LI(f)E

У монстров каменное сердце и глазки из стекла, а за всем этим — не легкие, не суть, не сердце, а одна только пустота средь поля макового. Мин Юнги — чудовище. Мин Юнги вовсе не человек, потому что только кто-то безутешно ужасный мог быть настолько привязанным к кому-то, только кто-то сумасшедший мог защищать короля, ведущего все свои земли к неминуемой гибели. Гонец, убитый горем, все еще стоял на коленях в ожидании своего правителя, но последний — куча слов, связанных абсолютом безделья, последний заперся в своих покоях и отказался выходить, ведь не было ничего ужаснее, чем кто-то с таким обезумевшим взглядом. Чон Хосок боялся услышать новости, потому что хотел и дальше жить в своей маленький идиллии. Он никогда не хотел быть королем, он хотел быть обычным принцем под крыльями своего великого отца. Но этот чертов монстр не давал ему никакой возможности спрятаться в свою ракушку, потому что бился когтями в дверь, словами своими ядовитыми прожигал дерево, словно готовясь уничтожить весь дворец. Король тут же забежал в угол и закрыл руками уши, начиная трястись от страха и отчаяния, ведь он всего лишь ребенок, он не может решать такие сложные вещи. Он же не чудовище. И поэтому он сейчас лишь кричал жалкое: «Уходи!» — кричал, давясь своими рыданиями. Вслушиваясь в это, слыша это, Юнги мог лишь тяжело вздыхать, глядя то на дверь, то на несчастного гонца, готового в любую минуту вонзить себе в живот меч — память тянула его на самое дно иллюзорного мира. Больше времени не было, посему солдат перестал биться в дверь, оставляя бесполезного короля в своих покоях и садясь перед мужчиной с посланием. А у того — руки дрожащие, сердце мертвое. Он притащил с собой всю гниль, но Мин лишь тепло ему улыбнулся, зная наизусть эти мантры: так выглядят те, кто увидел войну в первый раз. Гонец закрыл глаза, не зная, как поведать все, что увидел, без слез или криков, потому что в его ушах все еще застоялся тот протяжный вопль, изданный бегущими на верную гибель женщинами и детьми. — Около реки, что у самой границы, митингующие снова подняли бунт, но их слишком много, — судорожно говорил он, — и они… Они уже убили наместника и всю его семью, никого не пожалели, даже детей. Стена пала за одну ночь, но они окружили нас, поэтому мы не смогли послать вам сигнал… Мне так жаль… — Говорите дальше, нет смысла оправдываться, славно, что вы живы, — кивнул Юнги. — Лучше бы я умер, господин Мин, — выдохнул мужчина с болью, начиная дрожать еще сильнее, — кто-то снарядами уничтожал стену, другие шарили по деревне и убивали всех. Мою семью тоже убили, моих замечательных сыновей… Я… Они попросили передать, что придут по душу короля очень скоро, назвались «Орден Чон». Солдат ясно смотрел на несчастного, но тот больше и слова не мог из себя выдавить, вспоминая, как к нему в дом ворвались эти самые настоящие бандиты, как они первым делом схватили его самого, а уже после, сдерживая хозяина жилища, начали раздирать всю его семью, чтоб точно знал, какая власть пришла. Они изнасиловали и женщину, и детей, а после обезглавили их, говоря лишь, что человеческая жизнь в рамках этого времени — ничто, но гонец никак не мог увидеть в этом истину: может, тело само по себе и мало стоит, а вот привязанность бесценна, посему сейчас мужчина был у своего разбитого корытца, заполнил целый океан слезами. Юнги не нужно было объяснять все это: он видел людей слишком явно. Юноша лишь кивнул и отвел гостя замка в свободные покои, обещая сделать все, что было в его силах. Монстрам можно доверять, ведь они не умеют лгать. И несчастный поверил, закрывая глаза и тут же проваливаясь в безумный кошмар своей памяти. Мин снова побежал к покоям короля, но уже церемониться не стал, силой открывая дверь и садясь на пол рядом с рыдающим ребенком. Ему ведь и не объяснишь, как много жизней зависит от него, ему не расскажешь, как же важно сейчас собраться. Да и Хосок не стал бы слушать, но он уже совершил ошибку — посмотрел в чужие глаза. Если дело касалось сражений, чудовище непременно превращалось в нечто более страшное, поэтому юный правитель взвизгнул, как поросенок, видя эти налитые кровью яблоки. Полководец придвинулся еще ближе, но тут же отпрянул, видя, что его боятся. Опустив голову вниз и разглядывая пол, солдат тихонько сказал: — Если вы позволите, я сам все решу, но при людях сделайте вид, что это все ваших рук дело, чтобы они окончательно не потеряли в вас веру, хорошо? Король, спрятавшись в себе, не желал слушать это, лишь закрыл руками уши, опасаясь всего, что могло разрушить его безропотное детство. Только у войны часы всегда спешат, а ждать она не привыкла. И если кто-то желал крови, остановить его нужно было в ту же секунду, когда и сердца этих людей обернулись в диких волков, завывших от безысходности. Юнги точно знал, что в сражений не может быть победы, если умер хотя бы один человек, но смерть в таких местах — данность, поэтому в душе маленький одинокий ребенок, которого монстр спрятал в себе еще очень давно, кричал от боли, не желая идти туда и вновь сражаться. Отчасти юноша мог понять своего короля, но с другой стороны не понимал его вовсе: делу время, потехе час. Хосок вновь со страхом заглянул в чужие глаза — и тело его наполнилось какой-то невыносимой жестокостью. Он король, а на него смотрят свысока, ему указывают, отдают приказы. Его бы отец такого не потерпел, верно? Поэтому этот мальчишка точно решил, что в эту же секунду он покажет этому солдату его место. Правитель резко поднялся на ноги и замахнулся на Мина, но тот и не вздрогнул. И даже после этого слабого удара он не пошевелился, лишь разочарованно посмотрел на этого ребенка с короной наперевес. И тогда Хосок и вовсе обезумел: решать проблемы он не хотел, а чувства ему выражать как-то нужно было. Он выхватил лежащую рядом кочергу и со всей силы ударил солдата по руке, выкрикивая: — Хватит мне указывать, я здесь закон! — Только короли не должны пустословить, — строго отозвался Юнги, — а вы только этим и занимаетесь. Своими ударами по мне вы никому ничего не докажете: ни отцу, ни себе, ни народу. Хватит позорить свое имя. Повторю еще раз: передайте мне на время управление, а я решу все. Но король все не унимался. Он заорал во все горло, выплевывая в исцарапанное лицо все, что было у него на душе, весь тот ужас, а потом, словно дикий зверь, набросился на это чудовище, набросился и стал бить его своими маленькими слабыми ручками то по лицу, то по горлу — куда попадал, но остановился, начиная ронять свои тяжелые грозди слез, они переспевшим виноградом падали на лицо солдата, но тот не поменялся в лице ни на секунду. В нем больше не осталось сил успокаивать этого ребенка, ведь за ним стояли огромные земли, тысячи людей, голодающие дети, несчастные матери. Это все было на плечах Хосока, но он мог лишь избивать единственного, кто его не бросил, и рыдать. Юнги больше не мог это терпеть, поэтому попытался оттолкнуть от себя короля, но тот, глупо улыбнувшись, вдруг нелепо прижался к чужим губам. Так по-детски, что, увидев это кто-то, рассмеялся бы. Солдат просто позволил ему это сделать, лежа в своем лотосе несчастья и не понимая такого хаотичного разума правителя. — Хватит, — грубо промолвил полководец, — зачем вы делаете это? — Ты опять уйдешь от меня, я снова буду один! — Знаете, ваш отец однажды сказал мне, что счастье — то, чего никогда не будет у короля. Вам стоило подготовиться быть несчастным. Но слушать он, разумеется, не стал, снова по-детски прислоняясь к чужим губам. Это и поцелуем-то не назовешь, просто касание одного бесполезного ничтожества с силой, обрамленной глупым отчаянием. Король разошелся не на шутку, тут же начиная нелепо и грязно оставлять поцелуи на чужой шее и забираться дальше, но в какой-то момент он все же решился робко посмотреть на своего возлюбленного, в его глазах — мерзкая смесь раздражения и одиночества. Юнги смотрел на него с такими огромными несчастными омутами внутри, что король все же остановился, отпрянув и отбегая в сторону от холеного тела, закрывая лицо руками и начиная просить прощения за такие глупости. — Ложитесь почивать, не выходите из покоев, заприте дверь и молчите, когда я уйду. — П-почему? — Потому что по вашу душеньку уже идут, — сказал он как солдат, но после добавил как друг: — А я не хочу тебя терять, какие бы глупости ты ни совершал.

***

В отличие от своих названых братьев, Чонгук ни на минуту не покидал своего места, лишь изредка заводя знакомства с теми, кто казался ему отчаянным и сильным, но, к его удивлению, ото всех он слышал только одно: «Ненавижу нового короля». И это молвили не базарные мужички со своими усами длинными, не девки распутные, а те, кто потенциально шел на службу к этому человеку, ненавидя любое проявление этого злополучного правителя. За эти дни ожидания юноша многое смог выяснить даже о том, с кем долгое время жил и кого так бессовестно убил. И все, знающие свое дело, говорили в унисон: «Подумал, что сможет искупить свои грехи на войне тем, кто протезы делает. Столько крови на своих руках даже Мин Юнги не принес, а этот вобрал в себя все, что было, поплатился по делу». И путник хотел бы чувствовать себя героем, но он все еще был очень добр, слишком добр для того, кто собирался уничтожить нынешнюю власть. Задумавшись об этом, бывший принц, доселе спокойно сидевший в тени деревьев, вдруг ударил себя по щеке, приводя в настоящие чувства, словно от удара у него рассудок мог помутнеть и удалить из себя остатки честности и благородства. Поперхнувшись собственной слюной, юноша скривился и огляделся, надеясь, что его позор никто не заметит, а после снова принял свой непоколебимый вид, закаляя свое лицо так, словно от этого его жизнь зависела. Некоторые семьи уже уехали, нагнав проклятия на весь род Ким, но многие так же терпеливо ждали, то устраивая показные бои, то уходя глубже в лес, чтобы там рассказать свои тайны. Чонгук видел множество мужчин и людей помладше, крепких, сильных, удивляясь, как же такая неплодовитая земля смогла вскормить таких богатырей, но все же был во всех них один изъян — страх. Глазки из то и дело бегали туда-сюда, то касаясь черной глади вод, то заглядывая в глубь звезд. Только люди, лишившиеся страха, смотрели всегда прямо. Ранним утром расцветали ромашки, озаренные лучами рассвета. Юноша перевел свой взгляд на небо, глядя, как краски на нем смешиваются и превращаются в кровавое месиво. Время ознаменовало смерть, а солнце застыло где-то вдалеке алым кругом, истекая злобой. И облака, повинуясь желаниям глупой звезды, тут же заплясали хороводами зубов разбитых и обглоданных косточек. Бывший принц слегка улыбнулся этому предзнаменованию, но вдруг замер, когда глазки его накрыли холодные руки. Неожиданно сладкий голос влился в его уши и растекся по организму ядовитым соком. Юноша попытался обернуться, но незнакомец лишь рассмеялся, ничего не говоря, но одной рукой оставляя около путника свой подарок за спасение. Чонгук все же был сильнее, поэтому по инерции схватился за чужое запястье и сдавил его что было мочи, вызывая неловкий писк. Под пальцами — хрупкость ледяного покрова, над головой — снежная лавина. Рассвет разыгрался — солнце кровавыми слезками заполнило все пространство, окрашивая реальность под цвет размозженных под плитами тел. Чонгук освободил от плена свои глаза и тут же не сдержал улыбки, видя знакомого сориккуна, а тот — сама легкость, тот — нежность. Бросив взгляд на подарок, юноша непонимающе посмотрел на этого мальчика с кровавыми глазками, но тот ничего объяснять не собирался, кротко улыбнувшись и надев подаренную подвеску на шею новоиспеченного воина. — Пусть она защитит тебя в бою и спасет от невзгод, — сладко прошептал он, даря свое солнечное тепло. — А как тебя зовут? — Кто же знает, милый путник. И он снова ускользнул, теряясь среди деревьев. Но в руках Чонгука все еще теплилась эта хрупкость и нежность, словно он коснулся до настоящего божества. Рассматривая янтарную самодельную подвеску, юноша вдруг поймал себя на мысли, что сердце его бьется быстрее и чаще, стоит только посмотрел на всю эту красоту, но и то верно: никто бы не устоял перед маленьким чудом. Только чудо неперманентно: минута — он здесь, секунда — исчез, как летнее тепло в воздухе запоздалой осенью. Увидев две знакомые фигуры вдалеке, бывший принц быстренько спрятал свою улыбку, положив ее в кармашек памяти и запечатав за сотней замков, тут же поднимаясь и приветствуя названых братьев. Только те, почему-то, выглядели подавленно, словно они и не люди вовсе, а тучи мутные, вода болотная. Старший тут же присел на землю, отворачиваясь и проклиная все когда-либо сказанные им слова за такую безмерную глупость, а средний, напротив, начал выплевывать все, что на душе накопилось, и буквы крапивой проходились по его гортани, вызывая лишь слезы. Чонгук не сразу понял, что случилось, но, коли осознание пришло в его несчастный разум, голова сама опустилась с плеч, а руки рухнули, готовые прямо здесь превратится в ковчег. — Он слег совсем, — озвучил Лан то, что и так витало в воздухе кровавой мессой, — судя по всему, и вовсе не встанет, как и родители. — Мне жаль, — тихо промолвил бывший принц, — но, может, оно и лучше: будущее пока что неизвестно, а слабому мальчику не выжить было. — Ты-то все верно кажешь, — вздохнул он, — только он тебе не брат и не друг, оттого и верно. А мы так не можем, ведь он наш близкий человек. — Это так, но- Не успел юноша договорить, как ворота дворца, наконец, открылись, а в арке появился бледный лик полководца. Опечаленные, одурманенные братья не хотели слушать ничего, оставаясь на своих местах и горюя, но сам путник не мог терять ни минуты, посему, хлопнув среднего брата по спине, направился ближе к командиру, чтобы уже, наконец, получить возможность свободно дышать в роли солдата. — И правда, — усмехнулся он, — настоящий монстр. Казалось, эмоции на лице этого человека завяли еще в глубоком детстве, оттого и кожа такая бледная, испещренная шрамами и абсцессами: интересно, вскрыв каждый из них, будут ли там нарциссы? Чонгук шел напролом, распихивая представителей других семей, потому что он не мог упустить свой шанс. Все уже подняли свои родословные, демонстративно запрокидывая вверх головы и начиная возмущаться, но сам полководец ни на что не обращал внимания, лишь внимательно изучал контингент присутствующих и словно оценивал каждого по каким-то своим стандартам. Юноша все больше и больше поражался стойкости этого солдата с атрофированными чувствами. Путник видел его насквозь: мертвое сердце зачем-то пыталось биться, а губы, бордовые от какой-то непонятной тоски, сияли среди заснеженных равнин его выделяющихся скул. — Я еще раз приношу прощения от имени короля за ваше ожидание, — громко сказал он, одним лишь взглядов затыкая рот всем присутствующим, — но у меня для вас небольшая весть, оную слушать будет страшно. На наши земли пришла беда, но в армии все еще слишком мало солдат. Я возьму к себе любого, кто согласится пойти со мной к границе и без турнира, но ежели вы проявите трусость, ваша фамилия на многие поколения будет вычеркнута из наших летописей, а имя ваше погрязнет в позоре. Но выбор только за вами. — Сначала объясните ситуацию! — выкрикнул какой-то мужчина, явно некий пане, пришедший сюда лишь за богатствами армии и землей. — Я своего сына никуда не пущу, если не узнаю, куда он попадет! — Настоящий солдат обязан идти туда, куда его обязала служба, а ежели вы такие вопросы задаете, у вашего страха глаза слишком велики. Бывший принц не сдержал улыбки, глядя на изящный стан полководца. Только его энтузиазма не разделял, казалось, больше никто. Юноша оглянулся, но у других мужчин вокруг на устах поселились кукушки, готовые броситься в бег прямо сейчас, оставляя после себя порождения грязи. Молодые люди сделали шаг назад, не желая сразу же погибать на войне, а их отцы, пришедшие со своими толстыми родословными и желанием получить земли и червонцы, тут же отпрянули и начали запрягать лошадей, продолжая глупо улыбаться и твердить что-то друг другу о патриотизме. — Что за безумство вообще, кто на это согласится? Мы приехали наших детей не на войну ссылать! — заорал уже другой. Заорал кто-то, а волну поддержали все, нападая на полководца со своими колкими словами и чуть ли не сталкивая его с лошади, вот только сам юноша явно был не из робкого десятка, посему тут же спрыгнул и вошел в толпу, но уже никто не решился нападать, страшась монстра как огня. Юнги без лишних слов вставил окинул всех строгим взглядом и вознес над своей головой меч, выпуская из своих уст ястребов: — Поднимите меч те, кто останется со мной, другие — приложите к головы к земле, чтобы ваши бесстыдные глаза не видел никто. И все, как один, начали падать на колени и пригибаться, прячась от того, что и так всему миру уже было известно. Чонгук покрутился на месте, наблюдая за этой волной бесчестья и вдруг поднимая свой собственный меч, да так высоко, что все ахнули. А за этим оружием начала падать волна сыночков знати, не готовых сложить свою голову в бою. Бывший принц дерзко улыбнулся и гордо вознес меч еще выше, намного выше, чем раньше поднимались родословные, деревом растущие из какого-нибудь первого века. Вокруг — ублюдки и твари, уроды, в диапазон силы которых не входила гордость. На секунду юноша столкнулся взглядом с полководцем и улыбнулся еще шире, видя одобрение в чужих глазах. Еще некоторые подняли свои мечи, но многие уже собрались в дальний путь до дома с пустыми руками. Мин снова оглянул тех, кто остался, и улыбнулся, поражая закат своей красотой и нежностью. Бывший принц не верил таким эмоциям, но в глубине души ему все же было солнечно-весело от такого изобилия чувств на лице того, кого ему еще предстоит превзойти. Названые братья подбежали к путнику и тут же начали трясти его за плечи, обвиняя в безумстве и говоря, что на такое никто их них не соглашался, но, видя этот самодовольный взгляд, лишь сделали шаг назад, бросив под ноги умалишенному пергамент и харкнув туда несколько раз: они не собирались оставаться, несмотря на все свои громкие речи. — Небо нас рассудит, — лишь пожал плечами Чонгук, продолжая держать свой меч. Махнув рукой, Юнги направился обратно во дворец, уводя за собой всех оставшихся и точно запоминая фамилии всех, кто поджал хвостик и убежал в свои земли трусости, полученные непонятно за что и непонятно как. Полководец не собирался даже оглядываться назад, но что-то его все же остановило, он повернулся и вновь столкнулся с теми алыми глазками, оные уже увидел на площади. Этот незнакомец улыбался и махал рукой кому-то на прощанье, но, очевидно, никак не мог достучаться до этого человека. — Кто-то там явно ждет, — промолвил солдат и снова развернулся, тяжело вздыхая и в сердцах молясь на быструю битву. Оставив новых солдат во дворике рядом с конюшней, Мин скинул с себя все и побежал к обзорной башне, самостоятельно зажигая предупреждающий огонь. Получив сигнал, солдаты из других подобных точек тут же начали распаивать и свои кровавые костры. Так утро в королевстве и было ознаменовано настоящим ужасом, свернувшимся на деревьях самыми грязными мыслями. Увидев, как далекий огонь дрожит под этим безжалостным солнцем, полководец тяжело вздохнул и послал новых гонцов набрать ополчение среди здоровых юношей, а после направляя все свои силы на подготовку лошадей. И только Чонгук, сначала шествующий к воротам, остановился, видя эти рябиновые глазки и эту сладкую улыбку. Этот загадочный образ ускользал слишком быстро, появляясь слишком редко и слишком мало. Сначала юноша хотел пойти дальше, но его словно магнитом притянуло обратно, к этому маленькому чуду с удивительной внешностью. Мальчик завел ручки за спину и заглянул маленькими звездочками в глаза солдата, улыбаясь еще шире и кокетливо хлопая ресницами. — Ты что-то хотел? — спросил бывший принц, спеша уже поскорее уйти от этого странного незнакомца. — Возвращайся скорее, мой король, — сладко прошептал он, вновь убегая. И пока он бежал, а фигурка его исчезала вдалеке, юноша все пытался понять, почему этот мальчишка смеет так его называть и так смотрит. Выросший в семье королевской, путника обучили искусству охоты с самого детства, вот только таких глазок он еще никогда не видел, только в сказках, где прекрасные девы пытались завлечь в свой омут юношей, оголяя их сердца своей фальшивой любовью и своей лаской, а после убивая ничтожных в глубине темных вод. Так хотелось бы думать юному мстителю, но тепло этой улыбки все равно заставляло сердце биться слишком часто. Почему-то ему казалось, что он обязан вернуться ради одного лишь этого человека, чтобы тот ни в коем случае не грустил. Вот ведь глупый.

***

Намджун уже долго наблюдал за тревожным сном своего юного дарования, вглядываясь в какие-то безумно знакомые черты, но не понимая, почему они кажутся такими родными и близкими. Два дня прошло, но он все никак не мог подняться, пребывая в аду своего рассудка, словно пленник заточенный. Остальные мальчишки то и дело бегали к нему, то принося воду, то цветы, благодаря несчастного за свое спасение. И только монах не решался оставить Сокджина одного, ведь тот то и дело начинал плакать, словно вспоминая что-то ужасное. И все существо его сжималось от страха, готовясь к неминуемой гибели. Мужчина не покидал юношу, но и не мог усидеть на одном месте, оставаясь запертым в своей маленькой комнатке с самой красотой. У принца были удивительно больные глаза, наполненные черной смолью, были милые щечки, сейчас пунцовые и горячие, и были эти странные, какие-то слишком тяжелые для сыночка знати. Намджун не мог излить чужую печаль, но руки потянулись зарисовать ее. Осторожно стерев холодный пот с чела ученика, монах наклонился и проверил его температуру своими губами, чтобы точно убедиться, что юноше не стало хуже. Паука мальчишки убили, прибив его огромное ядовитое тельце к воротам и нарисовав вокруг него темницу, только это не могло помочь несчастному справиться с ядом этой черной твари. И пусть Сокджину оказали помощь, второй день тело его били судороги, а разум был полностью проглочен страшным кошмаром. — П-пожалуйста, не смотри так, — вновь прошептал он, попадая все в тот же бредовый ритм, — пожалуйста, я ненавижу тебя… Художник лишь одарил его печальным взглядом и погладил по шелковым прядям, нежно и ласково, боясь нарушить душевное спокойствие этого и так полуразрушенного маяка. Дав ему выпить воды из глиняной чаши, мужчина взял тонкую рисовую бумагу и начал чернилами выводить этот милый лик, глядя то на мальчишку, то на свою работу. Доселе способные на все руки не могли охватить ни эти сложенные в уста лепестки шиповника, ни эти длинные, как поля рисовые, ресницы, ни даже белоснежные руки с тонкими хрупкими запястьями. Как бы ни старался монах, не выходило изобразить все это, но, только откинув свое драгоценное перо, коим был нарисован ни один шедевр, Намджун вдруг точно понял, отчего же черты эти кажутся такими знакомыми: однажды он уже рисовал их. — Так вот оно что, — улыбнулся художник, еще раз погладил больного по волосам, — так ты сын той женщины… У твоей мамы были удивительно печальные глаза. Черные глазки напротив вдруг распахнулись, а на них — тонкое кружево красной пелены. Затуманенным, мутным взглядом принц озарил монаха и тяжело вздохнул, все еще пораженный жаром. Мужчина лишь улыбнулся ему и снова дал выпить воды, поменяв холодную повязку на его челе и попросив мальчишек принести еще один чан из родника. Синие от болезни губы Сокджина попытались сложиться в улыбке, но тут же уголки опустились вниз, а сам юноша от усталости закрыл глаза и вновь провалился в свой печальный сон, дрожа всем телом и плача, тихонько, совсем кротко, словно не желая, чтобы слезы его кто-то увидел. — Ну же, чего ты, мужчины не плачут, — улыбнулся Намджун и присел рядом, кладя свою руку на чужие пальцы и ласково поглаживая уставшую раскрасневшуюся кожу, — твоя мама казалась мне очень красивой, разве она плакала так много? Она была сильной. Юный художник вновь открыл глаза и неожиданно прижался к груди наставника, начиная плакать еще сильнее, совсем не по-мужски, но ребенку обычно все прощается. Художник не стал осуждать больного, лишь обнял его в ответ и нежно погладил по голове, внимая в себе все надуманные болезнью печали, только слезы все падали и падали, не останавливаясь ни на секунду, нарочито тяжело и как-то слишком уж одиноко для ребенка богатой семьи. Монах совершенно не понимал, откуда взялась эта тоска в столь юном теле, но и выяснять сейчас он права не имел. — Вы что-то говорили про мою маму… — прошептал дрожащими губами принц, наконец перестав плакать и отстранившись. — Да, кажется, когда-то я рисовал ее портрет. — И вы, — его лицо резко исказилось от страха, — и вы помните, кто она?.. — М? Конечно помню, мальчик, это же моя первая любовь! Сокджин почему-то обнял себя и опустил голову, вниз словно скрывая что-то, что понять наставнику было не дано, но Намджун не стал лезть дальше, лишь поправил холодную повязку и вновь измерил температуру рукой, но здесь и так все было очевидно: ледяные руки и горящее огнем личико. Юноша заметил все эти цветы, принесенные ему, и выдавил из себя больную улыбку, все еще мучаясь от кошмаров прошлого, неожиданно пришедших средь белого дня. — Так вы знаете, кто я? — прошептал принц, заглядывая в чужие глаза. — Ну, я мог догадаться и по одежде, кто ты, — улыбнулся художник, — единственная причина, по которой я тебя принял, — твое упорство. — И вас не смущает то, что я при- Договорить ему не позволили павший на уста длинный палец наставника и его скромная улыбка. Стерев тонким запястьем пот, ученик осторожно оглянулся, понимая, что их действительно могли услышать, но в эту же секунду улыбаясь и глядя на мужчину как на своего настоящего спасителя, ведь ему действительно было не наплевать. Намджун ласково погладил его по волосам и хотел было уйти, но юноша прошептал кроткое: «Спасибо…» Слова разбились о стенки и догорающими осколками свалились на пол, загораживая путь художнику и оставляя его рядом с этим человеком еще хотя бы на несколько мгновений. — Тебе снились кошмары, — сказал он, пряча свой рисунок. — Мне они часто снятся, — грустно отозвался он. — И что тебе снится? Только такое не описать словами, поэтому Сокджин лишь опустил вниз голову, глядя на свои подрагивающие руки. Верно, такое не объяснить, поэтому и слова его парализовало, ведь нет ни одного предложения и нет ни одной связки букв, чтобы поверить в те страшные воспоминания о монстре по имени Мин Юнги, вечно следящим за ним, как зверь хищный. В детстве у них троих был свой маленький секрет — полянка с дикими котятами, с которым они раз за разом приходили, чтобы поиграть. Вернее, всегда играли принцы, а их друг лишь смотрел уставшим отрешенным взглядом. И так было всегда: у чудовища были вечно стеклянные глазки, ничего не выражающие, словно совсем-совсем пустые. Он напоминал куколку, сидя в закрытой одежде и перчатках, с отросшими черными волосами, закрывавшими его лицо и этими мутными глазками. «В мире все имеет цену, — сказал он тогда, — эти котята должны были умереть. Значит, вскоре они поплатятся за свою жизнь». Сказал, а в душе младшего принца поселилось дикое отчаяние, сравнимое разве что с тем, какое гнездилось в нем в первые дни смерти его матушки. Сокджин тогда и слова не вымолвил, но следующим же утром все его маленькие друзья были растерзаны, а руки этого монстра уже были испачканы кровью. Сейчас юноша прекрасно помнил, как он, будучи мальчиком, свалился на колени и зарыдал, а его защитник лишь прошептал извинения, но только у сердца несчастного выпросить прощения все равно что реку перейти  : слишком бессмысленно, чтобы быть правдой.

***

— Молодой господин! — радостно крикнул Чимин, забегая в свою землянку. — Молодой господин! Я принес нам много всего! Какой-то купец- — Где ты был?.. — На площади! — он улыбнулся еще шире, падая на колени рядом. — Посмотрите! Ну разве вы не рады?.. — Ты ушел так рано, даже не предупредил меня… Тэхен поник головой, буравя одиноким взглядом это маленькое чудо, но не зная, как к нему подступиться, как запасть ему в душу и остаться там навсегда, потому что, казалось, у этого человека в голове был один лишь ветер. Актер посмотрел на принесенную в кармашках рыбу и какие-то сладости, однако ни аппетита, ни веселья у него это вовсе не вызвало. Присмотревшись, юноша заметил на этом снежном тельце следы чужих рук и тут же недовольно скривился, не понимая, как можно целовать одного, а с другими водиться. Это злило господина, делало из него настоящего безумца, ведь он не хотел больше быть одинок, он не хотел ни с кем делить свое лекарство. Чимин же лишь непонимающе улыбнулся, приближаясь к чужому лицу и заглядывая в огромные, наполненные яростью глаза. Маленькая родинка прямо на нижнем веке светилось звездочкой на раскрасневшемся гиганте. Ледяные ручки обхватили воспаленное ревностью солнце, обхватили и повернули прямо к себе. Крестьянин заглянул в эти пристыженные глазки и вновь улыбнулся, крутя этим несчастным, как своей марионеткой. Тэхен не понимал такого поведения, но теперь, будучи так близко, он смог даже почувствовать какой-то странный чужой запах, тут же вырываясь из цепкой хватки и отворачиваясь. Чимин, словно котенок, подполз к нему с другой стороны и сладко промолвил: — Скучали по мне? Каким бы никчемным ни был актер, он все же был в первую очередь мужчиной, посему в соответствии со своим монгольским воспитанием не мог позволить кому-то, в кого зачем-то безответно влюбился поступать так распутно. Он повернулся к снежинке и, поджав губы, ловким движением повалил его на пол, с силой сжимая его хрупкие запястья и глядя прямо в алые глазки, не отражаясь в них. Его не боялись, посему юноша сразу же сделал вывод, что этот мальчишка посмел насмехаться над ним. — Что вы делаете, милый господин? — Почему ты тогда так посмотрел на того солдата? Чимин пожал плечами и улыбнулся, не видя перед собой никакой угрозы, из-за чего актер взбесился еще больше и сжал его запястья еще крепче, словно готовясь сломать их напрочь — только силы бы ему, конечно, никогда бы не хватило. Эта невероятно красивая улыбка, так сладко уснувшая на бледном личике, завлекала и манила, но Тэхен уже не мог позволить себе поверить ей, потому что он хотел, чтобы она принадлежала только ему. Это только его лекарство. — Почему на тебе этот запах странный? — А вам зачем это все знать? — подняв одну бровь, спросил крестьянин. — А зачем ты меня тогда поцеловал, если я не должен это знать? Он улыбнулся, облизывая губы и слегка приподнимаясь, чтобы стать еще ближе к неожиданно проснувшемуся в доселе слабом человеке зверю — да так, что между ними разве что лезвие тонкое можно было бы вставить, отделяя друг от друга, не более того. Кончики их носов соприкасались, но господин все еще сопротивлялся соблазну, чуть ли не рыча из-за этой безысходной и бесстыжей улыбки. Но все это мало волновало мальчишку под ним, ведь он продолжал давить на него своим очарованием, заставляя сердце таять в блаженном крике. — Вы хотите, чтобы я был вашим, милый господин? Я буду, но тогда и вы должны пообещать мне, что ради меня сделаете все то, что я бы сделал ради вас. Хотите связать нас узами, когда так сильно боитесь всего? Думаете, я бесчувственная куколка, которой можно играться? Спешу вас расстроить в таком случае: я самый обычный ребенок, сирота, у которого осталась лишь его собственная душа. Разве могу я вам доверить свое единственное сокровище так легко? — Да, ты прав, — виновато прошептал актер, тут же отпуская несчастного и закрывая лицо руками. Но эта темнота не длилась долго, ведь в этой землянке солнца было чуть больше, чем под самыми облаками. И здесь было теплее, чем в объятиях кипятка, ведь настоящее, сорванное каким-то преступником солнце, пряталось за этим прекрасным телом. Юноша тяжело вздохнул, начиная корить себя за такое дикое поведение, но Чимин лишь улыбнулся, сплетая свои пальцы с чужими и вновь наклоняясь для поцелуя — их губы защелкнулись вместе, как шею ягненка в пасти льва. Этот крестьянский мальчишка дарил Тэхену такую бездыханную легкость, которую и за сотни лет не сыщешь, поэтому он и хотел заполучить его полностью, несмотря на то, что они оба мужчины. Ведь перед ним было настоящее чудо, а не человек, но эта снежинка была права: он слишком труслив, чтобы пойти на все. — Сперва, — снова прошептал Чимин, — научитесь не бояться одиночества, а после признайтесь мне в своих чувствах. И я обязательно вам отвечу. — Обещаешь? — Клянусь.