LI(f)E

— Слава герою! — закричал Хосок, тут же падая в объятия своего ненаглядного. — Ты всегда возвращаешься! Но Юнги промолчал, для солдат разговоры — излишки, для Мина молчание — спасение. Потому что говорить с королем становилось все более и более невыносимо. Жестокий эгоистичный ребенок, знающий полностью формулу своего благополучия, но не понимающий, что все в этом мире должно быть заслуженно. Правитель без какого-либо зазрения совести начал смеяться над всеми этими военными действиями, превращая сотни смертей в какие-то глупые игрушки, делая солдат, сгоревших заживо, куколками, чья жизнь — пыль, а пыль бесконечна, она множится каждый божий миг. Хосок крепко-крепко обнял своего воина и начал бегать пальцами по его торчащим позвонкам, но юноша не собирался терпеть это так долго — он тут же вырвался и сделал несколько шагов назад, сохраняя обет молчания. — Ах, ну что ты такой, — надулся правитель, падая на кровать и начиная по-детски биться руками и ногами по перинам, — неужели нельзя исполнять волю своего короля?! — Я сражался от вашего имени и победил, — лишь тихо ответил он, отходя к окну и с радостью замечая, как чиновники и советники, оных он лично, стоя на коленях, умолял вернуться, наконец, вновь возвращаются в эти постылые хоромы. — И что? Эй, слушай, мы же друзья детства, верно? Но ты и мой слуга, да? Тогда исполни то, что я тебе прикажу! Мне было так одиноко все это время! Король тут же бросился к солдату и начал мерзко причмокивать, словно пытаясь соблазнить кого-то, но в итоге напоминая ребенка, объевшегося карамелью. Юный правитель сплел из своих и чужих пальцев настоящий клубок, запутав его, казалось бы, навеки. И после — попытка глупого поцелуя, после — открытая душевная рана. Мин Юнги — монстр, это верно, ведь только монстры могут убивать так беспощадно, но даже он никогда не думал, что тот, за чье светлое имя он поклялся сражаться до смерти и после нее, превратится в это нечто. Юноша никогда не думал, что тот жестокий ребенок превратится в непослушную бестию, станет уродливым глухарем. Солдат не хотел его ненавидеть, не мог себе позволить, но сейчас, глядя в эту поддельную детскую пошлость, его сердце по-настоящему начало трепетать от мерзости и отвращения. Хосок продолжал цепляться за чужое тело, оставляя влажные липкие поцелуи, на что полководец лишь с болью выдохнул, отталкивая от себя короля и в сердцах начиная жалеть, что не погиб в этом бою. Но так нельзя было думать. Так нельзя, потому что он обязан защищать королевскую чету, он обязан быть сильным и справиться со всем этим. Маленький правитель с этой огромной короной тут же обиженно увалился на перины и скрестил на груди руки, а в его сердце дикая чернь разыгралась, заплясала, затребовала крови. Хосок скривился и начал беззвучно рвать дорогие ткани пальцами, пытаясь хоть как-то утешить монстра своей обиды, спрятанного в грудной клетке. — Со мной пришел один солдат, — начал Юнги, не обращая внимание на истерику ребенка в короне, — вашему высочеству нужно возвести его в чин. Он сыграл решающую роль в сражении. — Не хочу, — выпалил король, безжалостно разрывая шелк и вгрызаясь в него зубами, — не хочу и не буду. — Вы обязаны. Он отважно сражался, он сместил вашего наместника. К слову о нем, он оказался предателем, устроившим нам засаду. Вам нужно выбрать и но- — Заткнись. Обида вновь вскипела ртутью в висках. За время своего тотального одиночества Хосок стал совершенно неуправляемым, посему вдруг повернулся к своему возлюбленному, злобно улыбнулся и раскраснелся, словно у него не кожа — лепестки маковые. Дьявола часто изображают красным, чтобы показать, что сущность его была рождена в пламени страданий, но красным изобразили бы и этого правителя, дабы убедить каждого: в его сердце не осталось ничего, кроме злобы на весь мир. Юнги прекрасно понимал, что в такой ситуации свергнуть всю королевскую семью — плевое дело, кто угодно мог бы это сделать, посему он мог лишь дождаться спокойствия в душе этого ребенка. Только вот Хосок и вовсе не хотел успокаиваться. Он тут же схватил тяжелый подсвечник и подошел к солдату, начиная безжалостно наносить удары. Застывшая медь оставляла после себя синяки, но боли монстр уже давно не чувствовал: могли хоть на толику сравниться силы сотен обученных убивать с какими-то слабыми ручками ребенка? Вопрос глуп и безумен, а ответ очевиден, поэтому юноша лишь терпеливо дожидался, когда же король, наконец, успокоится и найдет в себе силы выслушать его, но Хосок продолжал бить его этим подсвечником, выплевывая самые мерзкие и скверные слова. Но и его обида лопнула, оставив после себя красный слизкий шрам — гнездо змеиное. Глупец с короной сделал шаг назад, откидывая медное изделие и переводя дыхание. Обида лопнула, но на ее место пришел стыд. И лицо из пунцового моментально перекрасилось в смертельно-бледный, а сам король вдруг забегал глазками по полу, не зная, куда себя деть. Но его быстро поставили на место. Витязь возложил на хрупкие плечи свои тяжелые руки и выдавил из себя теплую улыбку. — Прошу, ваше высочество, выслушайте меня, — прошептал он, словно сказку читал ребенку, — умоляю, отдайте честь сильному воину, первому вызвавшемуся на битву. Проведите собрание среди советников. Постарайтесь узнать у них, как вам поступать дальше, но следите за собой, не отпускайте глупых фраз. — Да знаю я все… — Вы послушаете меня? — Послушаю, — покорно склонил голову Хосок, выдыхая все свои чувства и пытаясь раствориться в быстроте этого времени, — почему ты говоришь со мной, как с дитем малым? Юноша не стал отвечать на последнее, оставил вопрос пустым и ничем не наполненным, однако это молчание тут же ветром разгоряченным подуло, вызывая новый сибирский пожар в сердце правителя. Последний резко поднял и свою голову, и свой глупый взгляд, надувая губы и вырываясь из чужой хватки. Словно зараженный бешенством пес, король вновь покраснел и, обезумев, тут же выбросил из комнаты своего верного стражника и своего возлюбленного, выбросил и запер дверь на замок, убегая из покоев к себе во внутренний садик, чтобы там успокоиться и найти свою тишину. Здесь еще в детстве он прятал игрушки, здесь он научился находить душевное равновесие всякий раз, когда отец требовал от него чего-то невероятного. Полководец знал об этом секретном месте, но не стал туда уходить, не стал вновь искать для правителя глупые оправдания. Ким Хосок не стоил стольких жизней, но Юнги сражался не за него. Монстр был верен своему принцу и защищал только имя Сокджина. Вспомнив о своем возлюбленном, солдат тут же подошел к своему верному орлу, отправляя его на разведку в далекий нефритовый храм под протекцией Ким Намджуна. Юноша должен был точно знать, что с его драгоценным все хорошо, а его верная птица ни разу еще не подводила в своих молчаливых животных выводах своего хозяина. Мин лично поблагодарил каждого пришедшего советника от лица короля, низко склоняя голову перед теми немногими, кто соизволил вернуться на службу после очередной истерики этого глупого ребенка. — А ведь я давно не был дома… — прошептал сам себе полководец и направился в свою маленькую хижину. Но можно ли назвать домом то немногое, что ему оставили родители? Можно ли оставаться там, где тебе нет места из-за плотности памяти? Будет ли для него хотя бы однажды спасение, сокрытое в теплых руках и ласке? Безусловно, нет. Юноша прекрасно понимал, что его обрекли на вечное одиночество, но он не мог больше бояться этого. Присев на эту холодную землю и осмотревшись, Юнги невольно попытался вспомнить хоть что-то, связанное с его погибшими матерью и отцом, но, почему-то, у него не было о них никаких воспоминаний. Почему-то он совершенно ничего не помнил о тех временах, когда кто-то искренне его любил. «Может, это значит, что это моя судьба», — вновь прошептал витязь, сломлено улыбаясь и заглядывая в бездну своего бескрайнего одиночества. Непроходящая боль, подобная на бурю, забилась в висках, но ему нельзя было быть слабым, посему вот и ответ — монстры обязаны страдать, расплачиваясь за свою силу. Монстров никто не любит. Мин Юнги заслужил это наказание за все убийства, оные его руки посмели совершить, за все материнские слезы и за все упавшие слезы. Но цветочная страсть разрасталась не только в сердце несчастного воина, бывшего за всю жизнь и другом для принцев, и убийцей, и мальчиком для битья, и даже игрушкой. Диким плющом зарастало сердце ребенка с огромной короной на голове. Хосок сидел в своем секретном месте и игрался со своими старыми деревянными солдатиками, игрался, как самый последний идиот, не понимающий истинной сущности своего положения. Ему было целых шестнадцать лет, а все, что занимало его рассудок сейчас, — игрушечные сонеты и петли на шее в самой искусной поэме. Он был королем, но его волновали разве что деревянные куколки и их немые разговоры. Глупый жестокий ребенок, воистину. Но неожиданно этот внимательный взгляд нарушил идиллию короля. Нарушил, тут же исчезая. Хосок повернул голову в сторону и заметил в своем секретном саду актера, собирающего ягоды. В его лукошке было не так много, но руки у него уже были искусаны: юноша пытался перебороть свой аристократичный страх пред природой, поэтому залезал только к паукам и скидывал царских муравьев. Тэхен тут же закрыл глаза, делая вид, что ничего и не увидел, но правитель не мог так просто позволить ему уйти, посему тут же улыбнулся и гордо начал: — Мой гость, а что ты здесь делаешь и без того мальчика? — Прошу прощения, ваше высочество… — Тот, кто меня спас, — твой брат, верно? — Не совсем, — еще тише отозвался юный господин, не решаясь поднять глаза, — но он мне очень дорог… — Хорошо, что дорог. Позови его сюда, хочу лично отблагодарить, а ты ступай, я буду проводить посвящение, но не успею позвать артистов. Ты будешь выступать. И я не стану терпеть пререкания. С замиранием сердца, Тэхен бросил еще один нерешительный взгляд на изобилие игрушек у короля под ногами и на его собственный детский вид, после чего со всех ног бросился в выделенные им покои и, роняя лукошко, обнял своего ненаглядного. Почему-то юноше казалось, что должно произойти что-то неправильное и нехорошее, что-то совершенно ужасное и грязное, но приказ короля — истина в последней инстанции, обязательный рефлекс. Ослушаться было нельзя, но можно было не слушать, не верить, не объяснять. Однако Чимин к этой встрече решил отнестись очень даже спокойно, с нотками своего игривого характера и со своим поведением котенка иль лисички маленькой. Мальчишка оставил жаркий поцелуй на высохших губах и прошептал: — Скоро вернусь! Прошептал, убегая в тот самый запретный сад и застывая на месте, когда на него посмотрели хищными голодными глазками. Хосок улыбался как самая ядовитая змея на планете, зажавшая маленькое чудо в своей пещере. Он улыбался, начиная тянуть свои липкие руки к этой снежной буре, превращая третий день осени в летний зной. Чимин застыл, бегая глазками, а король повалил его на землю и снова по-детски стал вымаливать у себя же разрешение на то, чтобы испортить такую прекрасную невинность первого снега. Мальчишка пытался вырваться, но сила в таком хрупком теле — с ложечку меда, а вот само тело — манящий запретный плод с глубокой раной в плече, оную правитель, чтобы не будить свою совесть, закрыл рукой, надавливая и вызывая дикую боль. — Не нужно… — со слезами на глазах прошептал крестьянин, уклоняясь от слизкого поцелуя. — Ты забыл, кто я? Ну так разгляди корону и заткнись. Раз Юнги не хочет, использую тебя, все равно в первый раз. И дальше — дикая боль, дальше — сдавленный, задушенный в сердце крик и неумелые прикосновения и толчки в омерзительно хаотичном порядке. Маленькое чудо лежало, истерзанное голодным зверем, с бегущими по тонким ножкам кровавыми дорожками, с синяками и гематомами на шее, губах и руках, словно он не честный артист, а последняя распутная девка. Хосок казался сейчас самым главным монстром, и он был монстром — он утолил свою жажду с помощью чужого горя, он истребил в чужом сердце надежду и обет сохранить себя только для одного единственного человека. Но ненасытный правитель не собирался останавливаться после одного раза, ведь, вкусив нечто запретное, остановиться сложнее всего. Поэтому он вновь закрыл глаза и начал оставлять следы от своих укусов, ведь чувствовать себя сильным — удел слабых, чувствовать себя победителем — удел побежденных. А иные гонятся за совершенством, нигде его не находя. — Только не кричи, заткнись, если Юнги узнает — разочаруется еще больше. Так что это наш с тобой секрет, понял? Я еще вернусь за твоим сладким телом, — прорычал король, откидывая в сторону игрушки и видя перед собой новую, настоящую и живую, но такую же красивую и хрупкую.

***

Чонгук сидел у королевского лотосового пруда, глядя на свое отражение и улыбаясь. Теперь его отец сможет им гордиться, ведь он стал еще на один шаг ближе к завоеванию трона. Он стал еще ближе к тому, чтобы начать новую эру и вознести свое имя на небеса, чтобы милый король Чон, в конце концов, смог уйти на покой и уснуть, превратившись в извечное безразличное облако. Бывший принц наклонился еще сильнее, заглядывая своему двойнику с той стороны в глазки, но видя в них только себя же, отраженного сотни раз. Еще маленькие кои плавали, оголяя свои разноцветные спины, а рядом с ними — кувшинки, за всем этим — фруктовый сад и виноградное раздолье. Путник смотрел на себя и видел настоящего короля, его трон — вечность, корона — дивное солнце над головой. Из-за одной его персоны устроили такое веселье: вновь прибывшие на службу слуги носились по дворцу, украшая его и зажигая везде огонь, расставляя чаши, в которых вскоре будет зажжено вечное имя солдата, славно послужившего для создания мира (убив при этом сотню). Юноша чувствовал себя маленькой звездочкой, но от этого сладкого чувства его разум сразу же отрезвел, стоило ему только увидеть растрепанного и еле-еле идущего Чимина, еще совсем недавно улыбавшегося ему ярко-ярко. У мальчишки все тело было в фиалках, руки — в темных ирисах, а одежды держались на нем, как тряпки на тонкой осине. Подлетев к своему снежноволосому спасителю, Чонгук осторожно взялся за его плечи, но крестьянин лишь отскочил в сторону, начиная выть от боли и дрожать. Чон прекрасно знал, что с ним случилось, ведь такие картины он лицезрел каждый день, выживая у кузнеца, возомнившего себя лекарем. Несчастные девушки приходили в абсолютном отчаянии, готовясь вырезать все, что у них скрывалось под тканью, но здесь другое. Здесь — мальчишка, здесь — самое красивое существо. В светлых алых глазках блестели айсберги, но от жаркого стыда весь Чимин плавился, превращаясь в одно соленое море. — Что случи- — Нет, — отчаянно прошептал крестьянин, опуская голову, — я не могу сказать, не спрашивай. — Постой, но я могу помочь! Я могу- — Не можешь помочь, — он покачал головой, — никто не сможет теперь помочь. На этом дивном лице красива была только улыбка, а вот это безумие и эта тоска совершенно не шли такому светлому человеку, такому маленькому чуду, защищать которое — обязанность любого честного человек, ведь мир стремится к хаосу, а он порождение порядка и спокойствия. Бывший принц тут же отпустил несчастного и позволил ему скрыться от чужих глаз, но этот печальный взгляд и красные от слезы глазки врезались в память самым ядовитым укусом. Юноша не мог оставить все просто так, но стоило ему сделать шаг, как его уже позвали на подготовку к церемонии, как его завлекли в ужас аристократии, когда сам он, будучи порядочным и неизбалованным, ненавидел всякое проявление подобного неравенства. До самой ночи путника не покидал удушающее чувство и этот несчастный взгляд. Они словно забрались в его сердце и там развелись маленькими змейками и сосальщиками — такое вот болотное соседство в самых недрах королевского тела. Церемония началась только тогда, когда сам король, обиженный на весь мир, соизволил появиться на ступенях своего обнищавшего дворца. Все такой же растрепанный, вызывающий разве что жалость к себе, он неумело поднял меч и зачем-то глупо улыбнулся. Советники, почему-то вновь пришедшие, тут же пожалели о своем решении, скрывая за длинными рукавами свои ехидные ухмылки и пряча разочарованные взгляды. Юнги же было не до веселья. Он смотрел на правителя так, как смотрели бы на умершего во чреве младенца, только вот сам Хосок был жив и здоров, а на свое состояние никогда и не жаловался, хотя все и знали: с головой у него точно не все в порядке. Впервые за всю историю правления семьи Ким во главе оказался настолько глупый человек. Король вновь странно рассмеялся, словно вся эта церемония была веселым спектаклем, но на самом деле смешила его намного более пугающая вещь. Теперь, после того, что он совершил с несчастным гостем, этот ребенок почувствовал свою власть. И теперь ему казалось, что ему все по плечу. И он построил грандиозные планы по удовлетворению всех своих потаенных желаний. Оттого и улыбка сама ширилась, расползалась по дурному личику, чтобы и огонь зажигать не нужно было — он уже здесь, прямо в сердце последнего дурака. Чонгук чувствовал себя так, словно его не в чин пытались возвести, а унизить, ибо ни одно слово король не проговорил правильно, а речь его и вовсе была похожа на какой-то животный писк, словно огромная крыса встала, украла корону и начала что-то там кому-то доказывать. Только вот ни одной крысе еще не удалось притвориться волком, но любой волк мог стать крысой. Жизнь жестока, как говорится. Осквернив священную речь, Хосок решил и вовсе пойти в разнос: неправильно взял свои атрибуты и вовсе уронил их по дороге к солдату, наклоняясь и чуть ли не падая на колени, опозорив свое имя еще больше. Юнги смотрел на все это с дикой болью в сердце, словно сам король Ким вновь взял плеть и связал его, начиная избивать за преступные деяния своих сыновей. Мальчик для битья — настоящий диагноз, посему одинокому и несчастному полководцу сейчас хотелось наказать самого себя, да так сильно наказать, чтобы дыхание само ушло из тела, а сердце перестало биться. Тревожное, холодное чувство тоски расцвело на губах и замерло в молчаливом вопле. Раны, полученные при битве, не так болели, как совесть, умирающая под грузом, свалившимся с плеч витязя. Не часть торжественная, а клоунада. Никто не решался даже пошевелиться, ведь у каждого слуги был заранее подготовленный сценарий, но его точно не было у Ким Хосока, посему всего его действия были хаотичны и беспорядочны. Даже сам Чонгук растерялся, не понимая, что ему нужно делать, ведь все деяния короля казались какими-то судорогами, а все его слова и странные взгляды — помноженная на пустословие фальшь. Это не игрушки, но правитель не понимал, как в реальном мире все устроено, но это еще не самое страшное. Самое страшное — он не хотел понимать. Юнги уже несколько раз подрывался выбежать и начать все исправлять, но не мог позволить себе это сделать, поэтому ему оставалось только молча наблюдать за этим ужасом, надеясь лишь на благословение со стороны неба. Но и то было против дурного короля: луна решила и вовсе не всходить над миром, оставаясь где-то в тени облаков, а последние полностью заполонили каждый уголок черного полотна, готовясь свалиться тяжелыми камнями и разбить несчастную землю в пух и прах, чтобы от нее ничего не осталось. И сама эта земля кричала, вырывалась, умоляя каждого присутствующего прекратить сие действие. Только правитель не собирался останавливаться. Он вновь открыл свой рот, начиная декларировать какие-то глупости и неожиданно хватая солдата за руку. Чонгук слегка опешил, непонимающе глядя на этого глупого ребенка, а тот вознес над чужой ладонью нож, но не решился ее прорезать — в нем еще не было так много жестокости. Вся уверенность Хосока в правильности своих действий тут же улетучилась, испарилась, стоило только ему взглянуть в этот наполненный тоской единственный уцелевший глаз его возлюбленного. — Я… Э… Я… — глупо начал король, не зная, что ему теперь делать и как оправдаться: монстра он все же как огня боялся. — Я… Из-за подкосившегося самолюбия глупый ребенок даже не смог совершить единственное верное действие, посему быстро махнул рукой, кое-как бросая чужое имя в горячую чашу и уходя за стол. Кроме неудачной церемонии всех присутствующих еще и ждал крайне неудачный пир — полное отсутствие какой-либо еды, одно лишь вино, расставленное по столам в изобилии. Священная амброзия, к сожалению, ни разу не вдохновила никого из присутствующих, а растерянный и подавленный Чонгук и вовсе не сразу же сообразил, куда ему нужно присесть. И если бы не Мин, рассадивший всех, все торжество пошло бы крахом, стукнулось бы о реалии человеческого разочарования, как корабль о скалы. Хосок сидел в центре, вновь довольный собой и красный от своего величия: все были внизу, все были позади. И пусть на небе не было ни луны, ни звезд, глупому королю казалось, что все они светили только для него одного. От своей природной жестокости и своего безмерного эгоизма, правитель решил окончательно испортить о себе мнение, схватив целую бутыль и по-дикарски выпив ее залпом. Алкоголь обжег ребенку горло, отчего он громко закашлялся, заставляя всех желать ему смерти еще больше. Растерянные слуги начали вторую часть этой бессмысленной сюиты, переглядываясь друг с другом и неуверенно разжигая огни. Казалось, веселило подобное сумасшествие только самого Хосока, рассевшегося в своей гордой крысиной позе, смакующего свою власть. Юнги же отошел на некоторое время в сторону, прячась за тисовыми деревьями и хватаясь за свой неожиданно вспыхнувший болью глаз. Из глазницы вновь потекли кровавые слезы, словно оплакивая отмирающий пласт памяти о тех милых мгновениях детства. Прислонившись к стволу, юноша закрыл вежды, тяжело дыша и пытаясь заставить свое сердце успокоиться, только вот фантомные боли не хотели уходить, взрываясь в утомленном организме то в районе желудка, то в несчастной глазнице, то в руках. И все дрожало, температура неминуемо росла, а щеки загорались, но позволить себе быть слабым монстр не мог. Поэтому он вырвал свою боль из себя, вырвал и уничтожил ее, залив безразличием. Ноги подкосились, но, чтобы не упасть, витязь схватился за ветку, расцарапывая свои ладони. Выдохнув из раскаленного организма ледяное отчаяние, полководец ударил себя по лицу, дабы все его чувства вновь легли в могилу и забылись вечным сном, но эта слабость была выше его возможностей. Кое-как успокоив свои дрожащие от боли руки, юноша вновь вышел на глупую церемонию, падая на свое место и пытаясь сосредоточиться на лике короля, а тот бесновался и дьявольничал вовсю, ушел в настоящий разнос в своей свободе действий и абсолюте монархии. Огни ярко горели в ночи, освещая каждый закуток дворца, только вот лица приглашенных оставались в тени, так как каждый пытался не показать свое отвращение на лице. И только этот пьяный ребенок с короной вышел из-за своего стола и начал мешать выступающим, то дергая девушек за волосы, то разрывая прекрасные мелодии смехом. Бедные артисты не знали, куда деть и свои таланты, и свое спокойствие, то ли дело глядя на сумасшедшего правителя, а тот как только мог уже изворачивал свое тело в глупых танцах. Крыса снова успокоилась только на выступлении Ким Тэхена, когда каждый присутствующий замер, когда даже сама луны выглянула, чтобы увидеть настоящее изящество. — Ты — музыка, но звукам музыкальным ты внемлешь с непонятною тоской, — почти шепотом пропел актер, глядя вниз, — зачем же любишь то, что так печально встречаешь муку радостью такой? Заиграли огни в ночной темноте, переливаясь светом в глазах слушающих, а сам юноша оголил свое естество, поднимая голову вверх и со слезами на глазах глядя на своего призрачного возлюбленного. Но на его месте — одно только имя, одно неизменное личико, так оскверненное этим утром. И из этой тоски Тэхен собирался создать настоящую музыку, из этого одиночества и из этой слабости — высадить целую поляну зловонных цветов, чтобы король там погиб, уронив свою корону и захлебнувшись в собственной желчи. Он слеза, падающая с горной вершины. Он дождь, пролившийся над могилами каждого убитого. Он монолог. Юноша неожиданно закружился в танце, влекомый звуками барабана, закружился, подпрыгивая и тут же падая увядшим бутоном на землю, обнимая себя руками и тут же вновь поднимая взгляд на измученного любимого. Тэхен начал тянуть к призраку руки, а глупый косу вдруг забил руками сильнее, создавая тревожный, смертельный мотив. И сориккун тут же отлетел в сторону, обижаясь на призрачные слова возлюбленного, отлетел и убрал руки, прижав их к лицу и вновь пропевая сквозь пелену боли: — Где тайная причина этой муки? — и вновь убийственный шепот, пронзительный взгляд и природная хрупкость. — Не потому ли грустью ты объят, что стройно согласованные звуки упреком одиночеству звучат? И два острых зрачка устремились к отвратительной крысе в короне, устремились, прорезав эту самодовольную улыбку насквозь. И Тэхен вдруг улыбнулся, вновь позволяя себе разбиться слезинкой, свалившись на землю со своим маленьким страхом внутри. И сердце — камень. Разбив стеклянную оболочку, актер пробудил в себе настоящую красоту, оную и искусный летописец не смог бы описать, оставалось только ломаться и плакать под этими изящными движениями. И сориккун не собирался останавливаться. Барабанные звуки сложились в татуировку и запечатлели на белесой коже истину созидания — вот и разбилась земля, сломав свою израненную спину. Юный господин неожиданно подбежал к самому королю, еле-еле его касаясь длинными изящными пальцами, но тут же опускаясь вниз, словно разочаровавшийся, обожженный страстью возлюбленный. Вот только сам Хосок прекрасно понял, что это был за жест, ведь в это растянутое мгновение время замерло, а перед глазами остался только этот пронзительный острый взгляд. И обида, высеченная в чужом сердце, так явно разгорелась, что монарх невольно улыбнулся, взял очередную бутыль и вновь направился на сцену, превращая прекрасное выступление в фарс, начиная стучать в барабан и заставлять советников одного за другим покидать церемонию, ибо смотреть на это можно было разве что ослепленному или убитому. Только убитым, к сожалению, уже все равно: мертвые боли не чувствуют. — Прислушайся, как дружественно струны вступают в строй и голос подают, — улыбнувшись, продолжил актер, не обращая внимания на непослушного беса с короной, — как будто мать, отец и отрок юный в счастливом единении поют. Коснувшись неба и поцеловав землю, юноша вновь закружился в своем одиноком танце вместе с призраком, чей лик так прекрасно осветили горящие чаши. На плечах юного господина покоилась длинная накидка, а золотыми королевскими нитями тянулись вышитые на рубахе цветы. И так он позволил себе забыться, закрыв глазки и превратившись в несущийся по волнам лотос. Вот только король вдруг прервал все его выступление, схватив за руки и начал кружиться с ним, выбивая актера из ритма и из роли. Потеряв управление, Тэхен начал бегать глазками по толпе, а та с ужасом охнула, в головах их — один только свинец. Теперь король окончательно утратил контроль над собой. Ему хотелось глумиться над каждым, хотелось каждого избить, потому что никто не понимал, что его жизнь — игра, его предел — игрушечная битва. А все дальше этого — все не для него. Все, что дальше, пусть другие решают. И только черный смех вырвался летним зноем в первую холодную ночь, раскидывая всю свою скверну на присутствующих. Играться с этим сориккуном оказалось вовсе не весело, поэтому Хосок тяжело вздохнул и просто отошел в сторону, снова по-дикарски отпивая половину бутыли. — Не останавливайся! Нельзя останавливаться! — заорал что было мочи правитель, пьяно посмеиваясь и шатаясь от переизбытка горечи в своей крови. И актер продолжил, неуверенно нечетко, не попадая в ритм, но тут же перестраиваясь и вычерчивая новый танец. Юноша вновь закружился ветром и вознес руки к небу, моля у него помощи, а седой и растерявшийся косу забил в барабаны — так громко, что уши несчастного отвяли, падая гусеницами на пол. Юнги только сейчас смог открыть глаз и, увидев это сумасшествие, тут же поднялся с места, но слова его не успели прозвучать, а крик так и не вырвался, разрезая пространство и время. Все опоздали. Всё замерло. Хосок, пьяно танцующий под звуки барабана, от переизбытка эмоций и своей власти разбил бутыль, а все вино ядовитыми змейками поползло вниз, словно соединяя в безжалостном жесте тело пламени и одежды актера. Такого грандиозного преставления мир еще не видывал, но настолько трагичного окончания никто не ожидал. Юноша вспыхнул ярким огнем, словно в него разом ударило сотня свалившихся с неба молний. Все тело несчастного загорелось, а сам он свалился на колени и начал биться в агонии. Неожиданно песня перешла в дикий испуганный крик, после — в вопль. И танец проскользнул по плоскости печали и изящества, попадая в настоящий ад. Тэхен кричал так громко, что у присутствующих заложило уши, но король, не знающий, как оправдаться, вдруг поднял руки и громко крикнул: — Э-это часть церемонии! И-и он предатель! Да, он предатель! Он желал мне смерти! Ослушаться никто не мог, но Чимин бросился туда со всех ног, только побежать ему не позволил Чонгук, схвативший мальчишку и заключивший в свои тяжелые объятия. Слезы сами лились из глаз, а дрожь разрывала и без того измученное тело. Бывший принц не мог отпустить этого ребенка на верную смерть, поэтому держал его изо всех сил, только искрящийся от ненависти взгляд выдавал солдата с потрохами. Только в этом безумии король и не заметил такой мелочи, все еще стоя рядом с умирающим в огне актером, еще недавно дарившим свою прекрасную улыбку Чимину. Последний кричал даже громче, пытаясь выбраться из плена чужих рук, но голос сам сорвался, а тело ослабело. Никто не двигался, но рты у всех — на половину царства, а в глазницах — вымоченные спелые яблоки. Удушье лавиной накрыло одну половину, вторую — безумие. Юный господин продолжал кричать, но в гоне теперь было видно лишь его черное обгоревшее тело, а вот Хосока, казалось, вовсе ничего и не заботило, он лишь приказал косу и дальше играть свою печальную мелодию, посмеиваясь и злобно ухмыляясь, словно жизнь этого человека действительно ничего не него не значила. Юнги больше не мог терпеть это, поэтому, несмотря на приказ, поднялся и побежал туда, обжигая свои руки и пытаясь унять огонь одеждой, но даже этот нечеловеческий вопль вскоре прекратился, остался только тяжелый, обезумевший взгляд крысы. Воин с болью закусил нижнюю губу, пытаясь засыпать огонь песком, но все было тщетно — сердце несчастного актера остановилось. И вся его красота, изящность и грациозность исчезли вместе с этим тихим стуком. Вскоре даже Чимин перестал кричать, замирая в руках Чонгука и начиная лишь тяжело дышать, задыхаясь от слез. — Я же приказал не трогать его! — заорал во все горло король, ногой пихая солдата, но тот не сдвинулся с места, пытаясь хоть как-то помочь бедному сориккуну. — Хватит! Да как ты посмел ослушаться меня?! Как ты посмел вообще?! Чонгуку хотелось снести этому правителю голову уже сейчас, хотелось избавить эти несчастные земли от такой крысы, но он продолжал держать в своих руках беззвучно рыдающего мальчишку, прижимая это хрупкое тельце как можно ближе к себе и не веря в весь этот кошмар. Только это крысиное сумасшествие, в которое Хосок втянул всех присутствующих, не хотело заканчиваться, продолжая свою одинокую песню, больше походившую на истеричный смех. Луна вновь спряталась, прижимаясь в страхе к солнцу, а Тэхен так и лежал там, догорая. Черная камелия. Тело актера так глупо вывернулось, а рот искривился в последнем вое. Он так и не успел побороть все свои страхи, так и не заполучил своего возлюбленного. Его приговор — призрачная страсть, но и это заслуживало уважения. Юнги не собирался слушаться идиота, он собирался с почестями отдать дань этой трагедии и этой жизни, потому что кому, как не монстру, знать цену этих мгновений? Хосок не хотел униматься, поэтому вновь позволил своей злости выйти наружу: схватил еще одну бутыль с вином и разбил ее о плечо своего стражника, вновь начиная смеяться и падая на землю — и так смешно ему было, что он схватился за живот, начиная кататься по песку и гоготать, как последняя лошадь. Полководец не почувствовал боли, но разочарования в его теле стало так много, что оно полностью вылезло наружу. И это разозлило глупого короля. И он поднялся, все еще думая, что все это лишь глупая игра, поднялся и вновь поднял руку, произнося страшное, тяжелое: — Мин Юнги, я изгоняю тебя из столицы. Теперь ты никто. И вновь наступила тишина, вновь все замерли, не зная, что и сказать. Только вот витязь, вдруг поднявшись и посмотрев в глаза этому идиоту, смог выдавить из себя лишь безмолвный кивок. Мин, доблестно сражавшийся с одиннадцати лет за имя этого человека, был вычеркнут из истории королевства и королевской семьи. Чонгук прижал плачущего Чимина еще ближе к себе, шокированно наблюдая за происходящим и даже не имея сил и чести выдавить из себя безразличие. Потому что боль сия пьесы нельзя было бы описать, потому что одиночество этого полководца — самое страшное из наказаний за всю эту глупость короля. И бывший принц должен был радоваться, должен был быть счастлив, ведь теперь он мог легко свергнуть этого идиота, но даже в нем была совесть. И она умоляла сделать бренное тело хоть что-нибудь, чтобы закончить этот ночной кошмар. — Хорошо, что твой отец не видит этого, — позволил себе выплюнуть Юнги, роняя перед собой все атрибуты своей преданности и отрекаясь от королевского имени. — Знаешь, пожалуй, кроме тебя я должен избавиться еще от одного человека. Да! Ким Сокджин! Кто убьет моего брата, я выплачу треть казны! Витязь лишь повел бровью и усмехнулся, все еще ласково проводя по щеке взбесившегося ребенка и уходя вниз по лестнице. Ему не нужны были вещи. Ему ничего больше не нужно было. Но это молчание сопровождалось лишь одиноким свистом ветра и всеобщим удушьем. Ночь была в самом разгаре, но осень будто бы ушла по этим печальным следам великого воина. Так и закончилась жизнь великого актера. Бесславно и глупо.