове, значит, это может быть реальным для меня. — Что? — дети начали смеяться. — Что за глупости? Не бывает такого! Не бывает! Рисовать не умеешь, вот и рисуешь чушь всякую! — Довольно, — строго сказал монах, рукой указывая ученикам на их места, — объясни нам, что ты изобразил. Сокджин тут же поднял на него наполненные медом глазки, улыбнулся и стал чуть ли не прыгать, как та блоха несчастная, возле холста, начал рассказывать, что это вовсе не из-за отсутствия у него таланта у людей на картине руки такие длинные, способные дотянуться до самого солнца. И не от бездарности у него небо такого странного зеленого цвета, а слоны сзади напоминают хребты горные. На картине юноша изобразил новый мир, оного еще никто никогда не видел. Это был мир, полный тайн и загадок, мир, который ему оставила в наследство его дорогая матушка, умершая от тифа много лет назад. Юный художник продумал этот мир, воссоздал его и хранил в себе так долго, чтобы показать это тем, кто так же, как и он, любит создавать, но среди своего объяснения он вдруг замолк и опустил голову, печально вздыхая: — Вы ведь не понимаете, да? Мне жаль… Почему-то от этих слов у мужчины заболело сердце, запульсировали виски. Он действительно не понимал, а дети сзади мало того, что не понимали, так даже и не хотели этого делать. Монах вновь взглянул на картину, замечая, как много в ней синего и голубого, замечая, что люди там держат свои холодные ободранные души за руку, словно боясь с ней расстаться. Намджуну стало жаль этого ребенка, ведь, судя по этому взгляду, никто и никогда даже не слушал, лишь отрекались. — Может, это слишком сложно? — спросил учитель, по-доброму улыбаясь и делая шаг навстречу. — Может, мы просто не привыкли? — Правда? — юноша воодушевленно посмотрел на мужчину и вновь ярко улыбнулся. — Вы не думаете, что это уродливо? — Не думаю, может быть я просто не привык к такой красоте, верно? Я постараюсь привыкнуть, чтобы понять, чему мне тебя учить. Монах осторожно вознес свою руку над чужим челом, а принц сначала испугался, но после улыбнулся, когда его тоже ласково погладили по голове, когда ему подарили эту самую долгожданную улыбку одобрения. Сокджин выглядел настолько счастливым, что мужчине невольно захотелось продлить этот момент еще ненадолго, но он не имел на это права, поэтому снова принял свой строгий образ и молча указал гостю на место, начиная рассказывать остальным про строение деревьев и как правильно их рисовать. Принц не мог перестать улыбаться, поэтому, даже сидя на уроке, он тихонько посмеивался, глазки его довольно блестели, а руки то и дело совершали паломничество от грязной поверхности столика и до пухлых малиновых губ. Ученик же, рисовавший до этого высокомерного дурака, ученик, которого все считали лучшим, лишь грязно смотрел на своего соперника и хотел его ударить: улыбка Намджуна — его привилегия, только он может получать такое теплое отношение, а этот несчастный пусть даже не надеется на то, что это повторится еще хоть один раз. Только вот сам Сокджин не видел ни этого страшного, злобного взгляда, ни этой коварной кровавой улыбки. Когда урок закончился, Намджун поклонился всем и сказал, что ему нужно будет отлучиться в лес на какое-то время: мужчина всегда приносил подаяние духам, чтобы те не гневались и защищали его драгоценный храм и его бесценных детей. Юноша хотел еще недолго поговорить с ним, хотел чуть больше объяснить, но вести об уходе тут же сбили все его планы, поэтому улыбка сама поползла вниз. Юный принц поднялся со своего места и хотел уже было пойти в дом, где жили все дети, но вдруг тот самый любимчик дернул его за плечо и заставил развернуться к себе лицом. — Думаешь, ты молодец? Очень зря! Думаешь, одной своей мазней сможешь завладеть доверием? Нет, — выплюнул он. — Слушай, просто не завидуй, — ответил Сокджин и развернулся, — попробуй для начала не срисовывать и не копировать чужое. Мальчик так и замер с открытым ртом, наполненным вязкими жгучими оскорблениями, но дети начали бежать за своим новым другом, пихая лучшего ученика и забывая о нем вовсе. Все облепили принца и начали что-то ему весело рассказывать, спрашивать, оставляя того, кем восхищались, далеко-далеко позади. Одиночество — наказание за гордыню.

***

Природа еще никогда не обманывала Тэхена, поэтому он не мог не угодить в ее сладкие объятия, поэтому после всех этих трапез под прицелом ненавистных глаз своей семьи только здесь, в лесу, он мог наконец расслабиться и почувствовать себя самим собой, почувствовать себя нужным и правильным, таким, каким и должен чувствовать себя человек. Юноша постоянно сбегал сюда, чтобы вычерпать свое вдохновение из песен птиц, плача цикад и этого одинокого звучания ночи. Сегодня всю ночь он слушал разговоры своего отца с другими своими братьями, они все говорили только о самом младшем, говорили мерзко и гадко. «Нужно ему голову на плечи поставить», — говорил старший сын. «Хватит ему уже заниматься ерундой!» — говорил средний. И только отец говорил свое твердое: «Хочет заниматься женским ремеслом — пусть и имеет положение, как женщины. Пусть будет никем в нашем доме, слугой!». И юноша все это слушал, пряча свои слезы и пытаясь найти в себе хоть какие-то силы уснуть, но правда в том, что он слабый и глупый. Он ничего не мог сделать со своим страхом и со своей дрожью — такой вот никчемный лицемер. И только здесь, в объятиях изумрудной травы, в самом сердце песни жаворонка он, наконец, смог устало прикрыть глаза и улыбнуться: никто на него волком не смотрит, никто его не желает нарядить в доспехи и усадить на коня, отправляя на очередную безжалостную войну. Ему даже казалось, что его отец сам был готов устроить какое-нибудь мировое сражение, чтобы увидеть, как его младшему сыну отрубает голову. Тэхен тяжело вздохнул и открыл глаза, закрывая лицо от солнечного света рукой. Вот бы все в мире было совсем немного попроще, потому что жить так, как его обязали жить, просто невыносимо. Хотелось бы юноше избавиться от своей фамилии и от своего статуса, просто жить в храме и дарить людям счастье и спокойствие. Загоревшись этой идеей, актер неожиданно поднялся на ноги и снял яркую алую ткань, оставаясь лишь в черных паджи и в белом чогори. Подойдя к реке и посмотрев на себя, юноша улыбнулся: не так уж ему и много надо было, чтобы превратиться в крестьянина. Наклоняясь еще ближе, почти к самой глади так, что его нос начал чувствовать, как капли выскакивают из общего течения и попадают прямо на кожу. В этой части леса все казалось немного отчаянным, оттого и это сильное течение словно кричало, билось и умирало где-то вдали. Тэхен присел у самого обрыва, гладя свою длинную, украшенную цветами косу. Руки его были такими тонкими, кожа такой бледной. Ну и какой же из него воин? Тяжело вздохнув, юноша поднялся и поплелся в город, где в это время его уже должен был ждать его драгоценный косу. Собирая по дороге дикие ирисы, молодой господин пытался убедить себя в том, что небеса на его стороне — они не позволят его таланту погибнуть так глупо. Улыбаясь своим мыслям, актер печально сплетал между собой цветы, создавая прекрасный венок. В столице всегда было так шумно, так суетно, что ему, любителю леса и красивых историй, даже там было немного не по себе. У Ким Тэхена было имя, но не было места, где бы он мог быть самыми собой, ведь даже в этом городе он мог лишь играть кого-то другого, а его самого никто не знал. Выйдя из-за кустов к дороге, юноша тут же замер, роняя на землю венок. Перед ним был его собственный старший брат и еще несколько чумазых крестьян с грязными руками и почти без одежды. Актер сделал шаг назад, но вскоре замер от страха, а другой представитель семьи Ким, напротив, подошел ближе, самодовольно улыбаясь и кладя руки на хрупкие плечи Тэхена. Крестьяне за его спиной возрадовались, начиная толкать друг друга в плечи и странно двигая бедрами. Тело актера пробила дикая дрожь, а все страхи вновь вернулись. Его хен неожиданно взял шелковую косу сориккуна и нежно провел по ней, улыбаясь ее шире. — Знаешь ли ты, что отец наш приказал с тобой сделать? — спросил старший, заглядывая в испуганные глаза напортив. — Не нужно… — Перескажу тебе в двух словах: «Ежели хочет уподобиться женщине, пусть и используют его, как используют женщин». А знаешь, для чего они нам нужны? — Н-не надо… — У женщин никогда не было прав, раз ты сам себя так хочешь их лишить — я тебе помогу. Чем дальше Тэхен уходил, тем ближе становился его палач, тем страшнее казались те самые крестьяне. Они растоптали его венок, начиная облизывать губы, словно звери дикие. Вода точит камни, поэтому слезы актера сами прожгли его щеки, падая на изумрудную поляну и исчезая в неизвестности. Старший вновь улыбнулся, хватая хрупкие руки своего брата и туго-натуго связывая их между собой. И как бы юноша не пытался вырваться, он был слабым, поэтому ему оставалось только кричать и звать на помощь, рыдая и забывая, как дышать. Крестьянские мужики же, в свою очередь, опустили свои штаны и смело перешагнули через них, подходя к красивому бледному телу и грубо укладывая его на землю. Актер кричал что было мочи, пытался сопротивляться, но его его продолжали трогать снова и снова, заставляя чувствовать себя утопающим в болоте лебедем. — Ничего, может, после этого в тебе проснется мужское начало, станешь настоящим сыном советника короля. — П-почему вы так поступаете со мной?.. — Потому что они выродки королевства Ким, — прозвучал тяжелый голос откуда-то сзади. Старший из семьи Ким медленно повернул свою голову, чтобы увидеть нового гостя их прекрасного бала страданий. Это был юноша в черной накидке, с полностью избитым телом и горящими глазами. Тэхен тоже обернулся, пытаясь отдышаться от слез и снова начиная кричать о помощи. Крестьянские мужики замерли, не зная, что им делать, но не решаясь продолжать свое преступление против души человека. Увидев, что незнакомец потянулся к своему мечу, они тут же переглянулись и побежали дальше в лес, чтобы спрятаться и не отвечать за содеянное. Беспомощный сориккун тут же закрыл лицо руками, натягивая на голые плечи грязные одежды. — Меня зовут Чонгук, — снова нарушил тишину путник, — и я, как человек честный, не собираюсь терпеть такое отношение к людям. — А меня зовут Ким Нгаи, я из дома советника, так что лучше тебе, честный человек, пройти мимо, потому что я имею полное право наказывать своего младшего брата. — И с каких это пор кто-то, пусть и родственник, имеет право заставлять других так рыдать и молить о помощи? Путник тут же достал свой меч и натянул капюшон посильнее, чтобы закрыть свое лицо, но не успел он и поднять оружие, как его противник уже начал стремительно подбегать к нему сразу же с двумя клинками в руках. Моментально собравшись с духом, Чонгук уклонился и отлетел в сторону, быстро осмотревшись и тут же направив свое тело вниз по склону. Нгаи, выученный у лучших мастеров, безусловно, не мог все оставить просто так, поэтому отправился следом за незнакомцем, крепко сжимая рукоятки. Чонгук тут же оказался в начале торга, поэтому спрыгнул с пригорка на навес одной из палаток ремесленника, начиная бежать по ним, но его противник не собирался бегать за ним вечность, поэтому ускорился и ударил юношу по ноге, заставляя того свалиться и сдавленно выругаться. На левой ноге стал разрастаться кровавый цветок открытой раны, но сдаваться он не собирался, поэтому, собрав силы в кулак, приземлился на столик уличного трактира, вновь поднимая свой нож. Нгаи улыбнулся и разрубил ненужную утварь, из-за чего смог узреть, как Чонгук зависает на некоторое время в воздухе и приземляется так, словно он и вовсе не чувствовал боли. Люди в страхе разбежались, прячась за торговыми палатками и деревьями. И один только путник в черной мантии оставался вместе со своей непоколебимой силой. Господин Ким вновь рассмеялся, направляя клинки на своего соперника, но тот ловко увернулся от этого удара, припав к земле, увернулся и тут же поднялся, бегая по кругу от соперника и неожиданно нападая на него вновь так, что один из острых клинков семьи отлетел в сторону и врезался в камень, из-за чего всю площадь озарил мерзкий скрежет, заставляя мещан задрожать от страха. Замершие на мгновение, юноши снова начали свою битву, прижимаясь клинками и пытаясь столкнуть друг друга на лопатки, но неожиданно Нгаи приложил чуть больше силы, делая шаг назад и уворачиваясь от клинка Чонгука. Только вот первый совсем не хотел играть честно, поэтому он наклонился и собрав в руку песок, пытаясь кинуть его в глаза противника. Путник не растерялся и уклонился, приседая и отбивая у неуклюжего солдата и второй клинок, после чего тут же набрасываясь на сына советника и приставляя острие своего меча прямо к его сердцу, как всегда это делали на земле Чон. Противник был повержен. Чонгук довольно улыбнулся, поднимаясь и вставая одной ногой на грудь Нгаи, кладя свое оружие обратно в ножны. — Я хочу, чтобы каждый знал, что этот человек, кто бы он ни был, — громко проскандировал юноша, привлекая внимание людей. — пытался сотворить нечто неправильное и пошлое со своим родным братом против воли последнего. Мужелюб и растлитель — имя этому человеку. Чонгук не мог перестать улыбаться, но вдруг он заметил среди толпы те самые алые глазки и ту улыбку, похожую на первый выпавший снег. Но стоило ему моргнуть — все исчезло, оставляя в душе какую-то терпкую пустоту и медовый привкус. Он впервые победил.