LI(f)E

О, как сладок этот поцелуй! О, как он безумен. Намджун потерял над собой контроль, сошел с ума и совершенно точно нарушил все свои клятвы и обещания. Он так и замер, стоя в этой пустоте, окруженный своей же беспомощностью. Замер рядом с этим юношей, слегка его приподнимая и касаясь этих медовых губ. Если бы можно было только описать его грех словами, они бы и в тысячу летописей не вместились, но мудрость — в краткости, здесь мудрость — истина. И она гласила ясно: они сумасшедшие. Этот день начинался обычно, как и все дни до этого: Ким Сокджин одиноко сидел за своей партой и смотрел на остальных детей, а те — плющи чертовы, обвили разговоры своими собственными цветочками и начали радоваться уникальности своей дружбы, не подпуская опечаленного принца к себе. Им так хотелось стать лучше, так хотелось понять самих себя и научиться видеть хотя бы этот мир — тот, что доступен их глазам, — и научиться видеть нечто-то иное. Так хотелось, что нового знакомого они полностью погрузили в омут отчаяния. Страшно одиночество, когда среди толпы даже себя забываешь. И юноша все это понимал, видел и лелеял свою надежду на дружбу, выжимая из нее все соки. И все было обычно: монах проводил свои уроки живописи, показывая, как нужно правильно расписывать фарфор. Все обычно, но взгляд сам по себе гулял по хрустальному телу принца, оседая сугробами в ямочках у ключиц, растворяясь слезами на пунцовых щечках. Ребенок, сотканный из звезд, в окружении абсолютного невежества. Мужчина изо всех сил старался выбросить эти чувства и это странное натяжение, старался хоть как-то избавиться от снежной бури у себя внутри, но метель все завывала и завывала, превращая художника в озверевшего, обезумевшего медведя, неожиданно проснувшегося средь сладкого сумрака спячки. Ах, было бы лекарство, трава какая, чтобы глаза свои предательски уничтожить, чтобы в них ни крупинки этого странного света не осталось. Но ничто не могло помочь обеспокоенному сердцу — осталось лишь и дальше тешить свое тело короткими взглядами. Слепота очень уместна, когда ты начинаешь влюбляться, а глупый Ким Намджун именно этим и согрешил перед самим же собой. Утро прошло в тяжких думах и тревожных криках, дальних огнях и звуке бегущих лошадей вдалеке. Даже дети собрались у стен и смотрели на убегающих откуда-то животных, словно желавших спрятаться от всей этой людской суматохи. Наставник боялся, что эти наивные глазки смогут увидеть нечто ужасное, поэтому строго-настрого запретил ученикам даже думать об этом. Но сам же повязал на себе пояс смертника и в рассудок свой вставил острое лезвие — для него уже нет спасения. Может, он болен, раз его тянет только на одиноких? Другие дети бегали, носились по двору и даже спорили о каких-то картинах, однако был и тот, кто ничего не делал. Сокджин печально сидел около хлева, гладя тощих собак по спинке и иногда улыбаясь им, словно находя в этом панацею своей единственной дружбы. У него не было слов внутри — он дарил одиночество, вычерпывал его из себя по чашам и разрисовывал им реальность. Другие и взгляда бы не бросили на потерянную куколку, но один самый глупый художник не смел отвести взгляд от этой красоты. Осень наступала лету на пятки, собираясь уничтожить свою сладкую лимонную любовницу, а монах, кажется, решил уничтожить самого себя, похоронив честь и веру под влечением к этому юноше. Раскаленное небо вскоре смирилось, перестало смеяться и обливаться кровью, но ввернулось в паучью шкуру и устроило себе пир: облака разгорелись, закат неминуемо оголял свои клыки, а деревья — слезы солнца — начали свою одинокую песню. Перезвоном и в унисон вся природа вдруг закричала от боли, выворачивая разбитую спину и руки свои вырывая. Лето увядало на глазах, а от прошлого зноя осталась лишь пожелтевшая, выгоревшая трава, гнойниками расположенная на матушке-земле. Мужчина с печалью смотрел на свое отражение в молитвенном зале, пытаясь выпросить у богов прощения за свои порочные мысли, но никакие боги не смогли бы остановить его влюбленность. Ведь он и сам не понял, в какой момент разрешил душе своей осмелиться на подобный кошмар. Ближе к ночи, когда сигнальные огни вдруг потухли, Намджун услышал отчетливый крик. Испугавшись за жизни своих детей, художник вновь схватил оружие и вылетел во внутренний двор храма, но в ответ ему лишь спела тишина. Однако новый вопль не заставил себя ждать, тут же разрывая молчание природы. Луна вдруг перестала ухмыляться — остался лишь этот печальный след. Мужчине потребовалось пару мгновений для того, чтобы понять, кто же так жалобно плачет, но, осознав это, он замер, не решаясь войти и утолить чужую боль. Голос принца был слышен отчетливо, а слова, вылетевшие из разгоряченных губ, облетели землетрясением все эти широкие земли. Даже собаки заскулили вслед за своим любимцем, заскулили и забились от страха в свои будки, боясь увидеть бледное сломанное тельце. И Намджун боялся, только он не животное, только он не мог спрятать себя самого от этих мыслей. Кое-как дойдя до своего греха, монах осторожно присел рядом, начиная вновь гладить эти нежные, почти бархатные руки, продевать смольные, слегка отросшие пряди сквозь пальцы и молиться в сердцах на скорое успокоение ребенка. — Прошу не делай этого, Юнги, остановись, — в бреду прошептал Сокджин, начиная плакать и дрожать всем телом. — Тише, — ласково сказал художник, наклоняясь к чужому челу, — никто тебя здесь не тронет. Глазки открылись, зрачки расширились и тут же по-кошачьи сузились, а по щекам побежали утомленные слезы. Юноша начал мотать головой, словно отрицая что-то в себе самом, словно пытаясь вырезать из себя воспоминания, но они пластом скопились в самых недрах души. И вот, теперь он мог лишь лежать в истоме и прятаться от цунами в своем разуме. Машинально прижавшись к наставнику, юный принц так крепко сцепил руки и впился ногтями в чужое тело, что его хозяин невольно вздрогнул, чувствуя жар чужого кошмара. Сокджин лишь завизжал, изо всех сил сдерживая свои постыдные девчачьи слезы — он вовсе не хотел казаться таким слабым перед этим человеком. Но художник не стал его ни за что осуждать. Не стал. А себя осудил. На вечные муки. И вот они оказались в этой точке невозврата, на самом краю реальности. Оказались в таком грешном положении, о каком еще даже самые извращенные чиновники не думали. Намджун, наклонившись к стальному сердцу, сомкнул их уста в невольном немом крике. Сначала принц замер, боясь пошевелиться, но после полностью отдался этой запретной связи, продолжая лить свои глупые слезы и чувствуя себя совсем маленьким и беспомощным. И он был таковым. Ребенок, ничему не обученный, словно свалившийся с Луны, а перед ним — эти сладкие губы, за ними — взрослая неизбежность. Художник отстранился, желая убежать от ответственности и спрятаться в своей ракушке спокойствия, но его тут же остановил этот внимательный взгляд и эти горячие губы. От легкого касания Сокджин лишь побледнел, а вкус этого поцелуя и вовсе показался чем-то эфемерным и невесомым, почти неуловимым. Посему измученный ночными кошмарами юноша вновь притянул к себе наставника и уже сам ввязался в это безумие — Хватит, — возразил мужчина, отстраняя от себя ребенка, — прекрати. Мы оба должны забыть об этом. — Я не хочу забывать, — прошептал он, опуская голову вниз и стирая с пунцовых щек соленые дорожки, — я не смогу забыть. — Сможешь. И я забуду. Стоит просто… — А моя матушка говорила, что такое может быть лишь единожды. Разве могу я забыть то, что случилось со мной только один раз? И вовек не смогу… Художник тяжело вздохнул, вновь порываясь уйти, но новый поток чужой печали тут же вернул его в реальность, выплевывая прямо в яму и сотнями кольев. Не хотелось признаваться, не хотелось отчитываться перед небом, но и оставить этого мальчишку он не мог просто так, в этом холодном одиночестве. Не мог позволить собакам своим воем довести юное дарование до потери дыхания и остановки такого глупого сердца. Намджун осторожно взял чужую руку, начиная ласкать разгоревшуюся кожу большими пальцами, но не позволяя себе смотреть в эти огромные глаза. Сокджину это и не нужно было. Юноша глупо улыбнулся, начиная вновь дрожать и смотреть на подрагивающий от волнения затылок монаха, вдруг разрезая молчание острыми, как пропитанное ядом острие, словами: — Знаете, меня постоянно преследует сон, где мой давний друг пронзает мое сердце стрелой. — Просто твои детские страхи, не более, — отреченно выдавил из себя мужчина, но, услышав чужое рыдание, тут же добавил: — Здесь ты в безопасности. Я буду защищать тебя, клянусь. — Мне так страшно… Я так боюсь, что в один день все исчезнет. Я так… Знаете, я хотел бы хотя бы умереть счастливым. Хотя бы это. — И что же для тебя счастье? — Может, вы станете им? От резкости этой фразы, казалось, даже волки в лесу завыли, а вот сам мужчина в недоумении посмотрел на ребенка и тут же отвернулся, отрицательно качая головой и вырывая свою руку из чужой хватки. Больше он не мог позволять себе запутаться, больше не мог позволить себе играться с детскими чувствами, посему он, взрослый человек, не придумал ничего иного, кроме как просто исчезнуть. И он исчез. Его уход осветило синее пламя одиночества, вдруг разгоревшегося в только-только прощенном теле принца. Сокджин сжал кулаки, сдерживая свои крики и свои страхи, но ему ничего не удавалось. Он мог лишь глупо смотреть, как единственный, кто проявил к нему интерес, просто уходит и оставляет его в этом жутком одиночестве. Только-только наступившая с полностью осень заплакала вместе с несчастным юношей, даря при этом кучу нескончаемой людской боли. А сам художник проклинал себя самыми страшными словами, но невольно прижимал к своим губам длинные пальцы, страшась вновь почувствовать этот сладкий вкус чужих губ.

***

— Зачем сражаться на стороне короля, который сам в себя же не верит? — вновь спросил наместник, очевидно, пытаясь что-то доказать беспечному солдату. — Он не хочет править, даже второй принц сбежал! Истина лишь в том, что семье Ким пришел конец! — Поэтому ты, как крыса последняя, переметнулся к ним, верно? — сверкнул наполненным кровью взглядом юноша. — Поэтому ты решил, что лучше сотрудничать с новыми силами? — Ты уже знаешь ответ… Что же, раз тебе ничего не доказать… Мужчина зверски улыбнулся и ушел в сторону, направляясь к к лестнице. Юнги бросил короткий взгляд и огляделся, не видя в этой темноте свое войско. Мятежники, вооруженные топорами и косами, тут же пустились в неминуемое сражение. Солдат резко сфокусировался на битве, поражая каждого остротой своего взгляда. Мин не улыбался, не печалился — только абсолютная бесчувственность целовала его тонкие пересохшие губы. Единожды набрав грудью воздух, витязь опустился вниз, уклоняясь от несущегося на него серпа и мельком замечая еще столько же предателей у подножья укрепления. Наместник скрылся, будто и вовсе никогда не существовал, и от этой дерзости полководец разозлился еще сильнее, тут же разрезая две человеческие грудины острым клинком и скидывая третью тушку вниз головой, чтобы каждый внизу услышал этот удушающий хруст. Мин Юнги — волк, все остальные — ягнята. Мятежники заорали во все горло и вновь бросились на монстра, окружая его на этом небольшом пригорке. Узенькая линия из камней и песка змеей тянулась дальше, все к новой опасности, но времени у юноши было не так много, посему он тут же вновь оглядел своих противников и попытался пробежать мимо них, но в итоге из-за своей спешки получил острием серпа по животу. Плотная игла чужого оружия вошла в кожу и пробила желудок, но Мин Юнги — чудище, посему он тут же снес этому человеку голову, отталкивая его бренное тело ногой с дороги. Обернувшись назад, витязь заметил двух рыцарей в полной экипировке, даже с закрытой шеей. Эти двое мужчин яростно ухмыльнулись, выкрикивая: «Вот и пришла твоя смерть!» Боль в животе заставляла рот изогнуться в крике, а ноги подкоситься, чтобы все это глупое тело и вовсе исчезло в чужой ненависти, но этого он себе позволить не мог, посему лишь сжал покрепче рукояти в кулаках и тут же бросился навстречу врагам, ловко уворачиваясь от ударов и неожиданно приседая, чтобы недруги, почувствовав свою власть, нанесли ему удар вместе. В ожидании своей победы, мятежники начали скандировать имя короля Чон, однако все они замолкли на мгновение. Весь мир замолк. И только два трупа, насаженных на клинки Юнги, не молчали. Полководец выпрямился в полный рост, пронзив их головы насквозь и удерживая их бездыханные тела на своих руках. Их же собственные удары прошли мимо, задев разве что безразличные камни. Развернувшись в изящном реверансе, монстр тут же отбросил рыцарей с ограждения. В темноте остальные успели лишь заметить его кровавый взгляд, а после — точный удар по глазам. Еще шестеро тут же схватились за лицо, сквозь их пальцы покатились кровавые слезы, а из уст послышался глухой вопль. Такие животные, как Мин Юнги, не щадили своих врагов, особенно предателей королевской власти, посему он тут же спокойно сказал: — Умрите слепыми в своей вере в чужого короля, чтобы я, зрячий, смог точно разглядеть истину. И после ослепленные и уставшие мятежники точно ощутили всю тяжесть чужой печали, весь этот груз на плечах чудища, вдруг скинутый на их бессовестное сердце. Витязь, не медля и секунды, отрубил им головы одним точным хлестким движением. Тяжело дыша, полководец вновь осмотрелся, но, увидев перед собой лишь реку крови, позволил себе выделить мгновение на осмотр раны. Под кольчугой холодным океаном виднелось красное пятно в прорези стального плетения. Сплюнув всю свою боль, Юнги устремился к лестнице, чтобы найти хотя бы остатки своего же отряда, но вдруг остановился, почувствовав сверлящие его глаза сзади. Из-за укрытия вышли еще десятки предателей, то самое ополчение, вооруженное разве что вилами. С полной уверенностью в свою победу, эти глупые крестьяне набросились на вооруженного и обученного всем премудростям войны солдата, словно и вовсе не понимая, насколько же этот поступок безумен. Только вот монстр лишь с жалостью одарил их своими кровавыми глазами, посмотрел с жалостью, потому что все их жизни — напрасная трата времени и кожи, их жизни — тупые наконечники стрел. Но у него не было времени. — Король Ким Хосок должен умереть! — заорал один из них. — Его убьем, а принца Сокджина будем всю жизнь пытать, пусть поплатятся за грехи своего отца. На секунду перед полководцем мелькнул лик прекрасного юноши с самыми красивыми чертами лица на всем белом свете. Перед глазами так и стояла на улыбка, нежнее сотни тысяч роз, важнее даже собственной жизни. И ласковый голос, словно расплавленное серебро, полился внутрь, залечивая всякие душевные дыры и заполняя все сожаления. Юнги не мог позволить себе проиграть, посему сразу же бросился в пучину ополчения, не страшась убивать за славное имя своего драгоценного принца. Он защитит его счастье любой ценой, даже подарив ему взамен собственные тысячу лет одиночества. В этом мире все так забавно. Каждый сражается за свои идеалы, но идеалы друг друга никто принять не может. Витязь разрезал незащищенные человеческие тела так, как разрезают пергаменты, точно и быстро, оставляя после себя только кровавый след из чужих тел и вырванного из своей груди отчаяния. В это же время Чонгук открыл свои глаза, оказываясь среди своего же войска. Словно отравленные чем-то, они лежали и сияли в темноте нездоровой зеленью своей кожи. Прищурившись, юноша смог разглядеть нечто, что находилось за спинами его товарищей (или же злостных врагов), нечто огромное и деревянное. С ужасом вздохнув в себя раскаленный воздух, новобранец вдруг понял, что их собирались сжечь заживо в этом деревянном плену. Мельком взглянув наверх, бывший принц понял, что они глубоко под землей, в вырытой специально для них яме, а сверху ими любуются предатели. Самым одухотворенным этой безжалостностью казался наместник самого короля, безумно смеющийся своими кровавыми потугами, словно все его естество — агония. Чонгук судорожно пытался придумать план действий, но не успел он и сообразить хоть что-то, как сверху на них вылили масло, начиная смеяться еще громче. Солдат здесь было намного меньше, чем шло к деревне — значит, большая часть из них оказалась такими же предателями, как и те несчастные, решившие в чистом поле напасть самого сильного воина двух королевств. Осознав это, новобранец выдохнул из себя весь страх, фокусируясь только на спасении собственной жизни. «Оставаться здесь было бы безрассудно, поэтому они точно уйдут», — подумал про себя он, тут же видя, как наместник и его верные крысы отходят в сторону. Было забавно наблюдать за тем, как они пытаются заживо уничтожить того, за чье имя борются, но выдать себя и лишить свое величество сладостной возможности убить Ким Хосока собственными руками — худшая из реальностей, самая непростительная ошибка. Сбросив горящий факел прямо в их деревянную клетку, наместник удалился, не желая слушать вопли и стоны умирающих юношей. Заметив это, Чонгук тут же подскочил на ноги и начал карабкаться вверх по деревянным прутьям, а остальные с болезненными красными глазами лишь провожали его, готовясь к смерти. Здесь собиралось сгореть не более пятидесяти человек, но бывший принц не имел права их спасать: они его враги. Все в этом мире ему противники, кроме высокого неба, откуда за ним наблюдает его мудрый отец. Но только эта разрывающая тело доброта не давала спокойно уничтожить всех этих несчастных, отравленных каким-то злом людей. — Хватит, ты должен позволить им умереть, — закричал он, выбираясь, наконец, из ямы. Отсюда все это выглядело как настоящий ад. От этого зрелища захватывало дух и прерывалось дыхание, а сердце, словно обезумевшее, диким зверем начинало раздирать грудь изнутри. Еле-еле кричащие солдаты и их агония, расползающийся по всей клетке огонь с искривленным в усмешке ртом. От волны сумасшествия в крови бывший принц и вовсе слетел в катушек, выхватывая чан с маслом, глупо оставленным около этой безжалостной бездны, выхватывая и опуская туда лежащую рядом ветку, тут же направляя ее кончик на огонь, чтобы она разгорелась со всем жаром и всей своей страстью. То ли от помощи звезд, то ли от власти своего отца даже там, в другом мире, человеку неосязаемому, его не успели заметить. Возможно, мятежники полностью забылись в своем беззаконие, раз так беспечно спустились вниз с пригорка. Но Чонгук не стал терять и минуты, тут же подбегая к небольшому выступу и отплачивая им той же монетой. Юноша с воспаленными от увиденного ужаса глазами и руками, уже набравшими за эти летние месяцы внушительные мышцы, вылил все остатки масляной жижи на предателей, тут же отбрасывая туда и свою горящую ветку. Он обожгла его ладони и очернила пальцы, но такого вопля еще никто не слышал. Пламя, сойдя с ума, тут же цветком выросло на этой земле, начиная гореть так ярко и явно, сильнее любого сигнального знака. Только вот эти люди были в сознании, они все ощущали, поэтому тут же начали разбегаться в разные стороны, кататься по песку и сдирать свои одежды, но все тщетно: против огня человеческие силы — ничто. Природа намного сильнее человека. Бывший принц прекрасно это знал, но и он закрыл свои уши, страшась запомнить эти крики. Слишком ужасно. — Что, боишься? — вышел из тени асилок, держа в руках топор. — Не нужно было убивать их! — У меня свои причины, — лишь отозвался новобранец, тут же срываясь с места и нападая на незнакомца. Солдат опешил, увидев за спиной мужчины двух мальчишек, но остановиться уже не мог. Грузный великан в серых крестьянских одеждах. Он напал, защищая собственных сыновей, но удара под дых никогда не ожидаешь. Чонгук от испуга отрубил ему кисти рук, тут же отходя в сторону и не решаясь взглянуть в ненавидящие его детские глазки. Но он будущий король. Он обязан идти на жертвы. В такие моменты юноша изо всех сил проклинал собственное благородство, но не смог все же просто оставить все так, как есть. Переборов собственную слабость, солдат побежал и на мальчиков со своим мечом, но, уже вознесся лезвие над их головами, остановился, опустив оружие в землю. Он не мог их убить. Он не мог позволить себе это. Их отец изгибался от боли и червем ползал по земле, словно вырывая из себя эти отчаянные крики. Из его двух обрубков брызгала кровь. И лишь отойдя на несколько метров от этой несчастной семьи, бывший принц-таки смог разглядеть этот ужас. Война — безумие, где люди убивают друг друга просто так. В мирное время убийство — грех, но на войне — героизм. Разве же это не смешно? Чонгук лишь ударил себя по голове, выбрасывая на землю червонцы и убегая прочь оттуда, к укрепленной башне, где еще слышались звуки сражения, а весь остальной мир неожиданно замолчал, словно наблюдая за этой битвой диких животных. Пламя, уничтожив тела несчастных, тут же начало распространяться по травинкам и, словно цепляясь пальцами, поползло дальше, зажигая дома, словно те и вовсе ничего не значили. Огонь обнял деревню, сжигая жителей заживо, а часы вдруг пробили ровно осень. Время одиночества прошло, потому что лето — самая худшая из существующих вещей, потому что летом одинокие и некрасивые чувствуют себя хуже всего. Новобранец точно ощутил прилив холодного воздуха, но не имел права останавливаться, несясь между кричащих в агонии хат. Юнги же добивал оставшихся солдат, еле-еле держась на ногах от усталости. Боль в желудке неожиданно исчезла, но осталось ее послевкусие в виде кровавых рвотных спазмов, отчего его уста сами начали кривиться в усмешке. На него нападали раз за разом, получая в ответ то удар в грудь, то отрубленную руку. Юноша отвлекся лишь на секунду, когда увидел вдалеке пожар, отвлекся и тут же поплатился за свою глупость, получив удар шилом в глазницу. Выдохнув все свои чувства, полководец незамедлительно уничтожил противника одним ударом в самое сердце. Отлетев в сторону, он вытащил вещицу из своего глаза и отбросил в сторону без единого крика или вздоха. — Монстр! — выкрикнул кто-то, снова набрасываясь на витязя. Быстро сгруппировавшись, Мин четким движением порезал груди еще троих, устало глядя на еще десяток таких же разъяренных мужчин. Ноги подкашивались, но юноша не мог позволить себе остановиться, поэтому вновь ринулся в бой. Он хотел бы упасть, но тогда бы предал славное имя того, кому поклялся в вечной любви. Если бы он исчез из этого мира, у королевской семьи никого бы и не осталось. Поэтому он вновь разбудил в себе монстра, засияв кровавым глазом и вытирая рукой поток алых слез. Словно танцуя, он тут же вырезал каждого, кто посмел встать на его пути, оборачиваясь назад и видя бегущего потрепанного Чонгука. Новобранец тоже замер, чуть ли не падая от усталости на землю и тяжело дыша. — Я-я ничего не смог сделать! О-они… Бывший принц лишь мельком посмотрел на своего полководца, но тут же сделал шаг назад, поддаваясь этому животному страху. Юнги стоял на горе из трупов, сияя в темноте кровавой звездой. Не было видно ничего, кроме его бледного лица и этого алого свечения, еле-еле выглядывающего из-под мокрых грязных прядей. Витязь ничего не ответил, лишь кивнул, снова оглядывая территории и видя перед собой лишь своего единственного выжившего солдата, за ним — горящее море из людских криков и их черных обожженных трупов. У монстра подкашивались ноги, но он был обязан идти и осмотреться. Только вот тело само повалилось на землю, словно замирая в воздухе, когда новобранец вдруг схватился за чужие плечи и вновь ровно поставил главнокомандующего на ноги. — Я сжег остатки мятежников и наместника, — дрожащим голосом сказал бывший принц, глядя в этот затуманенный уставший разум, — они тоже сожгли нас. Я не смог спасти их… — Главное, что мы живы. Пока это так, у нас есть шанс. Мин кивнул сам себе и вдруг присел на землю, пользуясь моментом тишины, чтобы осмотреть свои раны: глубокие порезы на руках и лице, дыра в животе и поврежденный глаз. Повернувшись на Чонгука, солдат произнес короткое: «Отвернись и закрой уши». Сначала новобранец не понял этого, но послушно исполнил приказ. Глупая лунная тень решила вдруг залить своим светом их одинокую поляну, возвышаясь над башней и укреплением. А все — ради безумия. Все только ради того, чтобы показать, для чего нужно было отвернуться. Глаза принца тут же расширились и лопнули, а дыхание сбилось: монстр собственными руками вырвал из себя остатки поврежденного органа, скрипя зубами и тут же начиная тяжело дышать. Это была его слабость, но он все же не мог сделать это все так же без эмоций, как до этого убивал. Из-за такого вот несоответствия он ненавидел себя все сильнее и сильнее. — Нужно узнать, остались ли выжившие, — сказал юноша, заставляя новобранца повернуться, но тут приставляя меч ему к горлу. — Ч-что вы делаете?.. — со страхом прошептал несчастный. — Как я могу тебе доверять? Откуда я знаю, что ты не предатель? Полководец заглянул ему в глаза, вдавливая лезвие в горло до первых капель крови, быстрыми ручьями побежавших вниз по шее, оголяя ключицы. Чонгук продолжал непонимающе смотреть на него, но вдруг гордо прислонил руку к сердцу и посмотрел таким же пронзительным взглядом в ответ, произнося клятву в верности и тут же опуская голову, добавляя уже от себя: — А ежели я не верен, отрубите мне голову, совершив верное деяние и исполнив королевскую волю. Не поддавшись чарам, полководец вознес меч над шеей новобранца, замахиваясь и со всего размаху нанося удар. Бывший принц успел сосчитать свои последние мгновения, но уже через мгновение его повалили на землю, так и не снеся эту несчастную голову. Юнги молча пошел дальше, приказывая своему последнему солдату осмотреть другую сторону деревни и найти выживших, взяв их в плен. Только-только увидев показавшееся из-за гор солнце, юноша выдохнул с облегчением, а грязная улыбка сама вырвалась из его уст. Витязь уже далеко ушел к тому моменту, как новобранец прошептал себе под нос: — Интересно, как сильно ты будешь сожалеть о том времени, когда не убил меня? Поднявшись и приложив пальцы к своей царапине на шее, Чонгук действительно пробежался по территории, видя лишь черные мертвые тела и полусгоревшие хаты, а больше — ни души, только духи леса завывали свою тревожную песню, словно опасаясь, что это пламя уничтожит и их родной дом. Больше не было криков, только танец огня и безжалостного неба, вдруг озарившегося рассветными пятнами. Заспанное солнце со страхом подняло свои глазки из-за горизонта, видя этот весь этот ужас и словно сочувствуя несчастной душе новобранца. Только последний, несмотря на всю эту гниль, почему-то был рад: теперь он стал еще сильнее. Юнги пробежался по узким улочкам, находя лишь двух зажавшихся в заброшенной лисьей норке детей, но из-за собственной доброты оставляя их наедине с самим собой. Они были слишком малы, чтобы знать хоть что-то, посему пытать их было бы настоящим преступлением против совести. Юноша лишь опустился перед ними на колени и заглянул в испуганные вороньи глазки, погладив несчастных по грязным окровавленными волосам. — Если пойдете дальше по тропинке и свернете у реки налево, выйдете на один из храмов. Вас должны принять монахи, они всегда жалеют детей. Мальчишки могли лишь жаться друг к другу, словно замерзшие снегири, они дрожали от страха и боялись и слово выдавить из себя. Полководец лишь тяжело вздохнул, вырывая свой герб с королевской пометкой и золотыми нитями, вкладывая его в маленькие ручонки и зажимая его в этом детском кулачке. Бедные сироты лишь еще сильнее задрожали от прикосновения монстра, но Мин попытался выдавить из себя улыбку и даже начертил им карту пальцем на сожженной земле. — Покажите этот герб, тогда вас не оставят одних умирать с голоду. Юноша поднялся и продолжил свой путь, вдруг на секунду замирая и глядя на бескрайнее глупое небо, глядя солнцу прямо в глаза и ухмыляясь этому бессовестному созданию: да как оно смеет бояться служить человеку? Такое огромное и далекое, чертов расплавленный диск с синдромом вечного труса! И эти облака, укрывшие слабость своего горячего хозяина, спрятав его, показались чудищу настоящими паяцами, готовыми до последнего играть свою фальшивую роль защитников, но на деле стесняясь себя даже называть таковыми. Ни лес, ни боги, ни небеса — никто и никогда не помогал витязю в его вечной любви. Поэтому теперь он стоял и смотрел на все это, как смотрят на предателей, но даже эти его чувства утонули в пучине такого огромного мира. Встретившись у лошадей, единственные выжившие с сочувствием посмотрели друг на друга, отправляясь в свой молчаливый путь до столицы, а за ними — разросшийся ад и сотни трупов. Впереди — осуждение и новые крики матерей, отправивших своих детей на эту мясорубку. Юнги никого не смог спасти, но он знал, что сражается не ради признания. Пусть все его ненавидят, пусть хоть это солнце упадет на него, сожрет его — пусть все это случится. Даже тогда он пойдет сражаться за того, кого любит больше всей своей жизни, — Ким Сокджина. — Скажите, — вдруг начал Чонгук, — мы выиграли? — Нет, — покачал головой воин, — на войне нет победителей.

***

Тэхен уже несколько часов сидел над своим возлюбленным словно верный стражник, оберегая такой сладкий сон и не зная, как на него наглядеться. Мальчишка дышал ровно и четко, и хотелось благодарить каждого за возможность наблюдать за этими движениями грудной клетки. Вверх и вниз, снова и снова: могло ли быть нечто радостнее? Актер гладил Чимина по снежным волосам, вновь удивляясь этой неземной красоте и пытаясь не влюбиться в этого человека еще сильнее. Только вот не получалось, совсем не выходило, а дыхание все уходило в домик сердца крестьянина. И руки сами тянулись, как магниты, руки сами задевали самые нежные участки спящего чуда. И надоело уже так испытывать эту глубокую страсть, так надоело, что юноша поклялся себе раз и навсегда не позволять любви разрастаться еще сильнее. Но одно лишь прикосновение к снежинке обернулось лавиной, словно сориккун орал что было мочи в горах. Чимин открыл свои глазки, сразу же улыбаясь и приподнимая свое тело, будто бы для него не существовало боли. Тэхен взял его тонкие руки и вдруг предательски глупо заплакал, начиная оставлять на этой нежной коже поцелуи, начиная целовать запястья и сладкие пальцы, чтобы вовеки больше не потерять этот блаженный холод. Мальчик кротко улыбнулся, начиная шептать своим мягким речным голосом: — Ну что же вы творите, милый господин? Юноша не смог ответить, тут же приближаясь к чужому кукольному личику и осторожно пеленая его в свои разгоряченные руки, начиная безжалостно целовать каждый шрамик и каждую впадинку, тешась этими сладостными мгновениями до очередного безумного поступка. Им разрешили остаться во дворце и пообещали защитить от бандитов, поэтому сейчас, сидя в этих хоромах, в окружении мрамора и золота, так и хотелось выискать настоящее сокровище в этих алых глазках. Чимин улыбнулся еще шире, начиная смущенно смеяться и просить Тэхена не плакать, но ничего не получалось, он продолжал лить эти глупые слезы, потому что слишком сильно боялся потерять свое маленькое чудо. Слишком сильно боялся остаться в одиночестве. — Умоляю, больше никогда так не делай, — шептал он, прижимая мальчика все крепче и крепче. — Вы так боитесь этого? — Я безумно боюсь, — честно ответил господин, — я безумно боюсь, что ты исчезнешь, я… Я не знаю, что мне делать дальше… — Вы так меня любите? — словно не веря себя, спросил крестьянин. Услышав последний вопрос, на губах сама по себе появилась ядовитая улыбка. И смех сам вырвался из груди. Актер вдруг начал давиться воздухом, обнимая себя чужими руками и целуя снежные равнины так, словно в последний раз. Почему-то странное, пугающее чувство не покидало утомленное сердце, выедая стенки и сосуды, высасывая все силы из несчастного. Тэхен — трус, но и в нем проснулась бы сила, будь этот ребенок в опасности. Тогда бы сориккун переплыл любой океан, прошел бы через пожары, покорил бы любые горы — все, что угодно, чтобы хоть на секунду коснуться этих медовых губ. — Безумно люблю, — спустя несколько минут произнес юноша, — до смерти. — Не шутите со смертью, — улыбнулся крестьянин, целуя бедного господина в ответ, — она терпеть не может смеха. Закричали люд, а за криками темно пропели ворота замка. Несчастные возлюбленные переглянулись, подходя к окну и вслушиваясь в громкий стук копыт. Король тут же вылетел из своих покоев, неухоженный и неопрятный, вылетел и встал на свое почетное место, боясь увидеть те разочарованные глаза вновь. Тэхен поднял Чимина на руки и тоже понес его на улицу. Спрятавшись за тисовым деревом, они решили своими глазами увидеть настоящее чудо — рождение новой звезды. Как и всегда, как и предписывают традиции, полководец, еле-еле поднявшийся по ступеням во дворец, поднял меч, объявляя победу. — Он выглядит печальным, — прошептал младший, — словно это было поражением. — Но меч ведь поднят, — непонимающе посмотрел на него господин. — Люди любят обманывать себя. В глазах Чимина — тонкая тень сзади полководца, тень такого знакомого ему новобранца. Последний, решив по приказу тоже подняться во дворец, впервые увидел короля и впервые позволил себе улыбнуться, понимая, какой же ребенок стоит перед ним. От настоящего правителя исходит такой сильный свет, что боишься ослепнуть, а от этого дурака с короной разве что маленький лучик сзади, разве что полная пустота. Над ним было даже смеяться стыдно, ведь настолько жалкого существа еще нужно было бы поискать. «Неужели это тот, ради кого ты так отчаянно сражаешься?» — подумал про себя бывший принц, замечая на себе внимательный алый взгляд и поворачивая голову в его сторону. Снова это ангельское личико и эти кровавые глазки, настолько острые, что и порезаться можно было. Увидев ответную реакцию от Чонгука, мальчишка улыбнулся ему и махнул рукой в знак приветствия. — Ты только мой, — прошептал Тэхен, прижимая Чимина к себе и целуя его в шею. — Только ваш, — улыбнулся крестьянин еще ярче, видя подвеску на шее солдата и глядя только на него.