LI(f)E

Закрыть бы сейчас глаза, чтоб не смотреть на свое отражение. Выколоть бы их и вовсе, да только алые ягодки сами сияли в раздробленной плоскости, а руки бегали по длинным волосам короля, довольно улыбавшегося из-за чувства собственного превосходства над всеми. Глупый ребенок сидел, глядя на себя в разбитое зеркало, сидел и не мог налюбоваться этим красавцем по ту сторону. И как он мог увидеть в этих прекрасных чертах незнакомца? Вот глупость несусветная! Да такую истинную деликатность и грациозность еще нужно поискать. Ким Хосок — прекраснейшее создание из всех живущих — в этом монарх был уверен полностью. Только маленькая снежника, кружившая над ним, не разделяла эти мысли, не улыбалась этому великолепию. Чимин отчаянно заплетал чужие волосы, надеясь, что на руках его окажется яд, но и эти маленькие пальцы, и эти хрупкие руки — все это было слишком чистым для такой моментальной смерти. Глупый король был настолько доволен собой, что и вовсе раскраснелся: щеки стали пунцовыми, как грудка снегиря. И руки все заходились в хаотичном танце, а глазки поблескивали черным светом, словно там, за радужкой, черти играли в салочки. И шум, и гам — все там, в зрачке ютилась ночь. Хосоку было мало чужих страданий, поэтому, разбушевавшись, он резко выхватил гребень из хрупких ручек и бросил его на пол, выжидающе глядя на своего раба, по глупости спасшего этого жесткого мальчишку. — Подними, — грубо сказал правитель, улыбаясь и краснея еще больше. Чимин одарил его полным отвращения взглядом, но опустился на колени и позволил себе показать тигру спину: главная ошибка дитя охотников. Король и не подумал о чести и совести, он гордо поставил грязные ноги на выпирающие позвонки этой белоснежки, начиная смеяться и отстукивая какой-то ритм пятками. Это унижение кровью вылилось из горла, застряло внутри острым лезвием, проглотить которое крестьянин не мог. Он сидел смирно, получая удары по и без этого разбитому телу, а все чувства уходили и вворачивались в львиную шкуру. Несчастный вытерпел все — от едких слов до удара по ребрам — и терпел бы и дальше, если бы эти разгоряченные детские ручки не коснулись его макушки, оттягивая больную голову за волосы назад до хруста. Чимин с болью заглянул в чужие глазки, видя лишь дьявольский лик, а король вдруг сменил улыбку на удушье, с яростью закусывая губы. — Сколько не гляжу на тебя — все едино. Отчего ты меня не боишься? — Потому что я вам верен, — соврал он, выдавливая из себя улыбку. Смех разнесся по комнате, заполняя ее кинжалами и провисая в воздухе. Раскатами гроба усмешка начала проедать чужое личико — монарх кротко улыбнулся и, подняв это маленькое тельце, швырнул его на кровать. Шелковые пряди, еле-еле заплетенные в косу, тут же разлетелись в разные стороны; что на голове, что в ней — хаос. Крестьянин закрыл глаза, боясь узнать, что от него потребуют дальше, но Хосок не стал и секунды медлить — прижал своего спасителя к кровати и начал кусать его шею до тех пор, пока рот его не наполнился железным вкусом чужой крови. И руки сами заплясали, заходились в экстазе. Длинными сталактитами пальцев правитель вновь начал исследовать это сладкое тело, забираясь то в ямочки над оледенелым садом ключиц, то проводя линии от низа живота и до колен. И все было как в первый раз. Мальчишка не вырывался, позволяя уничтожать всю невинность снова и снова, но было на этом теле то, что покорить не мог даже король со всей своей властью. Эти глаза, такие живые, яркие и бездомные, казались настоящим сокровищем, коснуться которого было просто невозможно. Юноша вдруг полностью опустился на бедного крестьянина, неумело касаясь его пухлых губ и начиная кусать их с животной яростью, разрывая тонкую кожицу и заставляя мальчишку дрожать. Он не подчинялся — монарх это видел явно — и не прогибался, несмотря на все свои действия. Такая игрушка Хосоку была не по душе: он ударил по щеке свою куколку и тут же вновь взглянул в наполненные соком дерзости ягодки, начиная рычать и злиться. — Спой мне. Ты же умеешь. Спой. И Чимин начал свою песню, граничащую с безумием. И пел он на таком старом языке, понять который было не под силу глупому ребенку, отрекавшемуся от всякой письменности и литературы. Обученный всему король хотел все это забыть, а слушать эту песню — мука, страданье. Она заливалась в уши и там застывала, словно смола, тянулась за собой и топила тебя. Монарх настолько обезумел от такого нахальства, что оскалился и тут же превратился в зверя, набрасывая на свою крысиную кожу шкуру льва. Только крестьянин не боялся ни того, ни другого, продолжая терзать своим сладким голосом это слабое сердце. И глазки алые засияли от радости, когда Хосок лично закрыл его уста своими горячими руками. По-зимнему холодный и по-человечески счастливый, несчастный мальчишка лежал под топором звериного взгляда и улыбался сквозь саван чужих пальцев. И Хосок чувствовал это, чувствовал, поэтому не сдержался и тут же содрал одежды с занесенного снегом тела. прерывая тяжелым дыханием чужую песню, превращая ее в немой крик и сдавленный стон. — Ну что, посмотри теперь на меня такими глазками, находясь на мне! — радостно запищала крыска, вгрызаясь в чужое тело. Боль вскоре перестала ощущаться, но позор, возведенный в тысячную степень, оставался с ним, стекая грязью по нежной коже. Память о Тэхене жила в нем осколочными ранами, рубилом в сердце и высокой горой за стенками сосудов. Внутри — неповиновение, но всецельно — яд. Хрустальный сад на изломе панического крика. Король неумело и грубо вбивался в чужое тело, но алые глазки видели чуть-чуть больше, видели, как дверь в покои его величества тихонько приоткрывается, а некто в темных одеяниях врывается в комнату с мечом наперевес. Этого не мог заметить король, но, оторвавшись от укусов и решив передохнуть, правитель обернулся — улыбка его тут же слезла с лица, а чужая кровь слезой упала вниз, разбившись о расписной мрамор. — Ты еще кто?! — закричала крыса, поджав от страха хвостик. — Можешь называть меня мессией, — улыбнулся незнакомец, но тут же отлетел в сторону, уклоняясь от удара залетевшего в комнату Чонгука. Чимин не стал следить за происходящим, закрывая глазки и устало откидываясь на перины: пусть хоть небеса упадут на него, пусть его истерзает своими поцелуями ветер — нет толка молвить об ушедшей памяти. И только сердце короля превратилось в собачий суп, расплавилось и маслом начало стекать вниз. Жирное одиночество и такой же страх — полуночный товарищ каждого глупца. Правитель сжался, тут же подставляя перед собой несчастного крестьянина, сжимая его хрупкие плечи до хруста, да такого, что даже хищники, защелкивая чужое горло в своей пасти, оглохли бы. Дрожа всем телом и теряя рассудок, монарх засмеялся, выплевывая какие-то оскорбления в адрес непрошеного гостя, выплевывая и продолжая бояться даже вздохнуть громче своего внутреннего крика. Видя подобное, Чонгуку тоже захотелось во все горло разразиться от красного смеха, но его останавливал этот внимательный алый взгляд утомленного солнца. Чимин выглядел подавленным и опечаленным, словно все это — театр, а он паяц, случайно зашедший на шабаш. Словно он и вовсе никогда не должен был быть здесь. Секунда — и солдат поплатился за свою рассеянность, получая глубокий порез на плече от точного удара противника. Отбросив все свои мысли, юноша сфокусировал свой взгляд на этом незнакомце, тут же с силой сжимая рукоятку своего клинка и направляя его острие в самое сердце мятежника. Уклонившись и подбежав к окну, нападающий ловко выпрыгнул из него, начиная бежать по плоскости дворца. Не думая и секунды, бывший принц погнался за ним, так же вылетая на крышу и словно взмывая в воздух. Юноша ловко приземлился на ограждение и тут же осмотрелся, замечая двух засевших в засаде лучников. Не успев и вздоха сделать, Чонгук заметил несколько летящих на него стрел, слетая в этот же момент вниз и хватаясь одной рукой за вытянувшуюся дубовую ветку. В листве старинного дерева он смог кое-как скрыться от стрелков, но тут же потерял равновесие и неудачно свалился на землю. Ноги болезненно завыли, однако сейчас солдата не могло это взволновать или взбудоражить. Быстро осмотревшись, он тут же полетел вслед за убегающим мятежником, но, спрятав меч в ножны, скрылся из виду в небольшой арке, тут же запрыгивая на дерево и сбивая им засидевшегося в засаде лучника и тут же сворачивая ему шею. Осмотревшись вновь, Чонгук тут же натянул тетиву и пустил стрелу в далекий полет до своей неминуемой цели, попадая точно в голову противника. — Рано радуешься! — закричал кто-то басом сзади, вознося огромный тесак над головой Чона. Юноша еле-еле успел подставить свой клинок, сдерживая удар, но тут же получая острие стрелы, вошедшее прямо в голень. Скривившись и отдав приказ остальным солдатам, бывший принц переборол в себе всю боль, начиная умело отбиваться и уклоняться от нападок противника. Кровь из ран оставляла змеиный след, а сердце сгорало от желания сейчас же напиться ромом этой сладкой битвы. Чонгук был опрометчив из-за чувства собственной гордости, посему получил новый порез чуть выше глаза, отчего алые ручейки сразу же покатились вниз, затапливая оазис глазницы. Тут же потеряв равновесие, юноша свалился на землю, лишь чудом увернувшись от очередного удара, однако тесак, разорвав кожу несчастной земли, прошелся так близко, что от этого крика, казалось, уши разорвались. Смерть показалась настолько близкой, что даже сердце солдата успело остановиться, сжавшись в ракушку от страха и запищав, как ребенок. Мятежник, почувствовав свою силу, засмеялся, надавливая на грудь принца ногой и уже почти замахнувшись для своего окончательного удара, однако нежные ледяные пальцы вдруг коснулись его шеи. Глаза Чонгука расширились, вежды все убежали, а яблочки внутри прогнили: сзади противника стоял Чимин, все такой же потерянный и отчаянный, но безумно смелый для своих лет. Оробевший от неожиданности мужчина слегка растерялся, попадая в плен алого солнца, а сам крестьянин не стал терять и секунды, тут же подарив несчастному последний поцелуй и вставляя нож ему в горло. Из последних сил мятежник попытался отрубить голову своему вестнику смерти, но бывший принц тут же вытащил мальчишку из объятий лезвия и крепко прижал к себе дрожащее тело. Они посмотрели друг другу в глаза, но младший первым потупил взгляд, теряясь в своей печали и поправляя одежды, чтобы плечи, искусанные и зараженные крысиной пошлостью, не смели еще кого-то соблазнить и приманить к себе. Почему-то Чон был не в силах оторваться от этого безумия и догорающей тоски. Но игра продолжалась, посему юноша был вынужден оставить маленькое чудо наедине со своими чувствами, названия которых он еще не мог разглядеть сквозь призму этой кроткой красоты. Чимин и не собирался сдерживать воина, убегая обратно в безопасное место и позволяя солдату продолжить свой путь. Схватив лук и направив стрелу в еще одного лучника, юноша снова потерял равновесие, скатываясь по пригорку и падая прямо в лотосовый пруд. Кровь быстро заполнила воду, превращая искренность и невинность этого творения природы в истинную безвкусицу — кровавый оазис. Сбросив алые лепестки со своего лица и вытащив стрелу из ноги, Чон тут же бросился на поиски других мятежников, но, даже охватив своим взглядом все земли дворца, он не смог увидеть никого из них. Только крик еще живого стрелка, побитого другими солдатами, заставлял пространство трепетать и содрогаться. — Хорошо, что ты выжил, — улыбнулся бывший принц, устремляясь в сторону этого вопля. Еще совсем молодой юноша изгибался в агонии в жалких попытках утащить израненное тело подальше отсюда, но все его надежды были прерваны игривым взглядом солдата. Чонгук присел на корточки перед ним и облизнулся от нетерпения, хватая несчастного за волосы и утаскивая его в темницу. За ними тянулся кровавый след, а мятежник продолжал выкрикивать какие-то гадости, ведь внутри у него, кроме этих ран и страха, ничего уже и не осталось. Подобные люди всегда нападают, потому что ненавидят себя, ведь победа это всегда нечто тихое, требующее оваций лишь после. А грандиозное поражение — удел агитаторов, поэтому-то солдат и не желал связываться с этими митингующими идиотами несмотря ни на что: риск был слишком велик, а корона все подзывала к себе. Забросив мятежника в одну из клеток пустующего подземелья, юноша вновь улыбнулся. — Ваш план пошел к черту, разве нет? — спросил он. — Разве не пора перестать кричать? — Да что ты знаешь?! Я буду делать это, пока не умру, чтобы крик мой душил тебя в ночи, свинья бессовестная! И вопль стал громче, ломая пространство и искривляя время. Чонгук лишь усмехнулся такой наивной глупости, но наклонился и прошептал: «Я и есть тот, за кого вы боретесь, так что не кричи, иначе они заставят тебя убить». Незнакомец тут же замолчал, непонимающе глядя на солдата, но тот ничего болей объяснять не стал, лишь приложил палец к своим губам и протянул игривое «ш-ш», словно замуровывая эту тайну в ларце дикого чудища. Оставив беспомощный страх закручивать свой разум на катушку, воин широкими шагами направился к трусливой крысе, останавливаясь у покоев и тихонько стучась в тяжелую дверь. Еле-еле собравшийся с силами Хосок лишь на секунду появился в проеме и тут же исчез, отбегая в другой угол комнаты, откуда ясно видел: двойник в зеркале смеется над ним и издевается, закручивает его сущность на пальцы, как девка распутная, закручивает и обрезает шелковые пряди одну за одной. Король боялся, но, услышав лишь тишину и радостные крики солдат за окном, все же решился впустить в свои покои Чонгука, однако последний лишь низко поклонился, отказываясь от возможности получить похвалу, ведь ему эти детские руки чувствовать на себе — умирать от горя. Собачья тоска разыгралась, а память вдруг ясно вернула гордый лик отца. Только сейчас, в этот дикий и наполненный страданьем час, юноша отчего-то понял, как же сильно скучает по этому человеку. Ведь никто иной никогда не дарил ему ласки. Никто иной не дарил ему свет. Хроникой сердечного приступа вся уверенность мальчишки с короной тут вырисовалась трусливым писком. И ручки сами задрожали, слезки полились из глазок. Спрятав это детское отчаяние за улыбкой, монарх приказал приставить к себе солдат и сам спрятался под теплые перины, ведь так никто не мог его тронуть. Так он всегда спасался в детстве от гнева отца, отчего же теперь так не спастись от смерти? Хосок был полностью убежден в священной силе своего ложе, на что сам Чонгук лишь повел бровью: у него еще было крайне много дел. Только тоска и боль тянули вниз, не давая сосредоточиться, а холодные пальцы вновь коснулись его, как еще недавно касались разгоряченного мятежника. Юноша развернулся, видя перед собой этого маленького призрака, и замирая под тяжестью этого взгляда. Бывший принц не мог узнать, отчего этого человека пожирает изнутри такая печаль, но смотреть на это было слишком тяжело, словно на его плечи взвалили сотни кораблей и целый океан, объездить который целиком и полностью — невозможная точка реальности. Бегство без ног. — Раны нужно обработать, — подавленно прошептал крестьянин, нежно забирая чужую руку в плен своей снежной лавины. — Все позже, пока что не умру, — отозвался солдат, с болью глядя в затравленные алые глазки, — как ты себя чувствуешь? И после смерти твоего друга, и после… — Мой король, тебе ли есть дело до этого? Никому нет дела. Все уходят. Юноша замер, не понимая этих выводов, но тут же грубо выдергивая свою пальцы из сладкой клетки и уходя обратно в темницу. Оставлять бледную тень так просто — вечная кара, а чувствовать, как чужое одиночество, случайно прилипшее к сердцу, растягивается между ними — наказание, но у Чонгука не было времени сейчас разбираться с чужими печалями, ведь они друг другу — никто. И как бы ни тянулась душа к снежинке, чувствам в этой борьбе не было места. По крайней мере, сам принц был в этом убежден. Закрыв за собой дверь на замок и убедившись, что в темном подвале больше никого, кроме мятежника, не осталось, солдат присел вместе с ним, протягивая папиросу. Улыбнувшись, он повернулся к своему недавнему противнику и, заметив дрожь, по-дружески ударил его в плечо. Только вот сам плененный не понимал такого, не верил и тут же из последних сил набросился на самозванца, начиная душить своего палача раньше, чем тот смог произнести и слово. Чон быстро сгруппировался и поменял ход их глупой битвы, кувырком перемещаясь на вершину и проглатывая своей силой чужой крик, как монстр проглотил бы юную деву, отданную ему на распятие. — Что же ты так? Не веришь, верно? — спросил Чонгук, глядя в залитые до краев ненавистью глаза. — Не веришь… Ну, тогда я выпытаю у тебя все силой, что же мне еще остается, верно? — Король бы так не поступил. Значит, и ты не наш утерянный принц. — Не тебе знать о ходе мыслей моего отца, так что лучше бы тебе сейчас замолчать. Мятежник демонстративно прикусил язык, начиная собственными зубами разрывать свою же плоть, чтобы ни одного жаворонка из букв не выпустить из грудной клетки. Секреты обязаны оставаться секретами, посему пленный выбрал самый болезненный из путей, дабы спрятать свою истину глубже, в самые недры разума. Теперь он даже смерти не боялся — боялся признаться себе в слабости. «Будь по-твоему», — прошипел юный принц, нахмурившись и достав из-за пазухи спрятанный ножик. Глупое представление. Отвратительные актеры.

***

Намджун понял это не сразу, но, осознав, сердце его остановилось и рассыпалось старой папиросой. И по телу, вечно трезвому, словно прошелся едкий вкус алкоголя. Мужчина не верил своим глазам, все крепче и крепче сжимая пергамент в своих руках, а на нем — ровный почерк и самые страшные слова, а на нем: «Я буду вас защищать, но король приказал убить принца, вы должны его спрятать». Художник не знал, кто это отправил, но точно видел стрелы, выпущенные и тогда в врагов, и совсем недавно – в сучок дерева. Им помогали, посему и угрозы эти были были весьма и весьма оправданы, но пусть рассудок и понимал все, охваченное тревогой тело отказывалось поступать так же. Оттого и зазвенела головная боль, наливаясь в виски болотными массами, оттого и ноги сами подкосились. День только-только наступал, а монах уже был обязан совершить самое страшное из своих деяний: изгнать того, кого так глупо и кротко полюбил самым детским чувством. Отчаявшись, Намджун схватился за голову, пытаясь составить все свои мысли в одно целое, но те сами разбегались крысами по углам, отскакивая то в ямки под землей, то прячась под навесом и там трусливо попискивая. Намджун с горечью свалился на землю и закрыл руками рот, но новое сообщение не заставило себя ждать — самодельная стрела сама прилетела в расписанную детьми колонну, разрывая тонкое полотно мха, чтобы ни один из рисунков не был деформирован. Вскочив как ужаленный и оглядевшись, художник вновь тяжело вздохнул, выдыхая облачко дыма и тут же отправляя эту пушистую овечку исчезать среди окружающего раскаленного воздуха. Осень не на шутку разыгралась для сентября — холод пробил до дрожи. Вычитав новое сообщение от неизвестного, учитель уже не мог усидеть на месте, тут же выхватывая нож и выходя на улицу, начиная подзывать к себе этого спасителя. Но никто не появлялся, а время все шло. Теперь мужчине отчего-то казалось, что даже сам лес со своим глазастыми березами следит за ним, вычитывая каждое движение предателя, неожиданно выступившего против королевской семьи. Черная фигурка мелькнула вдалеке — ветер обуял все кустарники, поднимая их вверх дном, вырывая деревья с корнями. От такого долгого осеннего крика художник невольно закрыл глаза, а его длинные волосы тотчас же разлетелись в разные стороны. И лишь по окончании этого безумия, когда вежды кротко расцепились, мужчина увидел перед собой невысокого юношу с самой теплой и нежной улыбкой. Этот взгляд он узнал сразу же, ведь то полотно, нарисованное его возлюбленным, полотно с таким безумно одиноким взглядом — все это сейчас стояло перед ним. Воин с удивительно небольшим телом, но огромным сердцем внутри стоял перед монахом, а за ним крутился волчонок, цепляясь за крупицы своего последнего лучика света. — Имя мне Мин Юнги, — низко поклонился солдат, меняя улыбку на нежную усмешку, — вероятно, вы слышали обо мне, если юный принц рассказывал о своих кошмарах. — Наслышан, — поклонился в ответ наставник, — у меня, честно сказать, много вопросов… — Ответить я смогу лишь на два своих, к сожалению. Во-первых, скажу я вам так, король поступил подобным образом лишь из-за собственной зависти к брату. Потому что, как вы знаете, Сокджин сильный мальчик, оный не сдастся несмотря ни на что, но старший сын — иное дело. И лучше вам не знать, какой он. Во-вторых… Витязь тут же встал на колени и склонил к земле голову, вызывая целую бурю в сердце Намджуна и заставляя последнего сделать несколько шагов назад. Рассудок, наконец, протрезвел, оставляя в этом мудром остром взгляде лишь послевкусие глупой растерянности и унижения. Юнги продолжал низко склонять голову, но в этом жесте сам мужчина видел одну лишь силу: никто бы не стал так отчаянно сражаться за того, для кого сам ты — порождение ужаса, ночной кошмар. — Умоляю, даже несмотря на всю опасность, не оставляйте его одного. — Другие дети могут пострадать, я не могу исполнить вашу просьбу. — Разве вы не любите его? Сможете отправить сильного малька на неминуемую смерть? Всем нужно место, чтобы можно было упасть и разбиться без костей. Вы для него являетесь таким домом. Возьметесь ли вы за такой грех, зная, что есть я, оный будет защищать это место до последнего вздоха, что бы ни случилось? Намджун тяжело вздохнул, не зная, что ответить, но поднимая несчастного воина с колен и заглядывая ему в лисий разрез глаза. Воин тоже заглянул прямо в душу художнику, разрезая лезвием зрачка все устои и принципы. Так и не услышав ответа и лишь указав пальцем на солнце, солдат скрылся в кустарнике, а уход его ознаменовал новый крик осени, оставляя после себя лишь шелест первых упавших листьев. Художник ничего не ответил, но у него еще было время, чтобы подумать. Только в голову ничего не лезло. Вернувшись обратно в храм и крепко-накрепко заперев ворота, мужчина сначала зашел в спящий сад своих учеников и осмотрелся, глядя на умиротворенные детские лица и находя в этом столько света и таланта, что, казалось, еще секунда — он прогонит глупого принца к чертовой матери, забыв и эти нежные черты, и все сладкие взгляды, подаренные ему небесами. Поправляя одежды крестьян и тут же замечая этот сладкий сон, художник незамедлительно покинул их маленький мир, решительно направляясь к хлеву, чтобы разбудить замерзшего в ночи Сокджина. А решимости — абсолютное ничто. Намджун посмотрел на зеленую стену леса еще раз, замечая сидящую на дереве черную фигуру и тут же опускаясь на колени перед спящим учеником. Тревожный кошмар снова заставлял несчастного дрожать и плакать. Осторожно взяв его за нежный шелк рук, наставник закрыл глаза, не зная, как решиться сейчас просто вышвырнуть его прочь, ведь он не монстр, ведь эта глупая влюбленность все еще была с ним и никуда не отпускала. — Прости, я не могу, — прошептал он, поддаваясь своим чувствам и подхватывая его на руки. — Пожалуйста… — прошептал во сне юноша, осмеянный ликами своего кошмара. Сделав два шага в сторону ворот, мужчина тут же остановился, развернулся и скрепя сердцем пошел обратно, пряча спящую красоту в своей собственной комнате. От таких действий тревожный сон отступил, но проснулся юноша с тяжелой душой, тут же вытирая свои слезы и тяжело вздыхая. Наставник сел рядом, глядя только на свои безымянные картины и ни разу не взглянув за это время на самого принца, а тот — отчаяние, помноженное на миллиард звезд и целый ледовитый океан. Вытирая постыдные слезы, утомленный ночами Сокджин все же смог прийти в себя, нежно улыбаясь и встревоженно глядя на монаха. — Я должен спрятать тебя, — прошептал старший, — король приказал убить тебя, поэтому нам нужно спрятаться. — Мой брат? — усмехнулся ученик, с болью закрывая глазки. — Он сумасшедший. Он действительно безумен. — Ты меня слушаешь? Ты опасность для нашего храма. Не нужно было тебя пускать… — Но вы меня впустили, вы пообещали обучить меня рисованию. И вы сами подарили мне поцелуй. Нужно иметь силы брать ответственность за то, что сами же натворили, не вините только меня. Мужчина виновато опустил голову, соглашаясь с этими грубыми словами, но юноша не хотел успокаиваться. Подобные вести рассмешили, заставляя так много и так отчаянно улыбаться, вспоминая все те разы, когда Хосок пытался уничтожить его. Вспоминая то удушье, подаренное ему в шестой день рождения, тот плевок прямо в рот во время победы в мамину игру. Память фантомными болями возвращала его во все ужасающие события прошлого, сокрытые от глаз их родителей и даже от глаз их общего друга. Потому что ночью, в их покоях, старший сын постоянно начинал свои безжалостные игры, лишая брата сна и заставляя его ненавидеть возможность засыпать. И до сих пор ученик не мог совладать со своим страхом перед наступлением темноты. Принц обнял себя руками, вдруг понимая, насколько же он на самом деле одинок, потому что даже сейчас никто не сражался за него. Никому он не был нужен. Вернее, так думал только он, глядя на своего возлюбленного и глядя на мир вокруг, но слепыми глазами монстра не заметишь. Намджун боялся этой ответственности, но он взял себя в руки, повернулся к мальчишке и протянул мизинец, тихо-тихо прошептав: — Когда ты разлюбишь меня, прошу тебя, уходи. А до тех пор я буду рядом.

***

Его имя — шесть букв, сплетенных в терновый венок. Его имя — сон глубокий, руки — петли, сердце — шепот. Этой ночью бывший принц никак не мог уснуть: его тело пожирали кошмары. После пытки над своим же преданным жителем, после уничтожения чужой веры в себя и после этой мучительной схватки и раздавленного чувства гордости и чести юноша мог лишь безвольно лежать в своей холодной постели и молиться небесам на блаженный сон. Только вот последний никак не приходил, а сущность дарила вспышки боли и горячее вино крика. Этой ночью Чонгуку приснился тот страшный день, когда вся его реальность рухнула вместе с обезглавленным телом отца. Тогда, ровно шесть лет назад, он так и не успел прошептать своего королю, что любит его. Он уезжал на корабле, видя, как все то, что он любил, умирает в жарком пламени чужой зависти и жестокости. Дворец на вершине горы падал вниз, в самое море, влекомое искрящимся смехом огня. Даже полотно неба плакало, пытаясь успокоить безутешное царство и ребенка, в чьих глазках отразился весь этот ужас. Даже сейчас, спустя столько лет, ему сложно вспоминать это, сложно и невыносимо. Боль заполняла все его тело, возвращая обратно в этот ночной кошмар. Проснувшись в холодном поту и увидев вокруг себя полотно из кровавых маков, солдат попытался отдышаться, но, увидев движение рядом, схватил свой меч, однако лезвие остановилось ровно в одном вздохе от белоснежного опечаленного личика. — Ты напугал меня, — тихо выдохнул принц, опуская свое оружие, — что ты здесь делаешь в такой поздний час? — Сердце заболело. Подумал, что с тобой что-то случилось. Без лишних слов и без своей кошачьей игривости мальчишка присел на колени, начиная осторожно обрабатывать чужие раны. Прикладывая травяные повязки и вымоченные в целебных настоях тряпки к кровоточащим впадинам, крестьянин вдруг посмотрел точно в глаза своему королю, не отрываясь от чужих зрачков еще несколько мгновений, но тут же опуская голову и начиная вновь заниматься своим делом. Чонгук пытался не думать об этом, пытался не принимать эту ласку и не чувствовать разливающееся по нему тепло. И глаза все понимали — они точно видели потенциальную опасность. Только вот тревожное сердце, разбуженное кошмарами, никого слушать не хотело, цепляясь за эти нежные черты как за последнюю истину. Юноша, обуянный желаниями своей глупой души, вдруг притянул к себе Чимина, обнимая его утомленное тело и зарываясь орлиным носом в лохматое море. Мальчишка не сопротивлялся, но дрожал, словно боясь нового издевательства, только сам бывший принц не собирался причинять этой красоте хоть какую-то боль, лишь хотел ощутить ласку в эту тревожную ночь. Крестьянин глубоко вздохнул и вдруг позволил себе расслабиться, отдаваясь в эти сильные руки и пряча свое лицо в груди воина. Солдат закрыл глаза, гладя маленькое чудо по белоснежным волосам, но вдруг замирая: он не имел права так делать. Он не имел права касаться этого ребенка без его разрешения, но тот сам поддался ласке, утомленный своей печалью. — Так тяжко, мой король, — вдруг прошептал Чимин, — так тяжко быть человеком. — Отчего же в тебе такие мысли? — так же тихо спросил Чонгук, прижимая его еще ближе, еще крепче сдавливая, словно боясь потерять, — хотя ты, вероятно, многое пережил. И сейчас страдаешь. — Неважно, как бы много я ни страдал, есть что-то, что я не могу в себе исправить. — О чем ты? Крестьянин приподнялся, чтобы заглянуть в глаза королю, но тут же опустился, начиная отстукивать ледяными пальцами ритм биения сердца воина. В тишине этот тихий звук сливался и пел в унисон с безмолвием, а темнота, овладевшая этой комнатой, смотрела в самое сердце осени, желая ей самую долгую и мучительную смерть. Холод пробирался сквозь звезды и отдалял небо, забираясь уродливыми паучьими лапками к ним в покои и печально завывая где-то над ушком. Мальчишка продолжал отстукивать ритм, но вдруг остановился — пальцы его замерли в воздухе так, словно время и вовсе для них исчезло. — Говорят, что все сердца бьются одинаково, но это не так. Я вырос в лесу, так что точно знаю правду. Ваше сердце — королек. Мое — жаворонок. Сердце Тэхена теперь мертво, а билось кукушкой. Почему этот стук такой громкий? — Извини, я не понимаю тебя, — честно признался юноша, глядя на эту макушку с печалью, — совершенно не понимаю. — Не страшно, никто не понимает, мой милый король. Никто и не хочет. Чимин улыбнулся ночной прохладе и закрыл глазки, тешась жаром чужого тела, а бывший принц, видя перед собой это хрупкое одиночество и не слушая свой рассудок, тут же подтянул личико актера ближе к себе, проводя большим пальцем по сладким губам. И он хотел разделить это безумие, хотел подарить этому человеку свет, хоть разум и кричал о возможной опасности и о великой цели. Но сам крестьянин, словно услышав крик здравомыслия внутри королевского сердца, сам ушел от этого печального поцелуя. Чонгуку тут же стало так безумно стыдно, что лицо его загорелось в ночи, но Чимин лишь нежно прижал ледяные руки к пунцовым щекам, прижал и ласково улыбнулся, молча успокаивая безумца, настолько смущенного от одной лишь шальной мысли. Сначала юноша не понял, отчего же этот мальчишка так легко воспринимает подобное, но тут же осознал те слова крестьянина. И они вновь ввернули его в оболочку этого кошмара. Словно спрятанный в утробе матери, солдат попытался вернуться на тот корабль — последнее напоминание о некогда прекрасном королевстве. Вернулся, так явно видя перед своими глазами измученного мальчишку с прекрасными, почти женскими чертами лица и таким хрупким телом. И как он раньше его не узнал? Как он мог забыть о свете этих алых глаз? Заметив чужое замешательство, осенний холод решил напомнить этой тишине о своем величии, разыгравшись не на шутку и словно замораживая пространство вокруг. Чимин слегка поежился, вновь опуская свою голову на чужую грудь, но принцу, неожиданно увидевшему в своем кошмаре такую сладость, не хотелось позволять своему воспоминанию вот так просто исчезнуть в этом безмолвии: юноша ловким движением запечатал снежное чудо в плен своего тонкого одеяла и обнял истерзанное тело, даря ему заслуженную ласку. — Если мое сердце похоже на королька, что это значит? — Значит, что ты своенравный и пойдешь до самого конца. Это символ свободы, — прошептал он, отворачиваясь от короля, чтобы не ощущать на себе его горячее дыхание. — А что значит жаворонок? — Смиренность. Чонгук улыбнулся, вновь прижимаясь носом к этой льдинке, но тут же отворачиваясь, чувствуя, как мальчишка начинает тяжело дышать. Иногда казалось, что этого человека невозможно согреть, словно он и есть этот липкий кошмар, но нечто столь красивое и нежное не могло быть настолько жестоким. Юноша глупо пустил кого-то к себе в кровать, не проверив даже наличие ножа — никто не знаешь, кому можно доверять, в кому нет. Но глядя на то, как быстро и как крепко уснул Чимин, все сомнения воина тут же отпали: с врагом в одной постели так сладко не засыпают. Теперь крестьянин был полностью в распоряжении грешного сердца и безрассудных глаз, хаотично бегающих по шелковое коже, испещренной гематомами и следами от укусов. Принц не выдержал и оставил свой собственный поцелуй на оголенном плечике, чтобы каждый раз, когда этот глупый ребенок будет снова мучить маленькое чудо, этот нежный знак напоминал крестьянину о том, что такое настоящая нежность.