LI(f)E

Смеяться ли, плакать — все это казалось сейчас таким ненужным вздором, что юноша, только-только добравшийся до нефритового храма, лишь отмахнулся от такой несусветной глупости. Но печаль сама заполнила тело, а тело — маленький сосуд. И если что-то в него складывать, в конце концов пойдут трещинки, за ними — взрыв. И сейчас Юнги еще не взорвался, сейчас он еще держал свое лицо, но смотреть на это безумие – все равно, что глазки себе выжигать. Витязь стоял над пещерой волчат, глядя на их изрезанные и распотрошенные тела, пытаясь больше ни о чем не думать. Присев на корточки и ласково погладил шерстку одного из них, бывший солдат вдруг улыбнулся, пряча свое лицо от этой уродливой темноты. И только волчата лежали покорно, смирно, словно замершие во времени. Юнги не мог остановиться и продолжал гладить их маленькие тельца, но страшась поднять голову, словно, сделав это, он обречет себя на самое страшное проклятие. Эта мысль зудом прошлась по организму, вызывая странную дрожь, но тут же умирая где-то в глубине сердца: монстры ведь не могут чувствовать. Чудовище и не должно жить в спокойствии. За свою сущность каждый платит разной монетой: звери — голодом, человек — жизнью, а такие вот бессовестные убийцы, как Мин, — счастьем. — Простите, что оставил вас, — прошептал он, роняя свои слова на трупы волчат, — может, духи вас пожалели. Может… Может теперь вы скачете по лесу вместе со своей мамой. Выдохнув всю свою боль и выплюнув очередное прощание, бывший солдат поднялся и вышел из пещерки, начиная голыми руками копать несколько могилок. Ногти цеплялись за корни растений, но юноша зачем-то продолжал отчаянно разрывать беспощадную землю, нанося ей все больше и больше шрамов. Наткнувшись на гнездо медведки, Юнги и не сразу же почувствовал ее укус, но и он — просто еще одна ранка, очередная фальшивка, боль от которой казалась теперь настолько ничтожной, что витязь лишь улыбнулся, укладывая разорванные охотничьим ножиком тела волчат и засыпая их цветами. Мин закрыл глаза, пытаясь вдохнуть полной грудью, но что-то холодное и мокрое уткнулось ему в руку, что-то начало жалобно скулить, заполняя это огромное человеческое одиночество своей животной тоской. Солдат тут же расцепил веки, видя перед собой израненного волчонка с заплаканными, почти прогнившими насквозь глазками. Щенок тут же спрятал свою голову под ладонь своего спасителя и заскулил еще сильнее, глядя на цветочные могилки своих братьев. Воздух запел печальную песню, а ночь словно обернулась вокруг земли в погоне за своим крысиным хвостиком. И где-то на середине пути, где-то между прошлым и будущим, это глупое создание порвалось, заполняя ядовитой кровью первые рассветные облака. Монстр шел сюда целых два дня без отдыха и еды, но сейчас, глядя в эти бездонные заплаканные глазки, он не мог позволить себе просто упасть без сил и уснуть: всегда есть что-то, что можно упустить, позволяя себе быть слабым. Юнги уложил несчастного волчонка к себе на коленки и начал тихо петь ему колыбельную, успокаивая в этом плаче свое собственное встревоженное сердце. Ему не больно, не вольготно, не дивно и не страшно — верное уже было сказано этой глупой природой, однажды уже уничтожившей всех живущих в своих ледяных слезах. Может, оттого мы все и такие черствые друг к другу? У бывшего полководца не было сил на такие вопросы, посему, закончив печальную колыбельную, он запрокинул голову вверх: даже звезды для него не светили, спрятавшись от предателя. И луна, подарившая ему сотни злобных ухмылок, сейчас могла лишь оплакивать несчастного. Выпрямив руки и озарив ясным взглядом это искалеченное полотно, юноша вновь улыбнулся, падая на спину и, наконец, закрывая уставший глаз. В его душе все еще теплилась и танцевала вихрями надежда на будущее, но это огромное одиночество убивало всякую радость. Кости не были сломаны, и рассудок еще был при Юнги, но почему-то ему так сильно сейчас хотелось кричать, как никогда до этого не хотелось: ни в первые дни без родителей, ни при первом наказании от короля за проступки принцев, ни во время убийства невинных матерей (словами ведь убивать сложнее). Словами ты вырезаешь истину на чужом пергаменте памяти, чтобы навсегда изуродовать реальность. Сейчас витязь сам это делал с собой, проходясь по всем своим воспоминаниям и вырезая каждое из них, чтобы больше не иметь возможности о чем-то сожалеть. Сон уже почти обуял утомленные раны, но неожиданный шелест со стороны заставил вновь прийти в себя и оставить несчастного волчонка в одиночестве. Мин позволил себе поцеловать щенка в макушку, но потом сразу же сорвался с места и тихонько спрятался в высокой траве, замечая темную фигуру, несущуюся куда-то к храму. Солдат тут же навострил ушки и поплелся следом, ступая так тихо, что ему мог бы вечер в зимний час позавидовать: они оба бесшумно опускали свои страшные тела на землю в золотистом молчании и гордом одиночестве. Пройдя пару метров, Мин остановился и попытался разглядеть незнакомца, но заметил лишь уже несущийся на него кинжал. Неумелая атака окончилась таким же неумелым состязанием. Некто, облаченный во все черное и грязное, попытался как-то вывернуться и спрятаться, но от умелых рук бывшего полководца уйти — дело сложное, посему мгновение — и Юнги уже держал тонкие запястья, надавливая на них ногой и пытаясь без единого слова понять намерения этого человека, но тот лишь по-детски закричал: — Отпусти! Отпусти! Я иду к своему учителю! Иду к своему Ким Намджуну! Солдат улыбнулся, стягивая черную ткань с чужого лица и видя глупые детские черты, искаженные удивительно взрослым отвращением к этому миру. И если победитель этой неумелой битвы как до, так и после оставался спокойным, то мальчишка же забился в истерике, пытаясь выбраться и выкрикивая свои желчные слова все громче громче — в один момент он заорал так сильно, что птицы, испугавшись тревожного вопля, вылетели из своих гнезд, запугивая и без того трусливое солнце. — Зачем ты туда идешь? — Я ученик! Он меня знает, я же Бао, он не мог просто забыть меня! — А тебя кто-то звал? Непослушный ребенок тут же скривился, кусая своего противника, но тот и глазом не моргнул — лишь надавил еще сильнее, а хруст детских косточек эхом пронесся среди камышей и, казалось, утопился где-то в омуте с лягушками. Юнги лишь вновь улыбнулся, одной рукой поднимая завалявшийся ножик и ловко пряча его себе за пояс. Больше у мальчишки ничего не было, разве что его огонек ненависти в глазках, но это уж отобрать было под силу разве что смерти. Монстр отпустил Бао, но провел его недоверчивым взглядом, а тот шустро, словно зверек лесной, скрылся в зарослях, продолжая ругаться себе под нос и яростно повторяя свое имя, словно оно иконой должно было запечатлеться в памяти каждого присутствующего. Что ж тут взять с одиноких, верно? Но чутье солдата не отпускало его больное сердце, поэтому он все же не смог отпустить своего полуночного знакомого, вновь начиная его преследовать. Долгий путь длиною в падение звезд, мошки, снующие повсюду, и предрассветный смуток — все это тенью тянулось за Юнги, попадая в континуум времени и меняя свою сущность. На земле было много чудес, движение часа — одно из них, но все это, словно зеркальце разбитое, рассыпалось перед юношей, когда он, наконец, увидел то, что боялся и так мечтал увидеть всю свою жизнь — улыбку юного принца. Бао, спрятавшийся в выросших лотосах, злобно смотрел на оголенное тело своего главного соперника и смущенный взгляд своего учителя, испещренный этой бездыханной нежностью. И монстр тоже это видел: рисующего прекрасное создание художника и Сокджина, держащего в своих сладких руках найденные в лесу ягоды. Это был их маленький секрет, раскрывать который казалось преступлением. И они оба знали, что это именно так, что это нечто грешное и преступное, но несчастный мужчина ничего не мог с собой делать, краснея в ночи ярче солнца и продолжая вырисовывать тонкую талию и хрупкие запястья, содержавшие целый мир, и эти ключицы оледенелого сада, хрустящего от всей этой вселенской сладости. — Эту картину вы тоже никак не назовете? — беззаботно улыбаясь, прошептал Сокджин. — Возможно… Возможно ей я дам название, — ответил ему монах, пряча свою радость за холстом. Тайна — поделенная пополам жадность, неограниченная склонность к уничтожению. Мальчишка в темных одеждах оскалился и разъяренно зарычал, а в глазах его заиграла поминальная месса. И руки, и ноги — все загорелось от нетерпения прямо сейчас почти и задушить этих двоих. «Я знал, я так и знал, что это отродье не может завлечь чем-то другим!» — ликовал он у себя в голове, да только обида и какая-то детская глупость все танцевали на костях, не давая этому смутку рассеется. Маленький предатель даже зарычал от злости, а на устах — потерянность и ветер. Уродливый ребенок, готовый только повторять за кем-то, спутал чужой талант с пошлостью, посему разум его помутнел, начиная шептать только одно грязное «уничтожь». Только не знал мальчишка, что у улыбки Сокджина был свой извечный воин. Принц вдруг сорвался с места, закружился в водной глади, отражаясь в ее ряби маленьким лучиком света. И юноша тут же подлетел к своему наставнику, заглядывая за чужое плечо и вдруг начиная сиять от счастья. Намджун же смутился, словно и вовсе не был взрослым и рассудительным человеком, от той мудрости в нем — острый взгляд, а от глупой влюбленности — все остальное. Мужчина мог позволить себе такое безрассудство только ночью, ибо день — время жатвы и забот, а вот сейчас, когда солнце только еле-еле расцепило вежды, все казалось тайным, словно их маленькую любовь накрыли саваном, спрятав от всего мира. Окрыленные своими чувствами, они оба не могли заметить наблюдающих за ними одиночек, но для художников это не имело значения. На самом деле, будь все люди честны с собой и с другими, монах бы спросил сам себя: «А отчего я чувствую себя таким свободным?» И верно, эта свобода под ребрами появилась так неожиданно, вошла в сердце и открыла двери и ставни с одного мощного хлопка, не спрашивая своего разрешения. Мужчина все еще не понимал: эта легкость от памяти о той прекрасной женщине или от того, какой принц самоцельно и едино? Но все эти вопросы — утренняя суетность, ответы на них — вечерняя тяжесть. Сейчас же вовсю играла ночь, поэтому Намджун так спокойно смотрел на эту королевскую изящность, вдыхая сладкий запах полной грудью. Они не приближались слишком близко с последнего поцелуя из-за страха ошибиться, но сейчас им обоим так сильно хотелось. Бао же был иного мнения, а все эти взгляды, вся эта неловкость приводили мальчишку в бешенство — дикая дрожь овладела всем телом. Кулаки чесались как при болезни, а что-то там под ложечкой зудело, испещренное черной завистью. Предатель уже хотел выйти из своего убежища, чтобы разрушить это спокойствие, уже сорвался с места, но сильные израненные руки Юнги тут же обхватили его в крепко-нежном жесте, одновременно обнимая и сдерживая. Солдату хотелось подарить этому ребенку немного заботы, ведь в глазах его плескалось одиночество, но разрушить чужое счастье Мин тоже не мог. Поэтому он прижал незнакомца к своей груди и ласково погладил его по голове, чувствуя, как чужое тело начинает подрагивать от слез и подступившей к горлу тоске. Витязь верил, что даже самые плохие люди заслуживают хотя бы немного тепла. Бао начал раздирать чужую спину обгрызенными ногтями, цепляясь за монстра, как за своего отца, но даря при этом уйму боли. Юнги все вытерпит, если это позволит Сокджину улыбаться. Юноша продолжал осторожно смотреть на влюбленных, улыбаясь и искренне радуясь за чужое счастье, ведь для него не было ничего важнее этого. Пусть Хосок и сделал ему больно, обозвав предателем, пусть в голове так и стояли крики, а на с рук капала кровь. Чудище останется чудищем, пока в уродливом сердце будет, что защищать. А в это время Намджун, еще до конца не разобравшийся в своих чувствах, вдруг потянул свои руки к сахарному телу, осторожно и слегка боязливо касаясь длинными пальцами пухлых губ. Этот юноша и этот маленький мир, сохраненный в таком хрупком сердце — разве это не чудо? Мужчина коснулся всего этого так осторожно, словно этот прекрасный лик тотчас разобьется, ведь сам монах и на толику не такой, ведь у него было много изъянов, а лицо его и вовсе иногда принимало настолько причудливые и уродливые выражения, что лучше бы художник пришил к своей коже маску. Но в глазах напротив он вовсе не отражался таким уродливым, а, напротив, находил даже в себе, таком глупом и потерянном внутри, красоту. И если это была не чистая любовь, то, вероятно, их кто-то проклял. Не зная о чужих взглядах, Намджун вновь потянулся к своему ученику за новым поцелуем, а тот, смутившись, кротко опустился на землю, позволяя своему наставнику ощутить всю свою сладость. Нарочито медленно мужчина смаковал этот вкус, скорбя лишь об утерянных мгновениях без него. Юнги же прижимал к себе Бао еще сильнее, защищая мальчишку от жгучей реальности, а в сердцах желая им обоим такое огромное счастье, оного еще никто на земле не видел. Если Сокджин любит этого художника, юноша будет защищать и его, сделает его своим идолом. Только, даже несмотря на всю свою любовь, самому солдату никогда не ощутить этой ласки. Но ему и не нужно. Он любил, не нуждаясь в ответном чувстве, поэтому лишь подхватил на руки предателя, бесшумно исчезая в этой темноте и позволяя возлюбленным встретить свой настоящий рассвет. Невыносимая легкость бытия. Полководец присел на колени перед ребенком и заглянул ему в заплаканные глаза, когда их уже не услышать, не увидеть не смогли бы. — Почему же ты плачешь, если тебя ждали? — спросил старший, но пусть и звучало это грубо, его добрая улыбка сама въелась в сердце. — И вовсе не плачу, — ответил мальчишка, опуская голову вниз, — отдайте мой нож. — Ножом можно совершить много плохих деяний, ежели хочешь ты этого? — Ну и ладно, я и так плохой, — он скривился, по-детски обнимая себя руками — Но ведь всегда можно исправиться, верно? Если захочешь, ты сможешь очистить свое имя. — Не смогу, — настоял на своем Бао, топая ногой, — нельзя добиться чужого прощения просто так, просто если будешь хорошим. — Загладить свою вину и добиться прощения — разные вещи. Первое тебе под силу, а второе и вовсе не зависит от тебя, так что, — он улыбнулся и потрепал мальчика по волосам, — нож я тебе не отдам, но ты можешь попробовать мне помочь. Хорошо? Предатель ничего не ответил, но по его затуманенному взгляду солдат сразу же ясно понял ответ, понял и улыбнулся еще шире, отпуская незнакомца в свободное плавание по темноте. Черные одежды спадали с тщедушного тельца, как и ночь увядала на небе. Время неумолимо двигалось, но Юнги не мог двигаться вместе с ним, замирая в прохладе этого сентябрьского рассвета. Он был счастлив, воистину счастлив, ведь он впервые увидел улыбку на лице принца, но тяжелое чувство все равно тянуло его вниз, а мерзкое имя, коим его нарек сам король, зудело в памяти, выедало ее. Но он не мог печалиться, ведь у монстра нет права на чувства. Чудища счастливы в своем одиночестве, а на большее они претендовать и не могут.

***

«Я поступил верно, — шептал сам себе Хосок, глядя на свое отражение, — я поступил верно, ведь все, что делает король, правильно. Я точно это ведаю, нет сомненья». Руки — петли, сердце — голод. Диким зверем мальчишка с короной сидел перед своим двойником и боялся собственного отражения, словно то могло прямо сейчас выпрыгнуть и схватить его за горло, чтобы оно больше ни единого слова не пропустило через себя. Какой-то другой и чужой, этот Незнакомец в отражении хищно смотрел на своего создателя, улыбаясь колючками звезд и сжимая кулачки как трусливый тигр. И клыки, неожиданно появившиеся в его деснах, то и дело шептались друг с другом о смерти. Правитель тяжело вздохнул, глядя на себя самого же с тревожным сердцем и замедляющимся пульсом, но весь страх прошел, когда монарх приблизился к зеркальной глади, приблизился и посмотрел в свои же глазки, грязно-черные, приторно злые. — Это ты виноват в том, что он ушел, — снова прошептал он, прижимая руки к своему двойнику, — это ты виноват! Несчастное зеркало тут же разбилось, а Хосок отлетел в сторону, сжимая свои окровавленные руки и непонимающе глядя на это страданье в своих ладошках. Словно расплющивая солнышко, король сжал кулаки снова, разбивая остатки своего двойника, помноженного после неумелого удара на еще десяток таких же отвратительных незнакомцев, но злость прошла быстро, а на ее место пришла неумолимая тоска. Глупый жестокий ребенок тут же обнял себя руками, падая на пол и вмиг сгорая от одиночества. В этой темноте у него больше не было друзей. Но это было его решением уничтожить всех, чтобы стать еще сильнее. И он станет. Самым могущественным из всех правителей! Это только сейчас дрожь разбивает и мучает его тело, а после — рассвет и сила, после — величие и власть. Убежав в свой садик и достав деревянных солдатиков, мальчишка с короной тут же улыбнулся, глядя на их расписанные лица. Минута сладости прошла, наступил час жестокости. Король снова переключился на своего двойника, начиная голыми руками ломать игрушки, закапывая их под землю и хороня эту глупость. Услышав тяжелые шаги сзади, Хосок повернулся и замер, вскипая от ярости: Чонгук, такой сильный и мужественный, стоял перед ним во всей красе, завораживая своей красотой даже эту бессовестную ночь. Юноша не обратил внимания на взгляд правителя, поэтому лишь учтиво улыбнулся, садясь рядом и начиная чинить поломанных солдатиков. Монарх не удержался и уже хотел ударить этого солдата, но тот и не моргнул от вознесенной над ним руки, лишь сказал: — Знаете, военное искусство в каком-то смысле тоже игра, ваше величество. Если хотите стать сильным правителем, я могу дать вам несколько советов. — Вот еще, что ты понимаешь, душа крестьянская! — пискнула крыска, но тут же поджала хвостик, потому что Чонгук не собирался останавливать свою речь. — Народ сейчас не боится вас, поэтому войны и случаются. При вашем отце все жили в страхе, оттого никто и не выступал. И войны он выигрывал, ибо брал своих противников страхом, — не отвлекаясь от починки, спокойно сказал юноша, улыбаясь и заглядывая королю в глаза, — чего вы боитесь, ваше величество? — Не смей такое спрашивать у своего короля, несчастный! — Разве вы не боитесь одиночества? Все боятся. Я боюсь, например. Боюсь умереть, не обретя покоя. Эти желания присущи каждому. И вы должны сыграть именно на этом. Отнимите у них детей, собирайте за неуплату дани земли, уменьшая их всякий раз, коли семья не может расплатиться. И дань вам нужно повысить, чтобы все работали только на ее выплату. Глупый ребенок сидел, зачарованный этими словами и уже представляющий в своем воспаленном мозге, как он в прекрасном шелковом одеянии будет идти сквозь толпу, а все они от страха начнут дрожать, их ножки будут так смешно подрагивать, как у тех кур и петухов. Улыбнувшись и закусив губы, Хосок вдруг тихонько рассмеялся, пропуская весь истинный смысл слов этого человека. Но сама идея жестокости ой как по душе пришлась такому сумасшедшему мальчишке, а все это — и этот взгляд игривый, и окровавленные руки, дрожащие от нетерпения, и абсолютно глухое сердце — по душе пришлось бывшему принцу, сидящему перед своим главным врагом с этой учтивой вежливостью во всех своих движениях и фразах. — Крестьяне, в основном, неграмотные, они не пойдут против. Будут жить в гнете до тех пор, пока не появится кто-то из знати или интеллигенции, но, ежели для них все будет хорошо, то и смысла им выступать не будет. Посему вы могли бы закрепощать остальных, чтобы даже самый бедный феодал был доволен своей жизнью и смотрел на будущее с уверенностью в богатство своих детей. А интеллигенция наша вся уже давно прогнила, поверьте мне, ваше высочество, они свою писанину не бросят ради серпа какого. Закончив с солдатиками, юноша осторожно взял руки короля и начал аккуратно и нежно обрабатывать их, вытирая кровь и прикладывая целебные травы к изрезанной коже. Хосок все еще пребывал в своих мечтах, окрыленный подобными перспективами. И сейчас решение сделать из лучшего друга предателя казалось едино верным, ведь последний всегда говорил о раскрепощении и каких-то реформах, предлагал совершенно безумные идеи по реформированию иерархии, теперь же монарх мог спокойно отринуть эти мысли, усадив себя в темницу подобного консерватизма с нотками жестокости. А Чонгуку только и в радость было видеть, как этот идиот ведется на каждое его безумное слово, совсем не вписывающееся в реальность где крестьяне — самые многочисленный класс и куда могли попасть с легкостью и феодалы, и интеллигенты, лишившись своего статуса или утеряв в пожаре родословную. Король о таких тонкостях не знал, ибо статут своего отца он ни разу в жизни не читал и не знал о его существовании, однако солдат наизусть знал каждую главу. И у него уже готов был план по свержению, оставалось лишь заманить этого ребенка в свой плен. — К слову, хорошо, что вы изгнали Мин Юнги, — улыбнулся юноша, — во время битвы я услышал, как он оскорблял ваше величество, а мне и вовсе сказал, что за такого, как вы, не стоит сражаться. — Вот демон, — выплюнул правитель, опуская вниз глупые глазки. «Вот глупец», — подумал про себя недавно вошедший в королевскую стражу, но мысли свои оставил при себе, спрятав их во все ранки и даже не веря в свою безусловную удачу: все получалось слишком просто. Может, ему снова помогают звезды? Чонгук не мог и подумать о таком счастье, но он не мог позволить себе расслабиться, поэтому лишь низко поклонился своему заклятому врагу, поклонился и направился в свою выделенную по статусу комнату в одной из башен. Глупая улыбка сама по себе расползлась по лицу, а чувство победы так и давило на все органы, словно готовясь уничтожить их в мгновение ока. Король продолжал играться, довольный и окрыленный чужими словами. И верно: а зачем ему играться с куколками, когда можно это делать с реальными людьми? Так забавно и так вольготно! Так хорошо стало на душе этого жестокого ребенка, готового мучить всех вокруг. И солдат тоже был воодушевлен подобным, только вся его решимость вдруг улетучилась, стоило только острому взгляду скользнуть по бледному призраку — тому, что осталось от Чимина после этой страшной ночи. Бывший принц не видел его эти несколько дней, но теперь, коли они, наконец, встретились, мальчишка казался убитым и замученным, совсем не таким, оным выглядел еще недавно, когда в нем текла любовь и радость. Несчастный встал прямо перед Чонгуком, глядя ему в глаза и тяжело вздыхая, а сам путник с сожалением опустил голову, страшась смотреть на это одиночество. Чимин хотел разомкнуть уста и сказать хоть что-то, но старший тут же подхватил его на руки и потянул в свою комнату, скрывая его личико под покровом ночи. Оказавшись спрятанным ото всех тяжелой деревянной дверью, путник молча обнял несчастного и нежно провел по его спинке, но тот тут же отскочил и отлетел в другой угол комнаты, пытаясь защитить себя руками и начиная плакать от безысходности. — Что ты хочешь сделать со мной? — отчаянно прошептал мальчишка, скатываясь вниз по стене и закрывая себя покрытыми гематомами ручками. — Что король, что верные ему. — Нет, стой, — Чонгук тут же присел рядом, ласково касаясь плеча своего полуночного гостя, — я не хотел ничего плохого. Я хотел лишь… Пожалеть тебя. Ты ведь потерял своего друга… — Да. И это вина короля. Но мне интересно другое. Почему же принц королевства Чон ведет себя так, а? Решил предать собственного отца и свой же народ, теперь страдающий от гнета и насилия? От этих слов вся сущность сжалась, разрываясь рябью ярости на недавно еще таком счастливом сердце. Солдат тут же с силой сжал чужие запястья, откидывая хрупкое тельце на пол и нависая над ним в ожидании хоть каких-то ответов: его отец никогда не показывал лик своего сына, ведь сам он был рожден в уже начавшейся и длящейся несколько лет войне с этими землями. Мужчина опасался своего проигрыша, посему никто и ни при каких условиях не сообщал даже имя будущего наследника, скрывая его в башнях поближе к себе и заменяя мальчику целый мир. И теперь, когда какой-то столичный нищий так открыто заявил ему это, Чонгук должен был услышать хоть какое-то объяснение. Только вот Чимин демонстративно отвернул свою голову, защелкивая рот на замочек. Юноша не стал церемониться даже с таким красивым человеком, перемещая руки на шею мальчишки и начиная душить его: с ним шутки плохи. Сейчас перед Чонгуком был потенциальный враг и тот, кто мог раскрыть все его секреты, посему, как бы сильно его ни тянуло к этим алым глазкам, подарить ему жизнь после такого он не мог. Чимин захрипел и начал барабанить хрупкими ручками по чужой груди, вырывая оттуда тяжелый вздох. — Я из острова Слез, твоего бывшего королевства, — прошептал он, заставляя юношу слегка разжать чужое горло, — после войны купцы этого королевства убили мою семью, а меня за внешность оставили в рабах. Эта фракция торговала людьми, завладев всеми торговыми путями. Ужасные люди, знавшие абсолютно все. И тебя тоже. Потому что именно они перевезли тебя тайно подальше от столицы наших павших земель. И я был на том корабле. Совсем ребенком был, используемый в плотских утехах капитана. Белоснежное чудо попыталось выбраться из чужой хватки, но бывший принц не стал отпускать его так просто, тут же зажимая его запястья и строго глядя прямо в эти алые глазки, но в них — несчастье, выросшее маковым полем на мраморном полотне. Одинокий и потерянный, Чимин лежал под взором смерти. Красные от слез щеки и затуманенный взгляд — вот все, что осталось от силы этого человека, так долго страдавшего ради того, чтобы кто-то решал за него, будет он жить или нет. Неожиданно мальчишка нахмурился, меняясь во всей своей сущности и становясь воистину красивым в своей смелости и этой хрупкой силе. — Можешь сейчас меня убить, но я помогал тебе только из-за того, что верен королевству Чон. Но теперь я не понимаю, какова твоя цель. — Что ж, — юноша улыбнулся и, наклоняясь к чужому ушку, добавил шепотом: — Я хочу свергнуть короля, став настоящим правителем. Чонгук отпустил мальчишку, а тот тут же отлетел назад, массируя и без того покалеченные королевскими утехами ручки. Запястья отливались фиалковым настоем, а гранатовым соком налились раны от чужих укусов. Бывший принц еще раз осмотрел это маленькое чудо, дивясь такому стечению судьбы, ведь все это походило на настоящую шутку. Солдат не мог доверять ему, но ведь Чимин уже не раз доказал верность его роду, однако этот змеиный яд, коим и было налито сердце новобранца, отчего-то трепетало от одной только мысли об этом актере. Младший, обняв себя руками и начиная дрожать от холода, придвинулся слегка ближе к бывшему принцу, разрезая сомнения того своими алыми глазками и вдруг произнося: — Вероятно, судьба у меня такая, страдать, чтобы в конце концов подарить счастье хоть кому-то. Эти слова заставили запутавшийся рассудок Чонгука тут расставить все по полочкам. И, вновь взглянув на эту сладость, он больше не видел предателя, лишь несчастного мальчишку, готового пожертвовать собственным телом ради достижения чужих целей. Стыд за свое поведение сам ворвался в грудь и расплавил все величие голубой крови. Корона счастья разом свалилась с макушки, оставляя после себя лишь следы от тернового венка. Юноша поддался вперед, взяв чужие ледяные руки в свой чуждый еще для них плен, взывая при этом бурю в своем же теле. — Клянешься ли ты сделать все ради меня, дабы королевство Чон воссияло вновь? — Клянусь, ваше высочество. Они говорили так тихо, что слова сами разбивались о стенки, отражаясь лишь маленькой пустотой в этой темной комнате. Рассвет словно специально не наступал, чтобы не тревожить несчастных, но Чонгук вдруг вновь заглянув в кровавые айсберги напротив, озарил свой восход собственной улыбкой. Принц с нежностью поцеловал искалеченные руки, даря всем этим шрамам благословение, а Чимин, выдохнув всю свою печаль, лишь вновь позволил своему сердцу замироточить. Священный ангел и белоснежное чудо. По этим блаженным щекам снова побежали слезы, а сила тут же разбилась хрустальной фигуркой внутри, но теперь, зная, что они оба не одни в своей тайне, все воспринималось иначе. Все кажется иным, если преследуешь свои цели. Однако у одного из них она шла дальше другого. Но небеса от такой связи разгневались, тут же превращая чистое небо в затянутый тучами ад.

***

Грандиозное ничто. Вспоминая собрания своего отца, когда каждая тварь дрожала от страха и могущества, Чонгуку хотелось рассмеяться что было мочи, ведь сейчас перед собой он видел только оголенную, ничем не прикрытую трусость. Юноша стоял в центре, рассказывая о своих планах, но те немногие советники, решившие выйти на службу даже после церемонии, не то, что не слушали, — не смотрели в сторону солдата, занимая свой разум то ногтями, то обветренными жирными губами. И среди всего этого был король, безумно улыбающийся и явно и слова не понимающий из всей речи своего нового героя. Бывший принц понятия не имел, как это королевство еще никто не захватил — очевидно, об этом кошмаре еще никто не знал. Или же политика внешних врагов была связана с нейтралитетом и войной с более серьезными противниками в виде наступающих европейцев. Здесь же, на восточных землях, люди будто бы спрятались в свои ракушки, лишь выдумывая извращенные пытки да снимая друг с друга кожу. Чонгук начал говорить еще громче, чтобы разбудить и само небо, но ни одна голова не поднялась, ни один взгляд так и не оторвался от заусенцев или грязи на полу. Тяжело вздохнув, солдат лишь раздраженно приподнял бровь, заканчивая эту бессмыслицу: — Коли здесь советники не способны ничего сделать, ваше высочество, не лучше ли будет просто отпустить несчастных и пусть они сами живут, как хотят? Или, может, у них забрать выданные из-за статуса земли, раз они не хотят отрабатывать свой хлеб даже единым словом? И вот теперь уж каждая тварь поднялась, распустив свои петушиные перья и начав что-то возмущенно шептать, но эти слова до сюда не доходили, ведь в самом центре волку не услышать голос вьюги. Отсюда все эти аристократичные рожи, паразитирующие на землях угнетенного народа королевства Чон, казались настоящими свиньями. Жирные, обрюзглые — грош таким цена. Советники начали щебетать о чем-то праздном, а кто-то даже демонстративно поднялся, уходя с поста уже окончательно. Только теперь Хосок, влекомый идеями, не оставит просто так все это. Ребенку надоело играться с деревом, имея в распоряжении столько человеческих душ. Поэтому правитель, переглянувшись с солдатом, так неожиданно вошедшим в стыдливую жизнь монарха, вознес свою руку в приказном жесте и гордо сказал: «Отрубить ему голову за предательство!» Бывший принц на секунду улыбнулся, но тут же спрятал это довольное выражение лица, зная, что не может показать эту слабость перед другими. А Хосок, довольный собой и увидевший расширенные от удивления глаза остальных советников, громко и звонко рассмеялся, стукая ножками по мрамору от переполняющих его эмоций. Играться с людьми казалось самым веселым занятием на свете. Особенно после ночи, проведенной наедине со снежной бурей. Этот сладкий запах и безразличные глазки, этот холод и высокий медовый голос — все это раззадоривало мальчишку с короной, заставляя его желать еще больше. Он хотел сожрать весь этот мир. И в этом он нашел себе помощника — Чонгука. Но у последнего планы были другие: он собирался сожрать короля. — Вы оглохли? — спросил солдат стражу. — Вам сказали снести этому человеку голову с плеч. Оторопевшие и растерянные юноши не сразу же сообразили, что им нужно делать, а сам виновник этого абсурда даже рассмеялся, еще не чувствуя никакой угрозы. Но король ожидал подчинения своим приказам, посему бывший принц без раздумий выхватил меч из рук одного из стражников. Одно ловкое движение — голова сама покатилась по полу, а взгляд в этих свинячьих глазках так и замер, отражая в себе искаженные от ужаса лица остальных чиновников, посмевших не слушать правила своей новой политики. Хосок от радости даже захлопал в ладоши. И под эти аплодисменты грузное тело свалилось на пол, своим падением означая торжество нового закона. Чонгук вложил меч обратно в руки солдата, а сам вернулся к своему месту, продолжая свою торжественную речь. Купол над их головами сомкнулся в одинокий алмаз, а сам монарх от радости не мог сдержать свои эмоции, то улыбаясь, то хмурясь, словно лицо его вовсе забыло, как выражать чувства. Юноше все это было на руку, его сердце так безропотно радовалось этому сладкому вкусу победы, что все перед глазами начало расплываться. Он настолько забылся, что тут же выкрикнул в конце: — И тогда, после всех этих реформ, ваше величество станет самой ярко сгоревшей звездой. Слова вылетели и тут же ударились об эмаль зуб, только вот сам Хосок, очевидно, не понял их смысла, посему лишь довольно кивнул, заканчивая совещание и удаляясь за новой порцией чужой боли, но сам Чонгук закрыл свой рот, мечтая ударить себя за такую забывчивость. Он не мог позволить себе поступать так глупо, не мог позволить себе еще хоть раз забыться и дать волю чувствам, ведь за этим — поражение. А он не мог проиграть.