LI(f)E

Не услаждали время ни эта тихая песня, ни молчаливый бег лошадей. Прошел месяц, а жестокость Ким Хосока ширилась с каждым днем, проникая все глубже в почву людских сердец. Цветы зла, посеянные идеями Чонгука, прорастали с каждым новым мгновением все лучше и лучше, словно теряясь в крике несчастных крестьян. Король никого не щадил, выжигая свое имя на чужих телах и забирая в свои покои все больше и больше, сжирая невинность на завтрак, а на обедню выедая вопли из чужих глаз. Глупому мальчишке безумно нравилось все это, нравилось, когда его боятся и когда ненавидят, нравилось, что деньги и пища сами лились в казну, а он продолжал сидеть и паразитировать на чужой красоте и чужой стратегии. Но как бы ни процветало в этом красном октябре такое бесчестье, обрамленное глупым дворцовым мрамором, как бы ни сияла корона, шкура крысы никуда не делась, а смотреть на нее надоело даже столице, вдруг почерневшей от бедности и усталости. Даже свободные от чужой воли ремесленники, не принадлежавшие фракциям, и обычные городские обитатели были причислены к блаженной нищете, отдавая последнее на пропитание разжиревшего ребенка, играющегося со своими живыми куколками и так и сяк. Люди продавали собственные чувства, а отцы были вынуждены отдавать дочерей на распятие, ибо иначе — мучительное слово «предатель». Ким Хосок не был диктатором в глазах простого народа, но совершенно точно уничтожал о себе всякое доброе мнение. Раньше его жалели, иногда даже молились, теперь — никто и слова доброго бы не сказал, не стал бы целовать ему руки и не выбегал бы в толпу. Самая сладкая смерть — смерть осенних яблок. В плену летнего жара еще кто-то забывался и вымаливал у небес для глупого правителя именно такую — все покрылось червями чужих вымученных идей. И так Ким Хосок окончательно запомнился каждому ныне живущему идиотом, устроившим террор среди собственного населения. Убийца надежды и мародер доброго имени. Его позиции укрепились исключительно среди армии и солдат, а крепость его стала недоступной точкой для всяких монстров. Только не знала глупая крыса: паразиты действуют изнутри, уничтожая все до самого основания. Так и действовал Чонгук, вливая кипяток своих идей в пустую пуховую голову и видя при этом лишь одобрение. Казалось, скажи он сейчас, что нужно всех утопить, — король бы тотчас же выплеснул из своего располневшего живота океаны яда и моря диких слез. И даже сейчас, ровно в середине октября, когда деревья уже оголили свои костлявые телеса в ожидании тупого человеческого испуга, новый полководец стоял во всей красе, обтянутый шкурой дикого зверя, стоял и гордо декларировал, то всплескивая руками, то повышая голос, чтобы мальчишка в короне не посмел заскучать. Бывший принц отыгрывал унизительные спектакли, но радость его росла с каждой секундой, вскоре в юношеском крепком теле не осталось ничего, кроме этого обезумевшего монстра. И он начал забываться, играясь с глупым ребенком. — Поступила весть нехорошая, — только промолвил воин, как его тут же оборвали на полуслове. — Довольно, решай сам! Назначаю это на тебя! — отмахнулся монарх, снимая со своей головы корону и начиная крутить ее на хрупком запястье. Чонгук лишь поклонился, но, покинув тронную, засмеялся что было мочи. Неужели Хосок действительно ничего не понимал? Но так и было, а других советников, ясно видевших стратегию паразита Чон, слушать никто не хотел, им вырезали языки, оставляя безмолвными в своем одиноком странствии до истины и справедливости. Король так заигрался, что и вовсе уронил золотой ободок, из-за чего из него выпали драгоценные камни, но, честно будет сказано, это совершенно не волновало крысу: были и важнее дела. Был Чимин, такой непокорный и послушный в один и тот же час. Росли цветы зла, заполняли песчаные бури, лепестки их первыми морозами оголяли ключицы старых земель. Юный воин шел четко, прямо, гордо расправив плечи и чувствуя себя настоящим королем, но вышедший ему навстречу крестьянин с несчастными алыми глазками быстро заставил разум протрезветь, словно самого Чонгука окатили холодной водой. Мальчишка даже не смотрел на него, идя по масляному коридору и ненавидя каждый сантиметр чужого тела, ненавидя Ким Хосока всем своим сердцем — эта ярость чувствовалась в дерзком взгляде и непослушных движениях. Солдат не хотел останавливаться, ведь Чимин — его маленькая слабость, оружие против него самого. С той самой ночи они не разговаривали, но старший точно знал, что эти кровавые маки не отпускают его, играются с ним. Так и теперь — ни слова между ними, но внимательный взгляд тотчас же соединился в одну линию, разгораясь пламенем внутри. — Смешно, — вдруг прошептал крестьянин, — смотреть, как кто-то пытается примерить львиную шкуру. Прошептал и направился дальше в свой личный ад, но и шага сделать не успел, как бывший принц схватил его за руки и прижал к стене, глядя на этот блеск спелых вишенок в обрамлении сахара. Младший попытался отодвинуть от себя крепкое тело, но все тщетно — Чон и не собирался отпускать его после этих слов. Только вот личный раб короля ничего и не собирался объяснять, прикрывая хрупкими ручками свои оголенные участки. Солдат успел бросить только один взгляд на фиалковые долины под собой и тут же смягчился. Он видел, как все внутри этого мальчика переворачивается, гниет и извивается, видел, как ярко сияет огонь в его глазках, посему тут же вместе с тяжелым вздохом схватил крестьянина за руку и потащил за собой. — Стой! Что ты делаешь?! — зароптала снежинка себе под нос. — Меня же убьют, если я не приду к нему!.. — Неужели такой, как ты, не может хоть раз поступить безумно? Я видел твою игру, когда ты был свободен, — он развернулся к Чимину и улыбнулся, приподнимая бровь. — Тогда я сделал вывод, что ты тот еще безумец. Неужели ты, такой сильный и смелый, позволишь смерти друга и этому королю сломить себя? Рассвет всегда наступает, так что пора и тебе вновь поднять свою голову гордо. Или я ошибся насчет тебя? Младшему потребовалась ровно одна секунда на сомнение, а после — улыбка, та самая, игривая и радостная, похожая на сладкое запеченное облако. Карамельное яблоко. Все это время печаль кольчугой тянула вниз, а теперь, когда перед ним вдруг открылись новые широты, мальчишка вновь подарил этому солдату эту сладость. Только вот Чонгук боялся долго на нее смотреть, поэтому тут же отвернулся, уводя крестьянина за собой и оставляя его около конюшни — их ждали долгие переговоры с городом, затребовавшим отделения от королевства. Пусть и во время подобной феодальной раздробленности, такое показалось бывшему принцу весьма забавным и каким-то безнадежным: люди настолько разочаровались во власти королевской семьи, что готовы были пойти на все. Отправленный туда гонец сообщил о мирном приезде, получая на это разрешение со стороны выступивших органов самоуправления, отчего юноша не стал брать с собой большой отряд, а лишь несколько десятков солдат, точно верных и готовых слушаться своего нового руководителя, ведь в нем они видели человека, а не монстра. А чудовищ здесь все ненавидели в той же степени, в какой ненавидели и самого Хосока. Подготовив все и получив разрешение на выезд, воин подлетел к своей маленькой слабости, набрасывая на него свою старую черную накидку и скрывая его белоснежную макушку в смольной ткани. Король смотрел с откровенным удовольствием на уезжающих солдат, ибо глупой крыске казалось, что все это, — его заслуга, казалось, что это все делают только для него, пусть он и не знал, зачем все это вообще нужно. Но детской наивной душеньке хотелось пафоса, хотелось страха — память о приходе этого маленького чуда и вовсе исчезла в грандиозной фантазии. Объевшееся фальшивыми мечтаниями, располневшее ничтожество вновь посмотрело на себя в зеркало, отражаясь своим же отцом и умирая под тяжестью этого взгляда. Мужчина, сердитый и раскрасневшийся от злости, смотрел точно на него. — Да что же ты смотришь, тварь! — заорал Хосок, швыряя гребень и добивая остатки короля. Слезы сами полились, сами поползли вниз и отравили щеки. Крыса схватилась лапками за свои глазки, начиная вытирать их и скрывая от стражников это безумие. Он сходил с ума. Он уходил куда-то далеко от настоящего себя, того самого, кто был готов взяться за корону зубами и восславить свое же имя. Отчего-то осознание этого пришло только сейчас, словно все время до этого момента — сладостный сон. Даже черты лица юноши изменились — он повзрослел на глазах, оборачиваясь вокруг и не понимая, в какое же мгновение его дом перестал казаться теплым местом рядом с возлюбленным Юнги и его теплым сердцем. Сфокусировавшись на комнате, правитель непонимающе посмотрел на лежащие на полу игрушки, но тут же вновь потерялся в темноте своего рассудка, начиная смеяться, дергаться, чуть ли не танцевать, двигая своим изящным телом в уродливом жесте тоски. Безумие уже накрыло его душу, а ответа на вопрос, волновавший его все детство, он так и не услышал: «О чем поет жаворонок?» Падая в пучину этого сумасшествия, король начал отрезать себе волосы — черные шелковые пряди падали вниз. Такой же черной казалась ночная дорога впереди, обвороженная какими-то злыми чарами. Чонгук вел свою лошадь, все время подгоняя ее, а сзади — несколько десятков солдат, несущих уродливое знамя умалишенного короля. Юноша чувствовал свое величие, вспоминая, как мог раньше лишь прятаться от этих людей, и думая, что теперь он ведет их, а они смотрят ему в рот, проглатывая каждое слово и желая вкусить еще. Но было кое-что за рамками этой силы: алые непослушные глазки. Бывший принц совершенно не мог понять, что же в нем вызывает эту снежную вьюгу, что в этом мальчишке такого, потому что, казалось, он зачаровывал абсолютно всех, до кого касались эти вечно холодные руки. Подумав об этом, воин мельком посмотрел на Чимина, сидящего сзади и крепко обнимающего нового полководца поперек пояса, словно он не просто крестьянин, а самый мощный меч. Но как бы Чон ни убеждал себя, что он обязан быть осторожным и бдительным, мысли сами растворялись в голове, не успев оставить о себе хоть какой-то отпечаток: все теряло смысл, когда эта снежная буря обнимала его так крепко, вдруг прошептав на ушко: — Птицы не поют — ждет беда. Лес умоляет не верить всему. Юноша посмотрел на своего попутчика в недоумении, но лишь кивнул, направляя солдат влево. На крутом повороте кто-то слетел со своей лошади, только вот полководец никого ждать не собирался, чем явно расстроил снежинку, тяжело выдохнувшего раскаленное разочарование. Лес сгущался и трепетал, приветствуя войско, но бывший принц сразу же разглядел эти странные тревожные знаки, ибо сердце его множилось в груди, становясь все меньше и меньше, заползая в легкие, как в спасительные простыни, и засыпая вечным сном под ночные колыбельные. Кровавый октябрь то и дело напоминал о себе в изогнутом смертельном вое, а дорога становилась все уже и уже. И ночь, и день, и вечер потерянного завтра — все это бесконечная дорога на север, в родные края принца, где всегда расцветали самые прекрасные ноготки — вестники смутка. Тело Чонгука позабыло усталость и горе, осознавая себя творцом вся земель — его бы воля, он и слова бы больше не промолвил, молча преодолевая весь этот долгий путь. И только лишь когда граница его бывшего королевства была пересечена красной линией заката, горло юноши как прорвало — он болтал и болтал, забывая обо всем на свете, а льдинка внимательно слушал каждое слово воина, ласково улыбаясь и прижимаясь всем телом к широкой спине солдата. Остальное войско в силу дистанции не слышало этих речей, посему мальчишка чувствовал себя так, словно ему сами небеса подарили шанс на счастье, ведь все эти слова только для него одного. Чонгук и не думал о таких вещах, рассказывая о взаимосвязи ветра и дождя — его наблюдение за долгие годы скитаний — и силе звезд. — Знаешь ли ты, о чем поет жаворонок? — вдруг спросил Чимин, прерывая бывшего принца и улыбаясь еще шире. — О своей нелюбви к людям. Жаворонки ненавидят весь род людской, оттого и взмывают так высоко, приземляясь так низко. Им человеческая культура — абсолют. Юноша улыбнулся в ответ, желая ответить на это, но тут же остановился, поднимая руку и заставляя всех остальных солдат затормозить. Оставив свое маленькое чудо на верном скакуне, Чон тут же спрыгнул на землю, подходя к главным воротам города и показывая сторожевым свой герб и выгравированный меч — мужчины тут же кивнули, раскрывая стенки своей блаженной утопии и позволяя войску въехать в этот райский уголок. Счастливые крестьяне тут же подбежали, встречая гостей их почти независимой территории. Детишки подпрыгивали и дарили цветы, а Чимин, в своей вдруг вернувшейся игривости, сплел из этих прекрасных подарков венок, надевая его на голову полководца и заливая улицы своим сладким смехом. Тот тут же переместил причину своей радости на свое собственное тело, из-за чего покрытое милыми родинками чело тут же спряталось за душистыми гвоздиками. Чонгук остановил свое войско около конницы и приказал оглядеться, а сам направился в созданную без разрешения ратушу. Люди вокруг казались ему слишком счастливыми, отчего непроходимое ощущение тревоги все никак не покидало несчастное тело, словно что-то здесь точно скрывали и кто-то здесь совершенно точно не хотел видеть вестников короля. Навстречу солдату вышел тот самый мужчина из рода Ли (самая длинная родословная), вышел и тут же низко поклонился послу самого короля. — Я рад приветствовать такого гостя в наших краях, — учтиво улыбнулся он, расправляя руки в разные стороны, — дабы обсудить политику, я приглашаю вас на открытую аудиенцию этим вечером. — Я бы предпочел все вопросы выяснить сейчас. — Как же? Сейчас вы обязаны посмотреть на наш праздник! — феодал тут же воодушевленно закружился, — праздник нашего города — свято славы и слова. Яркие огни тут же засияли, а детишки забегали в экстазе этой грандиозности. Женщины, облаченные в нарядные одежды, мужчины в ярких цветах с удивительно чистыми волосами — все здесь так и кричало о ненужной претенциозности. Вычурные лица и маски. Юноша попытался возразить, но феодал тут же закрыл за собой дверь, приказывая каким-то мальчишкам проводить гостя на главную площадь, где и должно было быть представление. Вырвавшись из крепкой детской хватки, Чонгук раздраженно выплюнул всю свою злость, уходя в переулок и пытаясь найти хоть кого-то без этой мерзкой гримасы праздника. То ли жители прятались, то ли все они вымерли от тифа, а самые безумные устроили яркие поминки — воин не мог найти ни одного чистого лица ни в тавернах, ни в трактирах. Тяжело выдохнув и на секунду замерев, солдат заметил огромную тень сзади, словно великан какой решил посетить землю, одарив всех своими голодными криками. Завьюченное солнце спряталось в облачных кудрях, а мир словно бы поседел в миг, озаряя своей сединой каждый уголок маленькой утопии в сердце всеобщей жестокости. Чонгук выбежал из-за тени домов, замечая, как по центральной площади вывозят огромные фигуры королей двух бывших государств. Лик своего отца узнать оказалось совсем не сложно. — Удивительно, да? — спросил некто сзади. — Интересно любоваться своим отцом? Воину как горло сдавили — он тут же достал меч и приставил его в горлу незнакомца, но тот ответил той же монетой, вжимая лезвие своего клинка в смуглую кожу. Бывший принц тяжело вздохнул, ожидая хоть каких-то объяснений, но этот черный человек лишь улыбнулся, срываясь с места и убегая дальше по улице, вдоль главной улицы и вниз, к самой площади, чтобы потеряться в разноцветной толпе. Подхваченный толпой, солдат ничего не смог сделать — все его движения были скованы столпотворением зевак в вычурной одежде, словно только-только приехавшие в какую-нибудь столицу деревенщины. Острый взгляд резал головы каждому, но, казалось, его завели сюда, чтобы он лицезрел все это лично, чтобы он увидел это и сделал собственные выводы. В руки Чонгука тут же всучили сырое тесто, заставляя проглотить эту мерзость в честь праздника. И еще долгое время осознание всего этого безумства не могло никак сформулироваться в забитой ужасами голове, но действие не заставило себя долго ждать — почти голый широкоплечий крестьянин побежал вдоль всей площади с зажженным племенем, словно озаряя славу соломенных королей, но неожиданно атлет закричал что было мочи, поджигая лики бывших вождей и разрывая на себе остатки одежды. Люд заорал в ответ, словно звери обезумевшие, и все начали рычать, кусаться, двигаться куда-то и плясать под музыку ветра. Женщины бесстыдно поснимали с себя одежды, а мужчины начали бить друг друга локтями, заставляя бывшего принца оробеть от всего увиденного. Неожиданно кто-то схватил Чона за руку, уводя из этого безумства. Ничего не оставалось — тело невольно шло за облаченными в черное людьми. Последние то и дело оборачивались, словно пытаясь выискать искру ненависти или недоверия, но юноше словно само сердце подсказывало, зазывало его за ними. Зайдя в какой-то трактир, воин попытался открыть уста и вымолвить хотя бы один из своих многочисленных вопросов, но он тут же был прерван злобными взглядами сидящих за столиками пьяниц. Недоверчивые глаза то и дело выедали душу, завлекая в это одинокое странствие вниз, в закрытый от чужих глаз подвал. Погрузившись в темноту, все существо заболело, вздулось нутро, улитки ушей разорвались и лопнули — на лице же ни одна мышца не дрогнула. В своей смиренности принц напоминал разве что Будду, но сейчас молва была не о чем-то возвышенном. Огонек на свечках, неожиданно прорезавший темноту, напомнил выползающего из укрытия дракона. Сначала глаза воина никак не могли привыкнуть, но через несколько мгновений ему открылась полная картина: бывшие слуги его отца стояли на коленях перед своим принцем, а сзади них весело улыбался Чимин, такой хрупкий и прекрасный в этом облачении. Самый старший из мужчин поднял голову и заглянул в глаза своего настоящего правителя, не зная, как сдержать слезы счастья. Он подполз на коленях к тому, кого так долго искал, и начал стыдливо целовать блаженные руки. Совесть тут же разразилась диким пожаром в груди, выжигая косточки и мышцы. Чонгук тут же и сам опустился на колени, умоляя старика закончить с этим и пожалеть свои кости, но тот не хотел успокаиваться. Он даже позволил себе несказанную дерзость — обнял потерянного, закрывая уставшие от стольких лет страданий глаза. Юноше было безумно стыдно за слишком теплый прием, ведь он даже не помнил этих людей толком, но алые добрые глазки напротив словно убаюкивали эти глупые чувства, позволяя наслаждаться этим моментом. — Ты был прав, — незнакомый мужчина улыбнулся и легонько ударил снежинку в плечо, отчего тот мило засмеялся, прижимая нежные пальцы к медовым губам и хлопая ресницами. — Конечно, я бы ни с кем не спутал своего правителя, — игриво, почти песней выдохнул Чимин. С долгими приветствиями было покончено, посему все вновь исказились серьезностью. Своего драгоценного принца мятежники усадили перед столом, долго объясняя, что это за место и что за утопию главный феодал хочет себе устроить. Насмотревшись на Европу, они зачем-то решили свергнуть своих идолов и отречься от какого-либо правителя, ибо были убеждены, что можно жить и развиваться в мире только без наличия лидера. Христианским мотивом звучал весь этот план, но воину сразу же объяснили, что все здесь словно обезумевшие, а слово «война» и «король» и вовсе объявлены преступными, после них стражи хватают и рубят языки, ибо пусть уж лучше человек и вовсе не говорит, чем не подчиняется общей идее. Чон слушал это, скрестив руки на груди и нахмурив брови, — это было намного больше того, что он сейчас мог вместить в свой затуманенный разум, однако его преданные продолжали все говорить и говорить, словно не замечая неумолимого движения времени. И слова их лились смертельным дождем, прерывая дуг друга и превращаясь в замерший у дороги сломанный мост. Глаза Чонгука разбегались от этого изобилия слов, а рассудок мутнел. — Все, хватит! — вдруг крикнул Чимин, тяжело вздыхая и подходя к принцу. — Если вы продолжите говорить китайскими и монгольскими словами мы все запутаемся еще больше! — Верно, мы поспешили… — заявил старик, тут же добавляя: — Если говорить в общем, мой принц, наш план заключается в том, чтобы уничтожить главного демагога сие земель, ибо именно он насаждает этим несчастным людям свои идеи, потому что на самом деле хочет завладеть всеми этими землями, тем самым претендуя на высокий титул, как вы понимаете. — Верно, — добавил мужчина с длинной бородой, — на этом вечере, на оное вы имеете приглашение, будет разыграна сценка. Весь народ придет на нее посмотреть, так как ваш ужин был назначен на главной площади. — Чтобы эти люди задавили меня и мое войско, верно? — спросил принц, тут же отвечая свой вопрос: — Ну, верно, так они не смогут оправдаться заговором, это случайная смерть на шествии. Мальчишка по-хозяйски наклонился над ушком своего короля и тут же что-то сладко пролепетал, отчего щеки сами загорелись, как в каком-то бессовестном отрочестве. Прогнав эти мысли прочь, юный воин тут же кивнул, низко всем поклонился и, утягивая за собой Чимина, вышел обратно на улицу. Все еще не верилось, что все это действительно происходит с ним, корона сейчас казалось самой достижимой из целей, а вот эти медовые губы — самой далекой и невозможной мечтой. Но солдат не имел права думать о таких глупостях, только вот разыгравшийся лисенок перед ним, отчего-то, и вовсе не хотел усмирять свою животную страсть, посему Чонгук не мог просто оставить его на этих холодных и грязных улицах. — Улыбка тебе к лицу, — почти прошептал полководец, касаясь горячими пальцами распухшего цветка под маленьким носиком, — чаще улыбайся. — Да, ваше величество! — мальчик вдруг закружился, забывая обо всем и выдохнул раскаленный воздух. — Но тебе не стоит доверять всем подряд. — Как ты нашел этих людей? — Это они меня нашли! Выхватили и затащили туда, еле-еле уста смог открыть! Такие нахалы, ежели дело не касается их интересов. Не будь вы наследником, они бы мне точно горло перерезали. — Вот оно как… Юноша хотел сделать шаг вперед, чтобы озарить чужие, осиянные синью вечера губы своим кротким поцелуем, но люд, сошедший с ума от какой-то вселенской идеи равенства, тут же полетел сквозь улицу, неся свое знамя праздника. Толпа разделила этих двоих, но сердце принца, наконец, смогло ощутить спокойствие в полной мере: его невозможно было чувствовать рядом со своей самой главной слабостью. Верно мальчишка молвит: никому нельзя доверять, но добродушный и честный принц не мог просто не отвечать на тихий смех и кроткие улыбки. Вскоре шествие прошло, но на месте Чимина, выброшенного этой людской волной в сторону, лишь расцветала пустота, черной плесенью устилая звездам дорожку ночи. Путник тут же побежал в верхний город к конюшням, где, собственно, и отдыхали солдаты, однако вскоре их отдых и покой были нарушены — полководец выбрал нескольких самых крепких мужчин и торжественно прошествовал с ними на праздник, остальные же должны были занять позиции по всей площади, дабы из любой точки принц мог ожидать свою поддержку. И все подчинились, словно завороженные этой чарующей харизмой, да и сам Чонгук — одиннадцать лезвий, тысяча жал, глаза его — вылитые из чистого золота кольца, огромные и ясные, как священный день. Ему хотелось верить, за ним хотелось идти; протянули он руку с виноградом — ее бы искусали вдоль и поперек. Оглянувшись и заметив недобрые взгляды жителей, все солдаты тут же гордо выпрямили спины, но внутри — скученная в пытке тревожность. Глядя на широкие плечи своего предводителя, хотелось тоже идти так, хотелось быть смелым и сильным, но ничего не выходило — беспокойное сердце билось все снова и снова, выпуская тяжелые вздохи из раздобренной грудной клетки. Как и сказали Чону его подданные, торжественная гегемония и этот вой ассирийского пса — все это расположилось на главной площади, а вокруг — сотни разукрашенных лиц. Про себя воин даже подумал, что, вероятно, то представление, подготовленное специально для гостей из столицы, уже началось, а они — главные актеры. Жители счастливо улыбались, но в их жестах читалось что-то кукольное и ненастоящее, фальшивками заполнились улицы до краев, еще немного — земля от такого груза точно затрясется и подарит миру невыразимо долгий животный вопль. — Милые гости нашего города, проходите, ваши места уже готовы! — радостно завизжал феодал и, очевидно, идейный вдохновитель всех этих безумцев. — Все наши жители очень тронуты вашим присутствием. Однако дела у нас решаются путем честных переговоров, чтобы все слышали и все знали. — Посвящаете крестьян в политику? — нагло спросил Чонгук, приподнимая одну бровь и небрежно скрещивая на груди руки. — Оттого, вероятно, не получив разрешения, уже отрекаетесь от власти. Мужчине такой тон явно не понравился, но он попытался сдержать весь свой яд внутри, готовясь к грандиозному представлению. Учтиво улыбнувшись и пропустив мимо ушей все эти едкости, феодал кое-как уместил свою огромную тушку за этим столом, озаряя свой народ свинячьими глазами и жирной маленькой ручкой, поднятой вверх в неком неведомом жесте, однако безумцы, облаченные в эти глупые одежды, будто бы по щелчку пальцев рухнули на колени, околдованные чем-то. Этот глухой удар человеческих костей и камни так и закрутился спиралями в воздухе, роняя на землю зеленоглазую луну. — Вам бы лучше следить за своими близкими, — коварно улыбнулся мужчина, поднимая чашу вина.

***

Луны чесночная долька уснула под периной вежд, отразившись в карих глазках, не посмела себя разжечь. Как и не посмела тишина загубить все безумие этого мира. Сокджин сидел на почти умершей, промозглой траве, сидел в золоте листьев и в их медных уродливых братьях, а перед ним — наполненные страхом глаза мужчины. Конечно, он понимал больше, конечно, он был намного мудрее, чем какой-то там принц, избалованный и глупый, но все же сейчас их никто не мог заметить, их никто не видел — только это высокое осеннее небо — и никто бы не стал сейчас нападать, однако в художнике было чуть больше страха, чем тоски, а любви, казалось, и вовсе не осталось. Это убивало юношу, заставляло его мечтать вернуться в прошлое и перерезать горло своему безумному братцу, только уже ничего не вернешь. И Сокджину осталось только смотреть на оголенный страх. Намджун пытался сдерживаться, пытался не смотреть по сторонам, но все равно не мог перестать бегать глазками по словно заколдованному лесу, скрывающему внутри все тайны этого мира. Любой шорох пугал до одури, до истошного крика, ведь если бы сейчас кто-то ворвался в храм или нашел бы их секретное место, он не смог бы спасти ни своих учеников, ни этого единственного, ни самого себя. Весь сентябрь принц жил в абсолютном одиночестве, спрятанный ото всех, даже сам монах не появлялся в его маленькой комнате в башне около храма. И сейчас, в их долгожданную встречу, все, что Сокджин получил, можно было бы уместить на ладони: еще одно огромное одиночество и болезненно-испуганные глазки напротив. — Если вы больше не хотите меня видеть, я все могу понять, — прошептал принц, опуская голову, — знаете, мой отец как-то сказал, что счастье — монета, оную королевские семьи платят за свою власть. Я изгнанник и беглец, но плата ведь остается все та же? Крестьяне платят дань, а я, очевидно, заплачу за свое имя слезами. Но если это моя судьба, то вы не обязаны ее менять. Я не монстр, не хочу смотреть на ваши мучения. Мужчина тут же оторвался от своего холста, тяжело вздыхая и глядя на своего юного ученика, мир которого он все еще так и не смог понять. Теперь он ясно видел, что Ким Сокджин — только Ким Сокджин, а вовсе не его мать, ведь та женщина витала облаках, прыгая по небесам на своих же сказках, но в этом юноше было нечто намного более. И это нечто невозможно было не любить, этот мальчишка влюблял в себя остротой своего взгляда и ярким пожаром таланта. Только вот все это пришло в разбитую голову художника только сейчас. За этой мыслью пришел и стыд — пришел румянцем на щеках и гнилью в сердце. — Поэтому, — вдруг продолжил принц, — вы можете отпустить меня. Только скажите об этом, прошу вас, ибо такого молчания я выдержать не могу. Я не всесилен, чтобы читать по ветру. Если вы боитесь этой любви и ответственности, не молчите, ибо мне слишком больно смотреть, как все вокруг меня отдаляются. Я не хочу быть одинок. — Прости меня… Руки — ветки, губы — камни. Перебили мальчишки все гнезда. Юноша ожидал либо полного угнетения, либо окончательный ответ на его чувства, но, лишь взглянув на своего наставника, увидел только этот бесконечный страх потерять все, что у него есть сейчас. Только Сокджин больше не мог на него злиться, ибо за все это время он перестал быть тем самым капризным и дурным ребенком. Он всегда учился очень быстро, а теперь, когда его жизнь подвела несчастного к краю, он не мог просто остаться тем глупым мальчишкой, готовым идти на огонь к разбойникам или убегать без карты. Он казался сам себе самым глупым и мерзким человеком на всей земле. Человеком, заслужившим сейчас этот печальный взгляд. Все верно: королевское имя ничего не стоит, если у тебя нет сил сражаться. И сейчас, разбитый грузом одиночества на своих соленых плечах, юноша прекрасно все понимал. — Знаете, на секунду я даже поверил, что эта встреча была не нашей последней. Разве вы просто не хотели попрощаться со мной?.. Слов не было: они выдохлись и уснули вечным сном в воздухе. Мужчина боялся сказать правду, но и она растекалась по его легким, застывала там смоляными массами, заставляя харкать кровью и умирать в этой безжалостной схватке со своим сердцем. Но Намджун — взрослый человек, поэтому он тут же взял себя в руки, отложил свои кисти и ясно посмотрел на мальчишку, разрешая себе выделить все эту петлю времени на одно огромное раздумье. И, затянув узелок, художник разомкнул уста: — Мне страшно, — честно признался он, — мне безумно страшно, потому что в этой игре мы все можем умереть. Не только ты и я, но и все эти дети, оных ждут дома родители. От моего решения могут зависеть не только наши жизни, но и жизни невинных. Но пусть мне и страшно, сейчас я точно вижу, насколько же ты стал сильным. — Я никогда не был сильным, учитель, — помотал головой принц, — и вы тоже не были, верно? Поэтому мы сейчас говорим об этом. — Верно, мой мальчик, — он нежно улыбнулся, — я всегда был слабаком, поэтому и стал рисовать. Я даже не в силах подарить своим картинам названия, это тоже только моя трусость. Юноша еще с мгновение посмотрел на него, вдруг хватаясь за холст и начиная рисовать на нем их единственный сладкий поцелуй. И руки рисовали так четко, так страшно, словно ножом водили по живой плоти, а глаза были устремлены только на этот единственный признак любви. О, как же хотелось Сокджину, чтобы его сейчас остановили, как же хотелось, чтобы кто-то вытер с его щек слезы, ибо все это было слишком больно, ибо расставание, вынужденное и мерзкое, не могло не оставить после себя отвратительный шрам. В какой-то момент принц закрыл лицо руками, уже даже не думая о том, что мужчина протянет ему свою руку, чтобы еще хоть раз подарить это нежное касание. — Вы еще любите меня? — друг спросил он. — Или нет… Вы вообще когда-нибудь любили меня?.. — Люблю. Мужчина потянулся к своему маленькому несчастью и тут же остановил его, накрывая его губы своими, чтобы ни один больше поцелуй их не был так одинок. Потому что художник решил поверить всем сердцем в того одноглазого юношу, пообещавшего защищать их до самого конца. Даже если они попадут в клетку силы этого человека, может быть, оно того стоит?.. Намджун не хотел сожалеть обо всем этом, поэтому пообещал себе, что больше никогда не позволит своему страху заполнить его легкие. Принц не отвечал на поцелуй из-за горьких слез, но наставнику и не нужен был ответ — он осторожно отстранился и начал одарить нежную кожу своими мотыльками, оставляя их повсюду, где уста его касались: на горячем челе, на тонких пальцах, на прекрасных оледенелых ключицах. Он целовал этого мальчишку, извиняясь за этот безумный месяц одиночества и согревая в такую холодную октябрьскую ночь. — Больше я тебя не оставлю, клянусь, — прошептал старший, обнимая юное дарование. А Юнги ясным соколом восседал на ветке дерева, крепко сжимая в руках свой самодельный крепкий лук, украшенный бледно-желтыми нарциссами. Юноша смотрел на этот поцелуй, улыбаясь так ярко, как только мог улыбаться монстр. Внизу, под деревом, его ждал верный волчонок, скулящий от одиночества, но бывший полководец никак не мог оторваться от чужого счастья, держась за свое сердце. Потому что не было для него ничего прекраснее этой кроткой улыбки и этого влюбленного искрящегося взгляда. Отсюда они были похожи на две маленькие звездочки, столкнувшиеся в таком огромном водовороте неба, но засиявшие в сотню раз сильнее от этой неумолимой тоски. Чудище будет защищать их счастье до скончания времен, ведь его любовь навсегда останется безответной.