LI(f)E

Жар, наконец, покинул бренное тело, оставляя его в полном одиночестве, словно лишая того ядовитого света, коим было оно одарено на такие короткие, но дивные миги. Когда принц болел, все о нем заботились, когда он болел, ему и сам мир устилали под ногами, покрывали все россыпью роз, чтобы ни в коем случае спаситель всея храма не почувствовал себя одиноко. Но стоило болезни, наконец, ослабить хватку, остаться лишь румянцем на щеках и легкой головной болью, как все дружно забыли о том, кто стал гарантом чужого счастья. Сокджин вновь сидел в хлеву рядом с собаками, забывшись о всей той ласке, что ему подарили еще совсем недавно. Он сидел в темноте, слушая, как рядом веселятся и играют другие дети. Конечно, сам юноша давно уже вырос из этого всего, но разве можно было думать о таком, кутаясь в свое одиночество, как в самое мягкое одеяло? Принц мог лишь созерцать, отчаянно глядя на собак с покрасневшими от чужой крови ртами. Солнце ясно светило, отбросив, наконец, свои кровавые цепи и закрыв пугающие глазки. И небо, словно сошедшее с картин, казалось ярким и неизбежно голубым, отчаянно теплым, но таким безумно далеким. Приближалась осень, но в душе Сокджина разгулялась зима, метель занесла все его органы, а мороз разрисовал его нежную кожу. Веселые крики мальчишек душили горло, обида сдавливали легкие, ломала ребра. И в этот момент юноша и вовсе не выдержал. Он больше не хотел быть один. Поднявшись слишком резко, юный художник точно почувствовал, как в его глазах потемнело. На секунду замерев и схватившись за голову, он тяжело вздохнул, пытаясь не уронить свое тело обратно, пытаясь не присесть вновь к будкам собак, вворачивая свое тело в животную шкуру. Но Сокджин был настроен решительно. В воздухе повис его немой крик, а само тело сжало свои кулачки, сердце спрятало. Принц большими шагами подошел к домику мальчишек и открыл дверь, глядя куда-то вверх, чтобы вдруг не струсить и не столкнуться с этими непонимающими взглядами. Все также смотря на потолок, он гордо произнес: — Можно с вами? Другие ученики замерли, начиная оглядываться и тут же опуская вниз головы. Ну не могли они просто позволить ему здесь оставаться! Выгонять юношу было строго-настрого запрещено словами Ким Намджуна, но что бы они вместе делали? Крестьянских игр он отродясь не знает, посему ему здесь не место. И пусть мальчишки и не выгнали его, но тут же разделились, переставая друг с другом говорить. И смех их пустословный замер в воздухе, падая на хрупкие плечи принца и разбивая его самолюбие еще сильнее. Его новые друзья только и делали, что молчали, занимаясь своими делами и в сердцах надеясь, что скоро Сокджин покинет их маленький мирок, чтобы не сыпать соль на раны и не напоминать ему о тех издевательствах, что они пережили, родившись в семьях закрепощенных крестьян. — Не хотите поиграть? — вновь подал голос непрошеный гость. — Вы же обычно играете, почему сейчас перестали? Ответа для него никто не нашел, спрятав его в обертке молчания. Ученики лишь еще больше смутились, расходясь по разным местам и даже убегая на улицу. Никто и не заметил, как же сильно у принца задрожали от обиды руки. И в какой-то момент он даже подумал: «Ну и зачем я их спас?» Он подумал: «Ну почему это всегда со мной?» Но и для этих глупых вопросов не было в помещении воздуха, посему юноша лишь с печалью посмотрел на всех присутствующих и вышел, позволяя им вновь начать веселиться. Мальчишки, будучи глупыми детьми, и не подумали даже подождать мгновение перед началом смеха. Сокджин закрыл ушки, чтобы не слушать это, закрыл и спрятался ото всех во внутреннем дворнике, начиная палочкой рисовать огромных слонов с длиннющими ногами и маленьким-маленькими головами, а рядом с ними — люди, пляшущие с факелами. — Я сильный, не буду плакать из-за этих, — прошептал сам себе принц, прокусывая от волнения губы, — не буду, они не заслужили моих слез. Юноша кивнул сам себе и надулся, чтобы точно не позволить себе стать таким сильным. И не позволил, но в его руках слоны вдруг заплакали, по их морщинистым мордочкам побежали кипяченые ручейки, словно разрезая толстую шкуру и превращая их в одно маленькое созвездие. Юный художник вдруг оторвал палочку от рисунка и посмотрел на все это со стороны. Обезумев совсем от обиды, принц что было мочи вставил острый конец его самодельной кисти в глаз одного из нарисованных им людей, отчего сам же себя испугался. — Тебе так одиноко среди этих детей? Юноша тут же обернулся, подскакивая с места и пытаясь закрыть собой рисунок, но Намджун, вышедший после утренней молитвы, лишь нежно улыбнулся, глядя на это. Сокджин тут же сделал шаг назад, начиная стирать кончиком ботинок свои каракули, но мужчина положил свою руку ему на плечо, тем самым останавливая этот отчаянный жест. Осторожно обняв несчастного ребенка, монах оглянулся по сторонам, замечая, как все вокруг вдруг начало увядать, готовясь к осени. От лета остался только этот безумный смех. Художник погладил ученика по голове, разрешая тому побыть немного слабым и совсем чуть-чуть обиженным. — Почему они так со мной? — спросил младший, тешась этими теплыми объятиями. — Почему меня всю жизнь пытаются сделать одиноким? — Может, мир хочет, чтобы ты стал очень сильным? — улыбнулся он. — Одиноким можно быть и имея сотню друзей. Порой одиночество и печаль просто нельзя унять одними лишь словами да играми. Знаешь, иногда эти чувства — врожденная зараза, оную никакими травами и никакими молитвами из себя не достанешь. — А вы тоже одиноки? — Думаю, да. Юноша оторвался от чужого тела, начиная вновь стирать свой рисунок. Мужчина прекрасно видел, что сердце этого мальчика плачет от переполняющих его чувств, ведь с самого начала он пришел сюда только ради спасения от непонимания и безмолвия, но попал в еще один плен, словно терзая свое несчастное тело на маленькие кусочки. Намджун с минуту подумал, но после вновь улыбнулся, неожиданно становясь рядом с учеником и помогая ему стереть рисунок. — Хочешь, я дам урок для одного тебя? — вдруг спросил он. — На ближайшей горе, около озера. — А… А это возможно? — неловко спросил принц, поднимая большие глазки на наставника. — Никто ведь не говорил, что нельзя. И улыбка вновь озарила темноту, вырисовываясь на рисовой бумаге алым лепестком. Сокджин тут же побежал за кистью и холстом, готовый пойти куда угодно, чтобы избавиться от удушающих его чувств, а монаху было лишь в радость видеть, как на искаженном ранее печалью и обидой личике начали играть яркие блики солнца. На удивление, этот мальчишка казался мужчине таким чистым, словно только-только очищенное зеркальце. Юноша подлетел к своему наставнику на всей скорости, еле-еле успевая остановить свое бренное тельце. Другие же мальчишки, завидев нечто странное, собрались у входа всей гурьбой и начали пожирать взглядом юное дарование, облаченное в человеческую кожу. Сокджин был так невыносимо рад, что его одиночество, в конце концов, подарило ему нечто большее, чем просто страданье, посему о никаких приличиях речи больше идти и не могло. Намджун попрощался с остальными детьми и вышел вместе с принцем за ворота, пытаясь не думать о том, что дает волю своим эмоциям. Здесь, в этой густой зеленой пелене, Сокджин казался еще более похожим на свою маму: такой же робкий шаг, те же плавные движения, все тот же нежный взгляд и улыбка, способная уничтожить всякое отчаяние. Мужчина невольно вспомнил эту женщину, совершенно бессознательно проваливаясь в потуги своей памяти, чувствуя это сладкое дыхание и этот запах. И не рассказать, как же это было, не передать словами ту нежность, обрамленную в снежную бурю. Первая и единственная любовь беспристрастного художника. Теперь он видел перед собой ее сына и не знал, как утешить свое горе, понимая, что к созданию этого чуда он не приложил своей руки, несмотря на все свое желание. И только сам юноша этот, такой же красный и изящный, маячил перед глазами, заливая раны безмерных воспоминаний ядом своей улыбки. Лес сгущался, красок становилось все больше, посему юный принц лишь оглядывался, дивясь этой красоте. Первые желтые листы уже лежали на земле, предупреждая мир о скором наступлении холодов, но воздух все еще хранил в себе остатки того летнего зноя. Путь до горы не составил и часа, но за это время Сокджин, сидевший всю жизнь в стенах и границах, смог выйти из своего физического тела и сломаться, потому что его глаза не могли объять всю диву и весь этот мир. И почему-то юноше пришла безумная мысль в голову: — Если у меня нет места, где бы меня ждали люди, может быть, весь мир и есть мой настоящий дом? Он сказал это вслух случайно, слова будто бы сами вырвались из горла, разбегаясь эхом по лесу. От удивления принц тут же накрыл свои уста руками и оглянулся на мужчину, но тот лишь улыбнулся, задумчиво кивая и обгоняя своего ученика, чтобы тот не вышел не на ту тропинку. Почему-то от этого молчания юноше стало так тепло и спокойно, что уже через пару секунд он тут же забылся обо всяком смущении и спокойно шагал рядом, продолжая думать лишь о том, как же красив этот мир. И если это и есть его дом, он хотел возвращаться сюда снова и снова. Место, в которое привел его Намджун, оказалось удивительно мрачным и холодным, словно выжженным после какой-то страшной битвы. Но в то же время красоту природы нельзя было затмить ни этими протянутыми вдоль дороги могилками, ни этими красными огнями позади. Сокджин улыбнулся, вдыхая полной грудью, когда ноги их, наконец, вступили на берег огромного озера, похожего на заполненный слезами омут — чернь так и выскальзывала. Они разложили свои краски и кисти, а сам юноша тут же послушно присел на небольшой выступ и стал глазами, полными надежды и мечтаний, смотреть на своего наставника. Мужчина же тяжело вздохнул, а сердце его вдруг наполнилось этой дикой истомой: этот мальчишка действительно был точной копией своей матери. Художник присел напротив и оглянулся, а после заставил сделать то же самое самого принца. — Красиво здесь, верно? — спросил Намджун, но тут же добавил, не дождавшись ответа: — Попробуй уничтожить все это на своей картине. Изобрази, как бы все здесь выглядело, убрав красоту. В глазах напротив тут же заблестели звезды. Юноша с упоением начал выводить уродливую землю, укутывать ее в свои ночные кошмары, созданные из этого обезумевшего взгляда, но вдруг рука Сокдина вздрогнула и замерла. Он поднял взгляд на своего учителя и вдруг принялся рисовать на обратной стороне те самые глаза Юнги, которых он всю жизнь боялся, этот внимательный ядовитый зрачок, эту радужку, словно наполненную черной плесенью (а по приметам всякий дом с таким чудом нужно сжигать). Мальчишка рисовал быстро, но четко, точно выводя лисьи уголки и повторяя каждый кусочек своей памяти. И когда глаза были завершены, юноша поднял холст и повернул его к Намджуну. — Скажите, художник Ким, что вы видите здесь? — спросил принц, с упоением и страхом ожидая ответ. — Одиночество, — не задумываясь ответил мужчина. Сокджин посмотрел на эти глаза еще раз и впервые за всю жизнь смог разглядеть эту взрослую печаль на детском лице того, кто всю жизнь его защищал. Почему-то после слов монаха весь страх ушел, но осталась невыносимая боль, способная уничтожить его до самого основания, сжечь его и все мечты. Юноша повернул свой рисунок обратно, начиная рисовать скелет планеты, ее косточки, обглоданные людьми. Над этой землей расплавилось небо. И юный художник продолжал рисовать, но вдруг с ужасом понял, что его ночные кошмары — отражение его собственного нарциссизма. — Могут ли монстры чувствовать тоску и боль? — снова тихо спросил ученик. — Монстры — нет, а вот люди еще как могут.

***

Чимин потянул на себя господина, снова озаряя все вокруг своей улыбкой, а сам актер почувствовал себя плененным зверем в клетке, потому что единственное, чего желало его сердце, — стать настоящим собой. Они ушли из землянки несколько часов назад, чтобы насобирать ягод, однако юноша, доселе не знавший тяжелой работы, совершенно не знал, что он должен делать, а его юный друг не спешил рассказывать. Чимин молчал, отдаляясь от этого человека, играя с ним. Молчал, вычерпывая всю жизненную силу из Тэхена, а последний безжизненно улыбался, чувствуя, как лишь на секунду заполненное счастьем сердце вдруг начало остывать. Он не поспевал за этим снежновласым чудом, не успевал, оттого и наполнялся печалью все больше и больше. — Знаете, милый господин, иногда мир бывает таким ужасным, — неожиданно сказал младший, улыбаясь еще шире, — но любовь может все исцелить! — Полагаю, далеко не все, — прошептал юноша, оголяя свою душу, — меня уже ничем не вылечишь. — Хотите, я скажу, что поможет вам справиться с печалью? — мальчишка обернулся, видя кивок, и тут же добавлил: — Если вы осознаете свою силу, вы все сможете, обязательно. Господин лишь улыбнулся этим детским мыслям, думая, что, вероятно, в мире Чимина все устроено очень легко. Может, поэтому он и казался таким безмерно счастливым. Но сам актер не был настолько простым, поэтому мог лишь фальшиво кивнуть и учтиво улыбнуться, собирая себя самого по кусочкам. Получив точные инструкции от своего спасителя, Тэхен отошел в другую сторону в поисках дикой малины, но даже дойдя до кустарников, не решился отодвинуться ветки: паутина, нависшая над сладкими плодами, отталкивала и заставляла дрожать от страха. — Могу ли я быть хоть чуточку смелее? — прошептал он, глядя на ползущего по листу папоротника паука. — Могу ли я хоть что-то сделать? Актер вдруг сам себе улыбнулся, понимая, что, вероятно, его возлюбленный дал эту клятву только лишь потому, что знал: этот глупый, никчемный юноша ничего не сможет сделать с собой. Юный господин не находил в себе силы, поэтому лишь безвольно продолжил путь глубже в лес, мечтая потеряться и быть съеденным каким-нибудь волком. Но вдруг на плечи его опустились нежные руки, а сзади чье-то холодное тело прижалось к нему, заставляя в душе безвольного разгуляться весну в самом конце этого жуткого лета. — Знаете, иногда мне снится, что мое сердце остановилось, — прошептал Чимин ему на ушко, — и тогда я начинаю скучать по его тихому стуку. Он прошептал это и тут коснулся уголками разгоряченных губ шеи Тэхена, улыбаясь и заставляя того замереть от страха. Мальчишка даже не собирался ничего объяснять, лишь оставил на чужой щеке свой горячий поцелуй и повернул актера обратно к зарослям малины, прямо к этой отвратительной паутине, а после схватился за тонкие запястья и направил руки, такие хрупкие, словно хрустальные, в липкий плен. Юноша боялся, но послушно делал все, что ему говорили, чувствуя, как жуки начинают ползти по его коже. Чимин продолжал целовать его шею, иногда забегая выше и прижигая белый мрамор своим жарким пламенем, запечатанным в тонкой кожице ниже маленького носика. — Смотрите, это не так уж и страшно, верно? — вновь прошептал он. — Видите, господин, вы тоже можете быть сильным, если вас будут поддерживать. — Без тебя я бы был никем. — Вовсе нет, милый, без меня вы бы все тем же, — он вновь поцеловал его, но уже с большей страстью, — без меня вы были бы Ким Тэхеном, но со мной вы не вы, посему только вам решать, какой версией себя вы хотите остаться навеки. — Я совсем не понимаю… Актер попытался повернуться и заглянуть в алые глазки, но те ничего не выражали, лишь сияли в этой пустоте своими кровавыми красками, напоминая размозженные по камню трупы. Чимин казался ему таким недоступным и неподконтрольным, словно этот крестьянин жил в совершенно ином мире, где отрезал от себя всякие кукольные ниточки, оные сам сориккун так отчаянно защищал, боясь потерять даже малейшую связь с реальностью, такой фальшивой и глупой. Этот мальчишка улыбался, отвечая только на то, что на что хотел ответить, молчал там, где требовались ответы. И это делало Тэхена только чудовищнее, заставляя несчастного пылать внутри диким огнем. Они вместе насобирали малины, положили ее в плетеное лукошко, но неожиданно Чимин встрепенулся и начал оглядываться, тут же падая на землю и припадая к ней ухом. Юный господин так и замер, не понимая, что ему делать, и крепко сжимая плоды своей трусости, а вот его возлюбленный тут же испуганно задрожал и откинул своего друга в кустарник, прямо к ядовитым паукам и змеям, из-за чего сначала актер непонимающе вскрикнул, но, увидев перепуганные глазки, тут же замолчал. Чимин так и стоял там, в самом сердце леса, прижимая к себе лукошко, но чувствуя, как на полной скорости к нему несутся недруги, готовые сорвать его голову с плеч так, как срывают с распутных девок одежды: тихо, беззвучно и с огромным удовольствием. Чутье не подвело крестьянина: уже скоро вдалеке показались три всадника, скачущих сквозь время и тьму. Лошади остановили свой стремительный бег по стрелкам часов лишь тогда, когда загнали несчастного мальчишку в свой безжалостный плен. Грузные, набитые словами тела животных зажали Чимина в клетке из кожи и костей, а разбойники, некогда уже избившие маленькое чудо, ехидно заулыбались, то размазывая свое самолюбие по губам, то смакуя привкус победы, пальцами проводя по всей длине усов. — Что же ты дань не уплачиваешь, малыш? Дань, значит, решил не платить? — спросил один из них, слезая со своей лошади и тут же хватая мальчишку за горло. — Ты что, особенный какой-то, чтобы не делать этого? Да ты родился крестьянином и всю жизнь им будешь! Еще и внешность такая! Ты можешь дурить людей вокруг, а меня ты за нос водить не сможешь! Я тебя насквозь вижу! Вижу, что ты просто ребенок, который всего боится! Другие мужчины тоже улыбнулись, спрыгивая из седла и тут же зажимая своими огромными мощными телами бедного крестьянина. Юный сориккун тут же зажался, но он не мог позволить им разоблачить еще и Тэхена, посему набрался смелости, резко присел и шустро проскочил под животным, убегая подальше от зарослей малины. Разбойники лишь поглумились над этими глупыми попытками скрыться, поэтому достали свои мечи и что было духу побежали за резвым мальчишкой, уже предвкушая сладкий вкус его крови. Чимин сломя ноги бежал по мху, налетал на ветки и расцарапывал свое личико, из глаз его полились жгучие слезы: они точно убьют его! И преступники так и собирались сделать, ведь человеческая жизнь — ничто, если брать ее в сравнение золотом или ежей. А актер, этот глупый и никчемный человек, только и мог, что сидеть и тоже дрожать от страха, еле-еле унимая свое тело, еле-еле успокаивая себя. В каплях росы он отражался, множился, но ни один из этих Ким Тэхенов не был самим собой. Ни один из этих юношей, святыми ликами отражавшихся в слезах леса, не смог бы доказать воистину, кто он такой. Потому что он совершенно точно не знал ответа на этот вопрос, посему и понять ничего он не мог. Секунда — смех, минута — крик. И все звуки начали растягиваться в отвратительные волны, разбившие ни один корабль. В какой-то момент этого шума стало так много, что запутавшийся в себе актер не смог сдержаться, закрыл уши руками и склеил собственные вежды своим отчаянием, чтобы не слышать, как тот, кого он так безропотно полюбил, рыдает навзрыд и срывается от боли на нечто звериное, нечто, выходящее за рамки человеческого. Но даже в этом истошном вопле было меньше страха, чем в молчании юного господина. — Нет, так нельзя, — прошептал он, но добавил уже громче: — Так нельзя, поднимайся! Удары приходились то по лицу Чимина, то по его хрупким косточкам, задевая все органы, встряхивая их и перемешивая между собой, словно в ловушке. Один из разбойников схватил свой ножик и зажал безжизненное тельце, разрезая его одежды и оставляя несчастного мальчика в одной только белоснежной коже. Этот же мужчина заулыбался, засмеялся, начиная водить руками грязными по такому соблазнительному, почти женскому телу: и ноги тоненькие от голода, и ручки маленькие, и даже голос сладкий, словно сок виноградный — ну чем же здесь не великий запрет и не плод познания? Остальные преступники отошли, не решаясь делать подобные вещи, однако друг их и не нуждался в поддержке. Он наклонился к самому ушку выбивающегося и рыдающего крестьянина, прошептав: — Знаешь, дань уплачивать можно по-разному, но сейчас ты заплатишь своей невинностью и своей головой. В эти слова, грязные и сточные, маленького Чимина опустили, как в лужу, прямо головой, заставляя выпивать остатки и превращаться в болото. И верно: этот мальчик — тина, его крики — цапли. И для каждого из них найдется кукушка и найдется человек, решивший утопить своего верного друга, дабы спасти от вечного голода. Вот только сам юный сориккун с этим мириться не хотел, но и пошевелиться возможности у него не было: держали слишком крепко, забирая последнюю надежду. И она множилась, ширилась, но тут же увядала, падая на дно рассудка черными камелиями. Мужчина проводил руками по его ногам то грязными пальцами, то острием охотничьего ножика, но от каждого нового прикосновения крестьянин все больше и больше сопротивлялся. — Глупый мальчишка, сам себе вырыл могилу, — сказал он. Сказал и хотел бы еще добавить целую речь о правильности, но подобную агитацию терпеть сможет не каждый. Но остановил разбойника остановил прилетевший ему в висок камень. Зрачок тут же проскользил по поверхности глазного яблока, замирая в уголке и фокусируясь на незнакомце. Чимин тоже посмотрел за плечо и с болью выкрикнул: «Убегайте!» Вот только Тэхен не собирался больше бежать: ему попросту было некуда. Тому, кого даже собственная семья не приняла, может ли быть хоть какое-то дело до того, что люди так гордо величают Жизнью? Да ни в коем случае! Для отчаянного и надежда — яд. И поэтому юноша начал забрасывать камнями разбойников, отгоняя их от своего солнца, но мужчинам, привыкшим к боли, все это показалось неким актом самоубийства ради собственного эгоизма, ведь людям свойственно путать героизм с безумством. И имя этому человеку не «спаситель», а «умалишенный». — Ишь чего удумал, совсем дурной, — улыбнулся один из преступников, — небо и землю попутал явно. — Ну так вот ему и урок будет, — ответил другой, поднимаясь с земли и начиная размахивать ржавым клинком. Горло сжалось в судороге, горечь выжгла легкие. Юный господин, увидев оружие в чужих руках, сделал трусливый шаг назад, но после резко засунул руки под одежды и достал орден своего рода, со всей силы вырывая его из своей подкладки. На тонких пальцах еще проступала дрожь, из-за чего все в этом юноше казалось таким сказочным, родным и диким, что разбойники не смогли и пошевелиться. Перед ними горело знамя известнейшего рода, освобожденного от всех обязанностей. — Он мой слуга! — громко крикнул актер. — Как вы смеете издеваться над тем, кто находится под протекцией семьи Ким! — А где это на нем сказано, господин? Да и вы нам тоже не смеете приказывать! На пергаменте есть имя этого мальчишки, а он уже который месяц дань не выплачивает, так что вы предлагаете? — Я отдам вам золото за его голову, — кивнул сам себе он. — И когда же? — На черном поле через два дня и отдам! Смех раздался неожиданно, но слишком громко и губительно. Тот мужчина, что до этого пытался попробовать на вкус невинность несчастного ребенка, улыбнулся, свернув горы своего лица, улыбнулся и тут же начал кататься по земле от разрывающего его смеха. Эти люди и не собиралась слушать какого-то оборванца. Актер увидел лишь наполненные яростью глаза напротив, делая еще один шаг назад и не позволяя себе больше двигаться. Разбойники посмеялись над ним, а один из них резко подбежал к несчастному и ударил его что было мочи рукояткой по голове, заставляя хрупкое тело свалится на землю. Однако сам юноша не растерялся и от прилива сумасшествия тут же схватил недруга и отбросил его в сторону, неумело выхватывая меч и нанося им удар точно в грудь. Все замерли, открыв от удивления рты, а родник, открывшийся прямо в сердце бывшего преступника тут же озарил все вокруг, запел свою одинокую песню. Тэхен поднял меч, угрожая им остальным, а те трусливо убежали, запрыгивая на своих коней и выкрикивая лишь: «Ждем на черном поле с деньгами!» Сейчас юному господину не хотелось думать о крови, оставшейся у него на руках: в мире каждый сам за себя — и не хотелось кричать от мучительного самоубийства его совести и чести, посему он выбрал более легкий способ — он забылся, стирая эти воспоминания из себя. Разве теперь он не сильный? Юноша тут же бросился к своему возлюбленному, падая перед ним на колени и хватая его за плечи. Актер улыбнулся, ожидая своих оваций и торжественных речей, но в алых глазках он увидел лишь поющих в унисон страх и разочарование. — Маленький, почему ты дрожишь? Они ушли! — гордо объявил Тэхен. — Знаете, юный господин, в чем разница, между мной и теми людьми? Я не добиваюсь своего силой и смертью, — он попытался прикрыться, — но в чем же теперь разница между вами и ними, если вы совершили такой поступок и еще смеете улыбаться? Тэхен опустил глаза вниз, стыдливо буравя взглядом землю, а Чимин отвернулся от него, укутывая холеное тельце в обноски и тряпки. Юноша попытался сказать еще что-то, хотел попросить похвалы и ласки, ведь он пошел на преступление только ради своей любви, но тут же замер понимая, что этот мальчишка как всегда оказался намного умнее ребенка знати, ведь с самого начала он точно дал понять: рабов в этом мире никто не любит. А сам юный господин сам себя превратил в раба своего разума в погоне за желанным телом. От отвращения к себе он тут же закрыл лицо руками, но после услышал сладкий шепот: — Я прощу вас, если пообещаете больше никогда не поступать так безрассудно. — Почему ты называешь это безрассудством?.. — Потому что нельзя спасти близкого человека, пожертвовав самим собой. Потому что ты и есть то, ради чего он страдает.

***

— Отвечай, — строго сказал Юнги, голыми руками вырывая чужие ногти, — это был ваш план с самого начала, верно? Я все равно выйду на главную крысу ради королевства, так что лучше пощади свое тело и подари себе легкую кончину. Да, его легко было спутать с монстром. Да, он был чудищем. Чонгук понял это не только сейчас, но и в тот момент, когда их команда выдвинулась за пределы столицы, направляясь к собранному из других городов ополчению. Тревожные огни окружали все тянущиеся скалы, сигнальные огни то и дело взрывались, сообщая об опасности. И все боялись, кошмарились, страшась идти вперед, ведь впереди — ад, обрамленный в чужое самолюбие. Война — продукт, оный нельзя ни понюхать, ни съесть, ни осознать, только прочувствовать всеми фибрами своей темной душеньки. Поэтому все и смотрели по сторонам, не зная, смогут ли они когда-нибудь увидеть эти места вновь. И только полководец смотрел исключительно вперед, орлиными глазками озаряя мир и уничтожая всякую опасность еще до ее зарождения на их пути. Лошадь Мин Юнги точно была ему под стать: ледяной взгляд и запах растаявшего сердца. Она шагала точно, следуя всем указаниям своего хозяина, не боялась вступать в болота и не боялась сломать свои бедные ноги. Чонгук смотрел на этого человека с дикой завистью, потому что он — оголенное красное небо, потому что он — скальпель, снятый с лица предателя. Но зависть слишком часто сменялась злостью, ведь, кроме всего этого, этот человек был тем, кто распотрошил тело короля Чона, а это казалось самым непростительным поступком для бывшего принца. Посему подпускать этого воина близко к сердцу — татуировка совести и чести. В сердцах путник уже не раз просил у своего покойного отца прощения за то, что восхищается Мин Юнги, но мужчина, так рано покинувший эту землю, ничего ему не отвечал. Завидовать тому, кто может сохранять настолько безразличный взгляд, — отрада всея сердца, мотивация для самых отчаянных. С первой же секунды поездки, когда все солдаты, выстроенные в длинные линии, поспешили дальше по дороге к еще одной смотровой башне, на лице полководца не проскочила ни одна эмоция. Ничего в нем не вздрогнуло ни когда его начали закидывать гнилыми овощами в знак отречения от его власти, ни когда женщины на рисовых полях закричали, зажимая в истерике рот, потому что от одного этого лика в сердцах их разгоралась такая дикая ненависть, оную можно было бы измерить разве что в сожженных лесах и опрокинутых навзничь головах. У Чонгука же подобное отношение вызывало лишь зависть, ведь он в какой-то степени тоже ребенок, даже младше этого чудовища, только сам юноша не умел сдерживать в себе все эти чувства. Они шли ровно два дня, остановившись лишь ночью у реки, так как переправляться через нее нужно было только построив временное сооружение. И тогда они остановились, разложив свои мешки и уснув на них без ног, ведь путь их все же был долог. И только Мин Юнги не спал. Только он смотрел на звезды так, словно мог разглядеть в них что-то родное. И не спал бывший принц, глядя на этот ясный, печальный взгляд и дивясь тому, как что-то хрупкое может сохранять свое кристальное тельце в столь тяжелом теле. В шкуре монстра. Впервые эта мысль к путнику пришла в тот момент, когда они проезжали мимо вымершей от тифа деревни, где на улицах — чернь и вспышки. И каждый солдат пригнулся, боясь увидеть глаза трупов и пустить в домик своих легких погостить заразу. Даже Чонгук встревоженно оглядывался по сторонам, видя, как все население окутал этот безумный красный смех. Ожидание битвы казалось слишком утомительным, посему дни и летели так медленно, однако здесь, в этом заброшенном месте, время терялось, играло со всеми в прятки. И только один монстр и вовсе не боялся за свою жизнь, заглядывая в заросшие хаты, даже глядя в мертвые глазки, словно их блеск его вовсе не пугал. Бывший принц свято верил, что именно так и должен был делать настоящий предводитель, однако все же странное, непроходящее чувство ужаса сжигало напрочь усталость и превращало сердце в камень. Путнику хотелось бы заглянуть под ребра этого человека и найти там этот океан невыплаканных слез. Говорят, не все приходит дважды, но осознание приближенности к чудищу вновь поселилось ласточками в голове, сорняками заросло в душеньке, ведь не прошло и нескольких часов, как этот юноша с холодными глазами вновь показал себя, без малейшего колебания уничтожив умирающих детей. Они встретились отряду ночью, встретились, когда лежали на полянке и просили о смерти, ведь руки их и ноги были отрублены митингующими — они всегда хотят напугать власть кровью. И все тогда вновь застыли, словно погруженный с кипяток. И все солдаты не решались даже взглянуть на эту лунную ухмылку в небе. И только монстр спокойно отрезал им головы, чтобы они не мучились. И только у монстра не вскипела от ужаса кровь. И сейчас, глядя на это живое издевательство из своего тайного укрытия, Чонгук точно понимал: нет ничего страшнее отчаянного человека, научившегося управлять своими эмоциями. Потому что смотреть на это даже ему, мстителю, было невыносимо. Пытка предателей в самом разгаре, а у бывшего принца все тело обомлело, залилось летним зноем и умерло в истоме рассвета. Еще не так давно они шли всем отрядом вместе, точно слушая безмолвные приказы своего молчаливого монстра. Все шли, но двое темных лошадок, никогда не разговаривавших с остальными, неожиданно обогнали всех и обнажили мечи, нападая на Мина, но что тому какие-то глупые атаки, когда в его сердце уже был ад? Теперь же эти двое сидели у костра без одежды, а над ними возвышалась фигурка полководца, все такая же бесчувственная и все такая же пустая. Чонгук не видел ни одной эмоции, даже глаза, глубоко посаженные в лисий разрез, молчали, даря густому лесу лишь фальшивое спокойствие. Юнги смотрел то на бессмысленное темное небо, то на его ледяные слова, облаками сложенные где-то вдалеке, то на несчастных, избитых до полусмерти кулаками. Юноша осторожно присел, заражая своими безразличными омутами чужое отчаяние, порождая полный и тотальный геноцид их надежды. — Я выбью правду в любом случае, неужели вы не хотите хоть как-то спасти свое имя от этих мук? — Пошел ты, — плюнул один из них ему в лицо, — защищаешь прогнившего короля, не стыдно? — Не стыдно, — спокойно ответил полководец, вырывая еще два ногтя этому человеку. — Конечно же тебе не стыдно, ублюдок, ты же обычный монстр. Сумасшедший. — Может быть, это и так. Юноша вставил деревянный кол в руки этого предателя, вытирая слюну со своего лица и тешась чужими криками боли. Но Чонгук не мог смотреть больше на это мучение, посему отвернулся, спрятался, прося у отца прощения за такую глупую трусость. Все же бывший принц был воспитан честным, а рожден добрым и великодушным. Но, чтобы избавиться от всего этого человеческого, он тут же силой развернул свою голову в сторону пытки и широко открыл глаза, запоминая все это и вдруг нашептывая: — Когда-нибудь я стану таким же чудовищем и накажу тебя за всю ту кровь верующих в королевство Чон, Мин Юнги. И тогда глаза его наполнились янтарно-кровавым блеском, скатываясь вниз по надежде и падая лезвиями на столь хрупкое, почти хрустальное сердце.