LI(f)E

— И тогда он заплакал! — вскрикнуло снежноволосое чудо. — Заплакал, а птицы вокруг разлетелись в разные стороны. И мать его прокричала: «Что же ты дом-то мой не уберег, что же ты натворил!» Только слез чужих не видела, как и не видела чужой печали! И она ушла, оставив сына в одиночестве, но одиночество — его выбор, чтобы спасти семью! — Отчего же истории твои такие?.. — прошептал Тэхен, обнимая себя и дрожа всем телом. — Отчего в них столько тоски? — Ах, молодой господин, знали бы вы, как жизнь человека печальна! — он воодушевленно вздохнул, нежно переплетая их пальцы. — У человека только два пути: жить весело да петь песни грустные или же плакать навзрыд, а песни писать ярче самого солнца! Юноша ничего не ответил, лишь удивленно посмотрел на этого незнакомца, так и не назвавшего свое имя, посмотрел — глаза лопнули. Невозможно объять одним человеческим чувством эту неземную красоту. Уже несколько дней он жил в этой холодной землянке, согреваясь чужой улыбкой и руками, еще такими чуждыми, какими-то неправильными. И пусть пальцы этого человека казались маленькими и холодными, как ледяные сталактиты в пещерах, актер чувствовал себя одурманенным, словно его пытались завлечь куда-то, где на деле места для него не было. Разве же могут быть настолько добрые люди? Не верил юноша в эти сказки, поэтому в последнюю ночь он так и не смог уснуть, ворочаясь снова и снова, глядя на этот беззащитный аленький цветочек, клубком свернувшийся на земле. Найти бы хоть один ответ на все свои вопросы, чтобы не страдать, как сейчас страдал сбежавший от гнета отца господин. Потому что теперь та тоска и та загадочная эйфория после поцелуя прошла, но осталась эта землянка в лесу и ее хозяин — солнечный лучик с самыми прекрасными глазами. Вроде и крестьянин, а говорил он совсем как ребенок купеческий: Ким Тэхен слышал это даже через призму своего монгольского акцента. И вроде как мужчина, только повадки совсем уж женские, губы совсем уж пухлые, а приближается он, как змейка, слишком уж быстро. Всегда слишком рядом. Актер не мог выбросить эти мысли из своей головы, поэтому с самого утра смотрел на своего спасителя, как на самого главного палача, как на того, кто готов был наброситься и разделать несчастного за секунду, выдав на рынке его мясо за свинину. Проглотив тяжелый ком, юный господин вновь посмотрел на улыбающееся чудо и замер, пытаясь разглядеть его получше: и правда, а отчего же у местного крестьянина волосы-то такие белые? Среди людей вокруг он смотрелся родимым бледным пятнышком или же шрамом от ожога. Конечно, Тэхен думал, что все ходит вокруг этого юноши и все приглядывается незаметно, вот только, закончив свою историю, хозяин землянки тут же сверкнул алыми глазками и слегка нахмурился. — А почему вы на меня так смотрите? — спросил он, делая шаг назад. — У меня что-то на лице? — А почему ты так просто меня к себе позвал и разрешил здесь остаться? У меня ведь совершенно нет денег, так почему? Хочешь потребовать у моей семьи выкуп за мою душу? И еще много бы чего наговорил глупый актер, если бы не увидел такое искреннее замешательство в чужих глазках, если бы не увидел, как чужие губы начали мелко подрагивать, словно еще секунду подожди — начнется буря из чужих детских слез. Сориккун остановился, переводя дыхание, остановился и вдруг явно увидел обиду на этом бледном личике. Из-за этих эмоций его спаситель показался еще меньше, еще тоньше. Медовые соты чуть ниже носа изогнулись — и горячие слезы обожгли чужие щеки. Тэхен тут же протянул к нему свою руку, замирая на полпути и возвращаясь обратно. Незнакомец вытер холодными пальцами свои щеки, прерывая дорожки, сплошь состоящие из кипятка и морской соли, вытер и тут же раскраснелся, надуваясь в груди, чтобы сказать: — И кто вас учил так принимать доброту? Я же просто хотел помочь, почему вы со мной так?.. Разве я вам сделал что-то? Или это из-за того, как я выгляжу? — Нет, подожди… — Вы тоже думаете, что я уродливый, верно? Все так думают, просто не говорят, но я же просто родился таким… Разве же это моя вина? Неужели это повод считать меня лжецом каким? — С-стой, не плачь… Но юношу уже было не остановить. Он поднялся на ноги, гордо вздернул голову и выбежал из своей землянки, скрываясь в листьях папоротника. Бег его был недолгим: тело само приземлилось на залитую солнцем полянку, а руки сами задрожали, начиная судорожно срывать травинки, то закручивая их на пальцы, то сразу же отбрасывая в сторону. Маленькое чудо спряталось среди этой зелени, надуваясь все больше и больше, чтобы не плакать, но горячая обида все равно выжигала горло, смотрела, как мучается бессовестное тельце, чтобы выдавить из себя тихие детские ругательства, а солнце скрылось, не желая это видеть, словно прячась от этих чувств за облаками, чтобы не стать свидетельницей преступления. Юный господин еще пару минут посидел в чужом доме, не решаясь подняться и пойти за тем, кого обидел. Ведь и это тоже могла быть игра, верно? Просто фальшивка, обернутая в соль морскую. Актер больше не мог позволять себе медлить, поэтому тут же начал искать хоть где-нибудь нож или меч, но ничего не нашел, лишь спрятанные ягоды и каштаны очищенные, а после — пустота. Сжав в руках свои сладкие находки, Тэхен тут же поперхнулся собственными словами, едко сказанными, вызвавшими настоящие, самые искренние слезы у, казалось, самой милой крестьянской душеньки. Осторожно уложив сладости обратно, юноша выбежал на улицу и попытался оглядеться, найти это маленькое хрупкое чудо и извиниться, но увидел только этот жестокий черный лес. Шум и гам доносились сзади, со стороны посада, но туда бы обиженный и раскрасневшийся мальчишка не пошел точно, поэтому молодому господину оставалось только пойти вперед, открывая тяжелые листья в сторону и находя солнечный лучик среди грязных одуванчиков. Словно та мышь-воровка, Тэхен начал осторожно подкрадываться к своему спасителю, протягивая тонкие изящные руки к этому маленькому тельцу и вслушиваясь в смешные слова, которыми этот человек одаривал своего обидчика. Только коснулись длинные пальцы актера чужого плеча, как крестьянин тут же отшатнулся и закричал от страха, боязливо оборачиваясь назад и мило прижимая руки к лицу. По его щекам вновь побежали слезы. — Я-я не хотел тебя пугать… Я хотел извиниться! — пролепетал Тэхен. — Извиниться?! — возмутился он. — Да у меня чуть сердце не остановилось! Он тут же надул свои пухлые губы и развернулся в другую сторону, закрывая глаза и скрещивая на груди руки, всем своим видом демонстрируя свое недовольство. Юноша не знал, как поступить в этой ситуации, поэтому лишь опустил вниз голову, тоже начиная наматывать травинки себе на пальцы и пытаясь найти в своей душе хоть какие-то слова извинения. Теперь-то он явно видел, что у этого еще ребенка точно не могло быть никаких злых намерений, поэтому актеру стало безумно стыдно, настолько стыдно, что он сам покраснел и начал дышать чуть чаще, сердце его забилось быстрее, желая вырваться из груди и ударить своего хозяина по щекам. Солнце все еще пряталось за облаками, не желая вылезать из этого сладкого плена, потому что потом бы пришлось отвечать перед собственной совестью, а это делать не любит ни одно живое существо, потому что совесть — самый главный враг честности. Потемнело настолько, что и лес сгустился, и одуванчики начали закрывать свои головки, думая, что вскоре на их бедные макушки польется тяжелый грязный дождь. Но эти две шаровые молнии так и продолжали сидеть, красные и безмолвные. У одного слезы обиды язык вырвали, у другого — стыд. Не имея сил больше терпеть это молчание, прерываемое лишь воем дикого ветра и криками мещан неподалеку, крестьянин все же развернулся к своему обидчику и, продолжая дуться, спросил: — И что, вы меня правда не хотели обидеть? Юноша тут же поднял голову, отбрасывая вырванный только что клевер в сторону и начиная активно кивать головой, на что незнакомец лишь нахмурился, выждал еще несколько минут, а потом выдохнул свою злость и посмотрел в печальные глаза напротив. Актер же сидел смирно, как единственный ученик в школе Пифагора. Влекомый знаниями, он молчал. Дрожал, отягощенный памятью. — Правда-правда не хотели обидеть и пугать? — снова повторил вопрос крестьянин, словно маленький лисенок подбираясь к гостю своего дома. — Правда-правда, — отозвался Тэхен, протягивая мизинец правой руки вверх, — просто… — А почему тогда вы такое сказали? — Сложно поверить в доброту… — А это и не доброта! Ведь… Ведь не только вам может быть одиноко, верно? Мне тоже очень одиноко… Я люблю лес, но разве же может он мне заменить все на свете? Мог бы, я бы ни за что не выходил плясать в город! Глаза вновь лопнули, руки разбились. Юный господин улыбнулся, вдруг понимая, почему же на самом деле его вытащили из водной пучины, почему его оставили и даже поцеловали. И только сейчас к юноше наконец пришло осознание, какие же чувства он испытывал, увидев этого человека впервые и оставшись в его медовых сотах пчелкой-инвалидом. Все это — самое большое одиночество. У этого крестьянского мальчика просто было червивое сердце, выеденное до такой степени, что там уже и не орган человеческий, а одни только пустоты остались. Червоточина, только не в аду и не в сказках, а наяву, в чужом хрупком теле. Доселе Тэхен не мог понять, отчего же так сладки эти речи, а теперь он все понимал, поэтому не мог сдержать улыбки: он такой же, как и его спаситель. Они оба безумно одиноки. Руки сами потянулись к этому личику, бледному, с все еще не зажившими ранами и ссадинами, потянулись, начиная ласково гладить эти красные щечки, вспыхнувшие новой краской. Крестьянин смутился, но после улыбнулся, вновь начиная светиться, как самое настоящее солнце, которого сейчас так не хватало. Юноша смотрел на своего спасителя, как смотрели бы на драгоценного младшего брата, вот только разница была в том, что вкус губ у своего родственника знать — преступление, а вкус этих губ — запомнился актеру навеки, врезался в память клещом — да так, что и не достанешь уже ни ниточками, ни иголками. — А я не говорил, что прощаю вас, между прочим! — засветилось снежное чудо, заискрилось, поддаваясь ласкам, словно котенок, но сохраняя лицо сильного. — И ты меня никогда уже не простишь? — Прощение нужно заслуживать! — И как мне заслужить твое? Крестьянин довольно раскрыл замочек своих губ, но тут же защелкнул их, поднимая взгляд на небо. Первые теплые капли свалились на гору его носа, скатываясь вниз по косточке, словно та -самая печальная речка из сказок. Схватив руку Тэхена, хозяин землянки подорвался со своего места и побежал обратно в дом, открывая хлипкую дверцу, но не заходя в помещение, оставаясь на улице. Расправив свои невидимые крылышки в разные стороны и вздыхая полной грудью, он улыбнулся еще шире, начиная кружиться под усиливающимся дождем. — Дурак, что ли?.. — прошептал актер, поворачивая голову набок. — Грибной дождь! Это к удаче, юный господин! Значит, нам сулит во всем удача! Он говорил так уверенно, что это заставило юношу улыбнуться. Но одному веселиться нечестно, поэтому актер тоже выбежал к этому мальчишке и начал подражать его радостным движениям, словно никогда дождя и не видел. Хотя, может быть, как раз-таки Ким Тэхен никогда и не видел, ведь, казалось, до этого момента он никогда не был настоящим собой, только лишь теперь он получил возможность показать самого себя, стать настоящим собой навсегда. И настоящий он больше не хотел бояться, потому что бояться было стыдно рядом с этим человеком. Стыдно, ведь сам сориккун был высоким и сильным, а вот этот мальчишка — хрупким и низким, как придорожный гриб. Эту улыбку хотелось защищать, чтобы разделить их одиночество на двоих и сделать его почти мизерным, совсем уж невесомым, как замерзшая на ветру снежинка. Все еще незнакомец радостно прыгал, повинуясь теплому дождю, но вдруг почувствовал, как его снова ласково берут за лицо и поворачивают к себе. Тэхен посмотрел в эти алые цветочки в чужих радужках и улыбнулся: верно, нарушать границы не так уж и сложно. И если это чувство эйфории под легкими и есть свобода, то он хотел бы растянуть это мгновение на часы вперед. Юный господин осторожно наклонился к чужим губам, но все же не решился сам их коснуться, поэтому мальчишка помог ему: встал на носочки и обнял за шею. Не описать словами, не нарисовать красками. Актер вновь замер, чувствуя лишь, как эти горячие лепестки прорываются к нему в душу все сильнее и сильнее. Ничего никогда не доставляло ему таких чувств, как этот льющийся по горлу мед и чужой лесной запах. Солнце, наконец, показалось из-за туч, боязливо выглядывая и тут же жалея о содеянном — преступление оно все же запечатлело. И теперь никакой памятью не вышибешь. И сердце у бедной звезды заревело вспышками, молниями шаровыми. Одиночество делилось и множилось, а эти двое грешников продолжали свои порочные действия, уходя из физических тел. Тэхен нежно провел пальцами по чужой щеке и отстранился, все еще оставаясь слишком близко к этому безумному чуду. — Так как тебя зовут? — прошептал юноша. — Чимин, — ответил он, сияя от улыбки и ластясь, как котенок. И лишь солнце одно вновь заплакало, жалея несчастного и ненавидя себя все больше и больше: оно никак не могло помочь. И только горячие губы явились законом.

***

Больше всего на свете ЧонЧонгуку, сыну короля Чон, не хотелось менять свою фамилию, но, если это сразу же подарит ему возможность попасть во дворец, тогда он готов был даже лицо свое содрать, налепить маску и сделать из себя самую настоящую куколку. Стать ничем, чтобы заполучить все. После той нечестной битвы со своими назваными братьями его привели в обедневший купеческий дом с темными комнатами и опущенными в траур людьми. Ничего не существовало, ничего не было реальным, только лишь одиночество. Братья быстро объяснили ему, что их родители скончались от тифа, ведь от этого не застрахован никто. Отец семейства был бывшим солдатом, отказавшимся от войн и получившим за это наказание в сотню лет одиночества, их мать — покорная жена своего мужа, готовая пойти на все ради семьи. И когда заболел один из них, второй тут же подхватил такую же болезнь. Так они и умерли: в один день, но совсем не счастливо. Сыновья их оказались на удивление сговорчивыми и хорошими юношами, посему бывший принц легко нашел с ними общий язык и даже обрадовался такому стечению обстоятельств: безусловно, он все еще был слаб, но теперь у него был шанс стать намного сильнее, стать самым сильным. И ежели это не проделки его любимого отца, смотрящего на него с небес, то точно чудо, отказываться от которого — преступление против совести. Старшего из братьев нарекли Лан, среднего — Йунг, младшего — Заин, но, сказать по правде, путник забыл все это быстро, потому что было кое-что намного важнее. Потому что были слова главного из них: «С таким королем у этого королевства нет будущего». И хоть остальные юноши быстро перебили своего непутевого хена, чтобы не смущать гостя и не внушать ему свои мысли, Чонгук тут же принял на веру свой собственный успех. Ночь прошла быстро, а за ночью — плакучий день. Почему-то все утро небо рыдало, словно кто-то над ним надругался, а в темных тучах лишь виднелись алые глазки спрятавшегося солнца. Это сильно настораживало юношу, но его названые братья, казалось, даже не смотрели на язык природы, не умели его читать и даже не хотели учиться. В любом случае, разве же сердце Чонгука должно было заботиться о чьей-то беспечности, когда в сердце его живет такая огромная мечта? Он уже был готов сложить головы этих несчастных в честном бою со своей совестью. Но как бы ни хотел путник казаться бессердечным и беспристрастным, он все же был человеком, поэтому изредка не мог сдержать улыбки и смеялся вместе с ними. И, что самое ужасное, он настолько был человеком, что ему было больно видеть, как эти двое расстаются со своим больным братом, оставляя его в этом холодном постылом доме, словно бросая на верную смерть. Такой маленький и хрупкий, это как бросить новорожденного в огромном жестоком мире, однако единственное, что мог сделать бывший принц, — отвести взгляд. Так он и поступил, теряясь в своей реальности, в которой его воспитали честным и добрым человеком, но все эти качества ему придется в себе уничтожить на время этой политической гонки. Вскоре они двинулись в свой путь до дворца, где должны были предстать перед самим королем. Братья печально оглядывали дорогие сердцу края, безмолвно прощаясь с ними (казалось, что навсегда), а вот их новый знакомый чувствовал в себе небывалый подъем сил: теперь он сможет увидеть самую подлую королевскую чету, посмевшую разрушить его счастье. И оттого глаза самого юноши отливались пламенно-кровавым, а сердце стучало так быстро и в груди дрожало созревающей вишней. — Ты вчера сказал, что с таким королем все рухнет, — вдруг подал голос Чонгук, поворачиваясь к Лану. — Да что ты его слушаешь, — тут же судорожно улыбнулся Йунг, кладя свою руку ему на плечо. Вот только старший не хотел отшучиваться. Он тут же развернулся к бывшему принцу и угрюмо кивнул, словно знал что-то, о чем лучше было бы никому не знать. Его сердце — камень, но и оно плавилось от вспышек ужасающей памяти. И у него не было ответственности перед тем, что ему довелось лицезреть, однако совесть фантомными болями всякий раз напоминала о себе пульсирующей болью в висках и тяжелым грузом в сердце. — И почему ты так думаешь? — все не унимался Чонгук. — Ты знаешь, кто такой Мин Юнги? — спросил он, но, видя замешательство в чужих глазах, тут же продолжил: — Чудовище, выигравшее все битвы. Настоящий монстр. Он младше всех нас, даже младше Заина, однако с раннего возраста является участником всех военных событий, более того, в последней войне с землями Чон именно он вел войско на сам дворец. Руководил король, но это чудище было рядом, готовое защищать своего правителя. — И что же не так? — спросил юноша, внимательно глядя на своего названого брата. — Таких историй много. — Много, только вот однажды мы с отцом пришли к королю, но, очевидно, тот и вовсе забыл, что к нему должны были прийти мы, — он тяжело вздохнул, — Мин Юнги стоял перед ним на коленях и своими собственными руками разрывал украденное тело короля Чон, а бывший принц, Ким Хосок, стоял рядом и рыдал. В это время бывший правитель избивал хлыстом монстра, но тому, казалось, было совершенно наплевать. Словно он не чувствовал боли. Разве же поступают так настоящие люди? В Европе верят в ад, так вот, концепция ада в том, чтобы вечно страдать. Разве это не значит, что ни один человек не может полностью привыкнуть к постоянной боли? Юноша внимательно все выслушал, усмехаясь про себя глупости этого человека, но все же настораживаясь: почему-то одно только имя этого незнакомца пугало, почему-то оно душило и не давало сделать шаг. Но если это именно тот, кто посмел отрубить и забальзамировать голову его отца, Чонгук не оставит его в живых, каким бы сильным этот противник ни был. Возможно, Лан представлял эту картину, как нечто печальное, поэтому он так хмурился и дышал тяжело, но вот его названый брат вовсе не видел в этом ничего одинокого и грустного: на любого монстра найдется своя печальная судьба. Потому что чудовища всегда заканчивают плохо. — И посмотри на все это, — после долгой паузы снова начал старший, — в столице одни только бандиты, ворующие у честных людей. Что ни девка — шлюха, готовая за хлеб отдаться любому. Так это столица! А что там дальше? Что там, где не могут увидеть гости? За время своего правления новый король ничего не сделал. Конечно, официальной коронации еще не было, но все равно он принимает законы. А я вижу только разруху. Нет здесь будущего. — Да хватит уже, идиот, — недовольно вздохнул Йунг, — как ты можешь так говорить? Может, королю просто еще нужно время! Не говори, как предатель, хватит. Ты же сам сейчас шагаешь на службу к этому человеку, так почему ты такой? — Иду, чтобы изменить что-то, — просто пожал плечами он, — буду защищать людей. Чонгук молчал, наблюдая за этой светской беседой, молчал, а в душе у него разрывали друг друга дикие звери. Он-то и подумать не мог, что у нынешнего правителя так много противников. Улыбаясь про себя, юноша смотрел на плачущее небо, пытаясь успокоить и его, и себя. Но только солнце все пряталось, не желая видеть этот день, а облака покрывали эту слабость, словно готовясь к чему-то страшному и опасному. Дорога во дворец закончилась, юноши подошли вплотную к толпе таких же желающих попасть на турнир, однако все столпились около ворот, а около них — никого. Еще с самого детства путник знал, что должны стоять советники, проверяющие родословные, однако вокруг были лишь эти крики. — Ай, ну и что это такое? — выдохнул Йунг, тут же делая уставший вид. — Что там опять? — Ничего, просто король прогнал всю прислугу, — ответил какой-то мужчина из толпы. — Вот теперь, очевидно, и забылся, не зная, что ему делать. Все собравшиеся шумели, поднимая вверх пергаменты и пытаясь докричаться до непутевого короля, однако на все их крики — пустота и молчание. Чонгук кое-как смог разглядеть в одном из окон лик правителя, бледный, обескураженный, словно его все эти люди собрались насадить на шампур. Юноша отошел чуть дальше и грубо махнул рукой в знак приветствия, из-за чего эта белоснежная тень тут же скрылась, трусливо пряча голову. Это только раззадорило принца, поэтому он уже хотел было кинуть туда камень, чтобы напугать глупого короля еще сильнее, однако стоило ему только сделать два шага назад, как все вдруг замолчали, а сам юноша уткнулся во что-то мягкое. Бросив камень на землю, путник осторожно нащупал за собой нечто живое, поэтому тут же отлетел в сторону, к своим братьям. И все обернулись назад, замирая от одного только вида. На трехцветной лошади с черной шелковой гривой сидел сам Мин Юнги, а взгляд его — холоднее всех вместе взятых зим, что пережил каждый новоиспеченный солдат. И пергаменты все резко попрятали, и языки выбросили, замолкая, как псы трусливые. Полководец быстро оглядел всех и спрыгнул с седла на землю, низко кланяясь и тут же начиная громко говорить: — Прошу у вас прощения. Полагаю, вы все собрались на турнир, верно? Есть ли здесь гости столицы земель Ким? Кто-то поднял руки, снова выпячивая свой многослойный пергамент с сотнями имен. Чонгук внимательно смотрел на этого монстра, улыбаясь про себя, но чувствуя лишь опасность. Руки тряслись от злости, сердце трепетало, но он знал, что ничего не может сейчас сделать. Одного взгляда хватило, чтобы понять разницу в их уровнях, ведь все тело этого человека было покрыто серьезными ранами, оставшимися после сражений, глаза его не выражали абсолютно ничего, разве что нескончаемую пустоту. Бесконечность может быть как положительным, так и отрицательным понятием, но если бы какой-то глупый художник взялся бы за портрет сего человека, то точно бы нарисовал печальную вечность в этих лисьих глазках. Солдат еще раз всем поклонился и попросил гостей города остаться и подождать, а остальным прийти через три дня, лично извиняясь перед каждой семьей. И когда дошла очередь до новой семьи самого бывшего принца, тот первым полез за рукопожатием. Вблизи этот человек казался еще меньше, ниже самого путника чуть ли не на голову, но руки его казались настолько крепкими, что точно бы без труда разорвали его кожу и проломили бы череп. Стражник вежливо поклонился, а в глазах — черные искры. Он не злился на безропотного короля, но был чем-то встревожен. На секунду они встретились зрачками, из-за чего оба замерли. — Приятно познакомиться с вами, Мин Юнги, — сказал Чонгук и улыбнулся, но не получил ответной улыбки, лишь холодный кивок и безразличный взгляд. Оставив свою лошадь около ворот, солдат тут же скрылся за ними. И пусть названые братья бывшего принца хотели уйти, первый не собирался этого делать, опуская свое тело на траву и наблюдая за движениями бледной тени за окнами. Как же глупо! Если король не ребенок, никак объяснить подобную ситуацию было нельзя, но это лишь насмешило принца: он уже зашел слишком далеко, чтобы вот так вот брать и останавливаться, позволяя гибнуть своему народу и народу этих земель. Может, первым делом он и хотел отомстить за отца, но все же вторым — стать настоящим правителем. Настоящий правитель не пустословит, а глаза его наполнены янтарем закона. А сам Мин тут же направился в покои Хосока, пытаясь подавить в себе любую тревогу за принца Сокджина. Ах, если бы только можно было оставить здесь свою голову, а тело свое — в храме, он бы без раздумий сам себя порубил, но теперь ему приходилось разрываться, только вернуть свою единственную любовь он не мог: ведь это сделало бы его несчастным. Тяжело вздохнув, Юнги уже хотел открыть дверь во дворец, но та сама распахнулась, а перед ним предстал красный от стыда король. — Послушай, я в-все объясню… У стражника не было слов, он лишь молча смотрел на это разочарование с короной на голове, смотрел, молясь звездам лишь о том, чтобы они вернули время назад. Может быть, тогда король бы подумал не только о беззаботном счастье своих детей, но и о будущем своего королевства, потому что сам солдат не может управлять уже взрослым ребенком в теле этого правителя. Хосок отчаянно схватился за чужие руки и начал что-то судорожно объяснять, но, честно говоря, слушать его было мерзко: грязь заливалась в пустоты. И он даже не молвил, а откусывал и прожевывал червивые ягоды, давясь их соком и даже не пытаясь прочувствовать этот блаженный вкус. — Пожалуйста, Юнги, не злись на меня! Прошу, ну не злись! Я исправлюсь! Я ведь тоже умный и хороший, я исправлю положение! — Каким образом? — строго, почти по-отцовски спросил он. И тут уж, коли дело дошло до действий, король поник, голову опустил и начал нервно чесать свои руки, не зная, что ответить. Хосок нервно улыбнулся и попытался снова притвориться дурачком, вновь хватаясь за холодные руки и тут же делая шаг навстречу, но улыбка быстро свалилась на пол, оставляя после себя только осколок рта и подавленное самолюбие. Юнги смотрел на него с таким разочарованием, с каким еще никто никогда на него не смел смотреть. Но через эти стеклянные глазки он видел своего отца, недовольного тем, что его сын творит с землями. — С-слушай, а ты… Ты… — Ты ведь не знаешь, что теперь делать, верно? — Н-не знаю… Солдат кивнул, но в душе у него по-настоящему все гнойники раскрылись. Он воевал так много только ради благополучия королевства, которым сейчас может завладеть любой. И он хотел поехать обратно к храму, чтобы следить за счастливой улыбкой Сокджина, но в таких условиях он ничего не мог сделать. Хосок пусть ничего не совершал, но своим бездействием содрал со своего лучшего друга кожу и сейчас трогал оголенные мышцы и кости без какого-либо стыда. Король снова нервно улыбнулся, убегая хвостиком за своим верным псом, но сам Мин не был в настроении для этого, поэтому лишь тяжело вздохнул, да так тяжело, что правителя буквально сдуло в сторону, но он решил не отчаиваться, протянул свои руки к солдату и прижался к нему всем телом. — Прекрати, — строго сказал Мин, отрывая его от себя, — прошу, прекрати, что за ребячество. — Почему ты любишь только моего брата? — раздраженно выдохнул король. — Почему тебя вообще сейчас это волнует? У тебя там гости, которых мы принять должны, а слуг нет совершенно. — Да плевать, пусть ночуют около замка! Смелости хватило только на глупости, после — раскаяние, потому что черная смоль чужого разочарования превратилась в настоящую печаль, неумолимо несущуюся вместе с тоскливым небом. Хосок явно видел в чужих глазах сожаление, видел, что солдат проклинает тот день, когда он поклялся в вечной службе такому ничтожеству. Снова опустив голову и начав расцарапывать свои руки, он проглотил тяжелый комок. Юнги не мог просто оставить его в таком состоянии, но и времени успокаивать это дитя не было, поэтому солдату не оставалось ничего, кроме как подарить этому человеку надежду. — Король Чон, — сказал стражник, поворачиваясь к юноше, — что бы вы хотели сделать со мной, будь я в вашем распоряжении? — А?.. Я… — Раз вас так беспокоит моя забота о вашем брате, полагаю, вас волнует что-то романтическое. Хотите ласки? — Хочу… — Тогда давайте вместе разберемся с проблемой, а после я отдамся вам. Мин игрался с собственным сердцем, но разве же такому глупому человеку объяснишь еще что-то? Всю свою жизнь он любил и будет любить только одного человека, с самого детства и до этого момента, до своего последнего вздоха. Но если только так он мог исправить положение дел, то он пойдет на все. В любом случае, он и так всегда был в распоряжении короля, он ведь всего лишь монстр, которого в действительности невозможно полюбить. — Не хочу я такой фальши, — вдруг ответил король и развернулся, уходя в свои покои и не собираясь решать ничего. И снова все было взвалено на хрупкие плечи Юнги. Солдат лишь на секунду замер, не понимая такого поведения, но делать было нечего: он ненавидел пустословие.

***

Миссия «подружиться» как всегда зашла в тупик, а сам принц остался наедине со своими страхами. Один в пустой подсобке, потому что остальные мальчишки не хотели ночевать с ним под одной крышей и выгоняли ночью к собакам. Потому что Бао, эта помеха в жизни Сокджина, подговорил всех устроить бойкот гостю, ибо тот, видите ли, ничего не умеет, поэтому должен покинуть их священный храм. Безусловно, Намджун был иного мнения, но в это время он помогал жителям деревни, посему днями и ночами работал вне своей пристани. А маленький художник вновь почувствовал этот привкус одиночества. И так стало невыносимо, так печально, что он с ужасом обнял сам себя, стирая холодный пот с чела и чувствуя, как уста его тихонько подрагивают от малейшего звука. Одному страшно, одному плохо, но принц решил, что не станет никого ни о чем умолять, ведь его бы отец так не сделал, верно? И его драгоценная мама тоже не сделала бы так, не стала на колени перед врагами, чтобы сердце свое тревожное успокоить. Ну и пусть себе там веселятся, а ему и одному хорошо! Остальные дети весело играли в какую-то странную игру на выбор слова, когда вновь началась буря. Они ждали во дворе своего наставника, но, коли небо заплакало, все спрятались в своем небольшом домике и начали уже там то ли бегать друг за другом, то ли еще что: принца туда, разумеется, не пустили. Так он и остался под этим темным небом, осязаемый безразличными облаками и обруганный бестолковым солнцем. Раньше самодовольная улыбка не сходила с лица юноши, но теперь на его пухлых губах поселилась одна лишь тоска. Но не мог же Сокджин позволить другим победить, он же все-таки голубых кровей! Спрятавшись под навесом из сена вместе с перепуганными собаками, принц начал снова рисовать на земле свой волшебный, подаренный мамой мир. Жаль, конечно, что она ему обо всем соврала, жаль, что он так долго верил в это, но он ни за какие деньги не отказался бы от этой памяти, потому что не было у него ничего теплее. Все воспоминания о том беззаботном детстве связались в клубок и покатились вниз по стенкам рассудка, словно напоминая ножиком в печени о том, чего он сам себя лишил; но раз его никто не ищет, вероятно, никому он там и не нужен был. Кивнув сам себе, Сокджин попытался отогнать от себя эти мысли, но вдруг рядом с ним приземлилось мужское тело. Юноша сразу же понял, кто это, поэтому тут же улыбнулся, но попытался спрятаться в своих руках, чтобы не выдавать себя еще больше, чтобы не казаться каким-то глупым дурачком, ведь все-таки принцы такими не бывают, верно? Намджун, только-только пришедший из деревни, вложил в руки ученика яблоко и вдохнул свежий воздух полной грудью. — Опять рисуешь свой мир? — ласково спросил он, строго глядя на шабаш своих детишек в доме. — Опять рисую свой мир, — кивнул юноша, откусывая сладкий плод и довольно качаясь из стороны в сторону в такт дождя, — а что? — Хорошо, наверное, когда можешь видеть все вокруг и одновременно ничего не видеть, я так не умею. — А еще вы не даете своим картинам названия, я все знаю! — Ах, какой ты смышленый, — с доброй издевкой сказал монах, потрепав чужие волосы, — в твоем доме были мои работы? — Да, друг нашей семьи очень их любил, часами смотрел на них, — принц улыбнулся и закрыл глаза, — не знаю, что он там видел, но казался Юнги очень грустным, даже слишком. Однажды он подставил свою руку, чтобы стрела брата в меня не попала. Наконечник сломал ему кости и почти прошел насквозь, но он и виду не подал, такой странный! Почему бы просто не говорить, когда ему больно? Никогда его не понимал. — Он тебе не нравился? — Ни капельки, — вздохнул принц, — кому может понравиться монстр вообще? Я его только и делал, что всю жизнь боялся. Неожиданный крик пронзил воздух, заставляя принца замолчать. Он быстро переглянулся со своим учителем, а последний тут же поднялся и начал осматриваться. Дождь стеной стоял вокруг, а легкий летний туман так и норовил спрятать все секреты этого мира. Сокджин прижал к себе сладкое яблоко, боясь его потерять, юноша тоже хотел подняться вслед за монахом, но тот приказал ему оставаться здесь с собаками, обученными защищать до последнего. Сам же мужчина убежал в дом к детям, откуда и доносились крики. В сердце принца что-то неожиданно зазвенело и лопнуло, разливаясь по венам тревогой. Глупое солнце все еще боялось выглянуть.