LI(f)E

— Вы не понимаете, милый юноша, — закончил феодал, изогнув свои уста в усмешке, — это не просто неповиновение, это благословенное наказание! Это утопическая идея для всего нашего мира! — В мире полно жестокости, — стоял на своем Чонгук, — посему ваша идея — безумие. Зачем вы пытаетесь обмануть этих несчастных крестьян? — Я не душой кривлю, а истину глаголю, но если глаза ваши слепы, а сердце глухо, для вас любая правда — вымысел. Терпение закипало внутри бывшего принца, а кровь так и разгоралась внутри, ядом разливаясь по артериям. Все вокруг — иллюзия, фальшивка. И воин не мог поверить ни во что из этого, точно зная, что такое реальность и что такое люди. Только вот эта аристократичная свинья в своем величии продолжала насаживать на облака свои идеи, нанизывать их на иглы и тонкой оболочкой слов обнимать каждого присутствующего. Говорил мужчина красиво, звонко, словно частушки выдавливал из себя в самую развратную летнюю ночь. И Чон с ужасом понимал, что даже его солдаты начинают в это верить, ибо не верить в рай — невыполнимая задача. Все ведь хотят получить награду за тяготы своей жизни, а здесь награду предлагали прямо здесь и сейчас — бери не хочу. Только все это звучало так мелочно и глупо, если бы кто-то решил созидать эту речь из-под купола небес — там только трезвые, к счастью. Юноша старался сохранить свое лицо, не падая до унизительных слов и не возвышая собственное имя, однако с каждой секундой это безумие разрасталось все больше и больше, с каждым мгновением сумасшествие множилось, но ни разу феодал не остановился, ни разу он не забросил якорь своего языка, чтобы хотя бы немного побыть на мели, а не искать удачу в глубине. И Чонгук сидел смирно, не махал руками и речи длинные не читал, но и соглашаться с подобным бредом казалось ему самой абсурдной из задач. Чего же нельзя было сказать о людях, сжирающих каждую фразу, обсасывающих эти идеи вдоль и поперек. Как только уста аристократа открывались, так народ сразу же начинал кивать, словно загипнотизированный чем-то. — Знаете, я смотрю вокруг — меня охватывает дикий ужас, — честно признался принц, — ибо видеть это страшнее всего. Вы, словно крысолов, ведете их под звуки дудочки к обрыву. И вам не стыдно? Неужели все они купились на ваш дешевый трюк? Ведь вы всего лишь хотите нажиться на них. Не будет равенства и не будет справедливости, сейчас это априори невозможно, так зачем вы ему верите? Это просто еще одна свинья, решившая, что с помощью народа сможет получить целый королевский город! — Что вы такое молвите? — улыбнулся мужчина. — Я несу людям правду! Я хочу, чтобы здесь не было классов и чинов, чтобы каждый жил в мире! — А если начнется война, что вы будете делать? Или в вашей утопии будет огромная армия и стены, как в темнице? Выпытанная идея из сала и костей тут же улыбнулась, заходилась в экстазе, начиная хищно оглядывать и стол, еле-еле стоящий на своих худеньких ножках, и народ, готовый в любую секунду подняться и прокричать все эти безумные мысли снова, и даже гостей, оные так и пытались держать себя в руках, но получалось это весьма скверно. Феодал ничего не говорил, лишь мерил взглядом всю свою величину и все свое величие, а в глазах у него — яркий огонек расплавленного солнца. Чонгук продолжал смотреть точно на него, не позволяя своим зрачкам струсить и убежать куда-то, не позволял им оторваться от вымученной идеи во что бы то ни стало, ибо юноше казалось, что так он точно проиграет эту игру. — Ежели вы не хотите верить нашему братству — ваше дело, однако наши идеи имеют место быть, разве нет? Если существует ваша правда, почему не может существовать моя? — аристократ улыбнулся еще ярче, подходя точно к полководцу и вдруг хватая его за руку. — Да, я вижу, как в сердце вашем плескается злость и ненависть. Вы умны, но разве этого достаточно? И вовсе нет. Нужно открыться этому миру, но вы прячетесь от настоящего себя. Ваши шрамы рассказывают мне вашу историю, оттого я и ведаю, что вы врете себе. — Не вам судить меня за ложь, — только и смог ответить Чон. В груди застряли невыразимые слова, а рука загорелась от этих мерзких прикосновений, но только уста солдата раскрылись, как мужчина тут же повернулся к народу и махнул рукой, начиная свое обещанное представление. Принц сглотнул каждую невысказанную фразу и устремил свой взор на площадь, куда стали выбегать разодетые в серые наряды юноши. Закружившись, они приняли форму лотоса, то распадаясь, то тут же сплетая свои руки вновь. Люди запели свою песню, оглушая несчастных гостей своими криками. Их голоса слились в один вопль осеннего ужаса — так громко и так отчаянно, что солдаты позакрывали свои уста. И в самом центре стоял феодал, управляющий этих живым оркестром. Танцоры тут же начали вырисовывать иные фигуры, то прервавшая свои тела в ветер, то обращая свою шкуру в волчье имя. Чонгук смотрел на все это с неприкрытой тревогой, а сердце его заходилось в грудной клетке, забилось обезумевшей канарейкой. После мужчин на площадь выскочили оголенные женщины с рисунками на своих животах. И руки их — обрубки памяти, их глаза — галька. В своем танце они все закружились, хватаясь за руки и подчиняясь морскому веянию голоса народа, а последний, словно небесный рог изобилия, извлекал из своего сумасшествия буквы, складывал их в слова и растягивал вздох в песню, превращая все вокруг в самый настоящий конец света. Так тревожно, казалось, воину еще не было никогда, ибо дальше — неизвестность, сейчас — непонимание. И все это сопровождалось дикими танцами да плясками пульса, то останавливающегося от этого напряжения, то подскакивающего до небес от ледяного вопля. Но ничего не заканчивалось. Понять смысл этого танца было сложно, но в конце концов до обученного всему принца дошло: перед ним разворачивалось рождение святого. И последний стоял прямо перед ним, улыбаясь и держа в руках бокал, улыбаясь и светя своими огромными массивами заросших щек. Юноша на секунду оторвался от игры, устремляя свои зрачки в плен чужой идеи, но и там — пустота. Неожиданно на площадь выбежал сам дьявол — облаченный в красное старик, на лице его — маска с перекошенной сотни раз мордой козла. За ним — старушки, еле-еле перебирающие свои кости, но бегущие вслед за незримым. Человеческий вопль стал прерываться их умирающим хрипом, но они танцевали, соединяя свои тела с юношескими. Смотреть на это представление все равно что бросаться в огонь или тело свое на пику насаживать, ибо правды здесь — нуль лунный, истины не было и подавно, а безумия хоть отбавляй! Низ живота солдата скрутило от уведенного далее: на руках демоны вынесли свинью, настоящую, с тупым испугом в глазах. Привязав ее к столбу, эти танцоры начали свои безумные пляски времени, сначала просто прохаживаясь вокруг и создавая цветы из собственных тел, а после выбрасывая старика в обличье демона прямо на спину бедному животному. Секунда — и тело было распорото надвое, а вопли усилились, заполняя, казалось, все королевство. Глядя на это, Чонгук успевал лишь молиться о том, чтобы с его людьми все было в порядке, но не тут-то было: солдат за столом словно копья пронзили — они рухнули от изнеможения на стол, чуть ли не разбивая свои головы. Юноша оставался один на один с этим безумием, зная лишь о том, что где-то здесь скрываются его верные подданные и Чимин, потерявшийся еще во время того шествия. Заиграли барабаны и зажглись огни, как и в ту ночь, когда свою последнюю роль отыграл великий актер, оного теперь никто никогда и не вспомнит: имя его пеплом развеялось по миру вместе с телом, а память сладким чадом рассеялась, улетучилась из голов. Ни одного поминального слова и ни одного прощального вздоха. Теперь Чон понимал его чувства, понимал эту последнюю песню, ведь, как и Ким Тэхен, он был заперт в темнице этого людского безумия, а путей к отходу у него сейчас не было. Сумасшествие и не думало прекращаться. Разобрав тело бедной свиньи на кусочки, измазанные в крови люди забегали по площади, поднимая горящие факелы и выкрикивая имя своего нового вождя, а мужчина, довольный таким вниманием, улыбнулся, выпил еще немного, по шее его покатились крупные капли пота — очевидно, сложности лжи. Юноша успел лишь выдохнуть, как только сердце его заходилось в приступе. На площадь вывезли огромный деревянный круг с двумя блоками. Отсюда он напоминал огромный расписной гроб, очерчивающий все этапы жизненного пути. Эти люди своими действиями отрекались от всякой религии и от всякой веры, у них она своя, уникальная и безумная. Может, в своей жажде крови она даже походила на это европейское христианство, но Чонгук не видел ничего страшнее. Только весь ужас ждал несчастного впереди. Весь ужас — то, что было сокрыто внутри этого человеческого позора. Феодал довольно закивал головой, вновь поднимая свою руку и размахивая ей, точно повторяя ритм сложенной из криков песни. Полководец терялся в этом изобилии красок, поэтому и не знал, куда ему смотреть, но люди сами остановились, сами оборвали вопль. И сквозь эту тишину стал слышен безумно одинокий плач, такой родной и знакомый. Глаза солдата тут же округлились, а на устах вырисовался настоящий животный оскал. Безмолвие было оборвано новым взмахом жирной руки и тревожной игрой барабанов. И небеса свалились на землю, и разрушилось море — кто-то выпил его до дна, обжигая горло. Люди, схватившись друг за друга и выстроившись в две линии, раскрыли склеп в виде круга и представили свой собственный ночной кошмар. Сначала Чонгук и не разглядел это, но, стоило ему сощуриться, как руки сами затряслись от злости. Чимин, прибитый гвоздями к доске, смотрел на это безумие прямо оттуда, из самого сердца площади. Из его рук все еще вытекала алая кровь, а кровавые глазки сияли от слез. Феодал довольно спустился к раздетому догола мальчишке и начал нежно проводить руками по его покрытой шрамами коже, а после — когти, после — раны. Аристократ, словно настоящее животное, начал раздирать бедного крестьянина под элегию всеобщего хохота. Люди поднялись, провозглашая свое название и сами возводя свою утопию в независимый статус, тем самым объявляя войну и королю, и всем королевствам рядом. Еще пару мгновений полководец просидел в бездействии, зная, что вскочи он сейчас — его сразу же задавят, не дав и шага сделать, поэтому он учтиво улыбнулся, поднимая бокал вина и выпивая его залпом. Одинокий плач Чимина и его оголенная красота — все это заставляло падать звезды в голове бывшего принца, заставляло его чувствовать себя абсолютно беспомощным и глупым. Мужчина вернулся на свое место, ожидая ответной реакции от своего драгоценного гостя, но, увидев лишь улыбку на его лице, вдруг замешкался, не зная, что же ему еще такого показать, чтобы воля этого человека была окончательно подавлена. Но юноша не собирался сдаваться. Даже сидя в полном одиночестве с одним только мечом, он не собирался сдаться, потому что не мог позволить себе так глупо загубить свою мечту. Разгоряченный чужим оскалом, феодал запрыгнул на стол, начиная махать уже двумя руками, а его послушные крысы тут же ринулись к маленькой снежинке, начиная царапать холеное сладкое тело, но юный воин все еще сидел неподвижно, выжидая нужный момент, руки его так и тряслись от нетерпения, а в голове разгулялась дикая буря. Мельком оглядевшись вокруг, солдат тяжело вздохнул и выпил еще одну чашу вина, вытирая свои уста рукавом и тут же хлопая в ладоши. Недовольный подобной дерзостью, аристократ совсем разошелся, встав прямо перед своим противником и заглядывая ему в глаза ненавистью всего своего народа. Последний же обезумел от ярости своего вождя, начиная царапать Чимина еще сильнее до кровавых пятен на и без того изрубленной коже. — Что же вы еще не убили его? — спросил Чонгук, сдерживая все свои настоящие чувства. — А вы только этого и ждали? Неужели я ошибся в вас? Неужели вы не честный воин, а всего лишь самоубийца? — Не вижу между этими понятиями разницы. Чонгук дерзко блеснул глазками, тут же срываясь с места и нанося один точный удар прямо в сердце аристократа. Один вздох и отражение в чужих пустотах. Юноше удалось лицезреть свой собственный лик в побежденном челе. Феодал на последнем дыхании схватился голыми руками за лезвие клинка, начиная вытаскивать его из себя и рыча, словно дверь дикий. Бывший принц же оставался неподвижен, насаживая это заплывшее гордыней сердце на острие своего меча. Люди замерли, дожидаясь очередного приказа, но стоило только мужчине дернуться в плече, как воин тут же выдернул из его тело свое оружие, отрезая им сначала руки, после — голову. Все произошло так быстро, что он и сам не понял, но, оставшись наедине с целым разъяренным народом и изрубленной свиньей, солдат сразу же решил взят ситуацию в свои руки, вставляя клинок в стол и поднимая перед разукрашенным людом голову их драгоценного правителя. — Идиот, — вырвалось из уст Чимина, но слова эти были утеряны в всеобщем шуме. — Этот человек всего лишь хотел закрепостить вас всех, разрушив этот город! Он- Но речи — удел агитаторов, здесь ему не место. Разъяренные и обезумевшие, все, свято верившие в идеи этой свиньи, бесконечным человеческим потоком понеслись к юноше, запрыгивая друг на друга и разжигая огонь войны. Самые трусливые же спрятались в своих домах, убегая в норки в надежде, что смогут уцелеть. Бывший принц потерялся, не зная, куда ему теперь бежать и как освободить Чимина, но человеческий тупой крик сразу же оборвал все его планы, а руки сумасшедших тут же схватили его, начиная дергать в разные стороны. Полководец лишь успел подать сигнал тревоги своим спрятанным в городе солдатам, но и те не решились избивать голых женщин и детей, как и сам Чон не мог решиться начать рубить головы старикам. И подумать еще не успел несчастный принц, как его схватили за руки и за ноги, начиная нести этой толпой через площадь и дома. Чонгук казался себе настолько беспомощным и жалким, что хотелось кричать, хотелось сдавить свое горло до смертельного хруста, но правда было в другом: его несли в неизвестном направлении вверх по склону, словно желая выбросить со скалы в пучину ада, чтобы больше он не посмел разрушать чужую веру. Он кричал, но его не слушали, он пытался хоть что объяснить — ответом ему послужила все та же песня. И все те же вычурные наряды рябили в глазах, все то же безразличное небо и трусливая луна. В этот момент он возненавидел все это. Белоснежный лик Чимина оставался далеко позади, а песня, казалось, становилась все громче и громче. Далеким огнем горела ярость, угольками догорала печаль, а сумасшедший, обезумевший от веры в ничто люд так и нес бывшего принца к обрыву, провожая его только своими воплями. Юноша даже голову повернуть не мог, но неожиданно среди этой тишины он смог услышать и далекий крик своих солдат, наконец-то решившихся на убийство невинных. Они бросились к этой толпе, раскидывая женщин и стариков, но, действуя одним пищеводом, воинствующий народ тут же проглотил эти глупые попытки, сжирая солдат заживо — их растоптали, оставив в наследство лишь меч. И после этого кровавого побоища толпа тянула за собой огромный алый след, словно в их головах ничего, кроме мессии, уже и не осталось. Чонгук с ужасом ожидал своей участи, то и дело пытаясь хоть как-то выкрутиться из железной хватки, но все, что у него оставалось, — слова и вымученный голос. И он кричал так громко, чтобы каждый его услышал, он кричал так, чтобы этот вопль смог отрезвить хотя бы кого-то. Но ничего не происходило, все шло своей чередой: время неумолимо бежало, температура катастрофически росла, а конец казался все яснее и ужаснее. Только люди не собирались убивать глупого принца. В какой-то момент они все остановились, грубо отбросив его на землю перед только-только возведенным зданием ратуши. Словно из затуманенного прошлого двери открылись, а в них — невероятной красоты женщина с младенцем на руках, в них — почти святой лик. Только под куполами дремотной Азии все это не имело значения, никогда бы не стало иметь в рамках полного патриархата, но в этой фальшивой утопии, очевидно, любая истина объявлялась непригодной для использования, переделывалась и перешивалась. Быстро поднявшись на ноги и обернувшись назад, юный принц тут же замер, видя, какими глазами вся эта людская вычурность смотрит на какую-то там мать. Но последняя, растягивая мгновения в вечность, лишь улыбнулась, низким поклоном приветствую гостя, на чьих руках еще теплилась кровь. Отдав своего младенца в объятия своего верного народа, незнакомка нежно подарила чело принца своим поцелуем, блаженно обнимая его и тут же вставляя нож в спину под дикие крики толпы. В этот же момент юноша и потерял сознание, преступно позволяя своему телу пасть на колени перед своими же противниками. И этот сумасшедший вопль — последнее, что успело влиться в его уши до их полного уничтожения. Последнее, что запечатлели глаза, — все та же блаженная улыбка грешной матери.

***

Звуки обернулись вокруг головы и терновым венком свались вниз — Чон тут же подорвался, срываясь с места и больной тенью подлетая к решетке. Руки тут же сжались в кулаки, после — удар по олову и дикий злобный крик. Он был здесь совершенно один, единственный пленник среди десятка умерших солдат. Юноша даже зарычал от злости, но толку от этого и вовсе не было — был лишь крик. Его рана была обработана, но он понятия не имел, сколько пролежал среди мокриц под своей же землей. Чонгук не знал ни этого, ни того, что сейчас творится там, наверху, ибо здесь царила абсолютная тишина, закрученные в уродливые кудри и подаренная глупой мертвой невесте. Это безмолвие давило на сознание и стирало рассудок — воин тут же свалился обратно на пол и тяжело вздохнул, не понимая, что ему делать дальше. Отсюда он ничего не мог. Просидев несколько часов в этом тихом безумии, солдат начал со всей дури бить по решеткам, надеясь привлечь к себе хоть какое-то внимание, но и после этого — ничего, пустота. Тогда, словно сорвавшись с цепи, бывший принц начал орать, срывать горло и беситься, но и после этих плясок смерти ни одна живая душа не появилась. Попытавшись прислушаться к звукам за стеной, полководца охватил небывалый ужас, ведь и там, снаружи, словно все погибло. Чонгуку даже показалось, что подобную тишину он смог бы услышать, если бы вернулся в свой бывший дворец и присел на давно разрушенный трон. Призрачное молчание памяти и опустошенность полей — вот все, что у него сейчас было. Оглянувшись еще раз, воин начал разрывать руками землю, пытаясь хоть как-то пролезть под низом решетки и выбраться, наконец, наружу. Раны ныли, а пальцы то и дело заходились в каком-то сумасшедшем треморе, но он продолжал заниматься этим, отчаянно и глупо, потому что кроме этой воли к жизни у принца ничего и не осталось. Шум над головой прозвучал так, как прозвучала бы разве что сказка, кем-то глупо вымолвленная в самом разгаре битвы. Но звук был, посему привыкшие к этому молчанию уши тут же от нетерпения разгорелись, а сам полководец тут же поднял голову, замечая перед собой облаченного в черные одежды человека. Последний тут же встал на колени, кланяясь своему принцу низко-низко, но Чонгук лишь строго приказал ему подняться с колен и снять с себя маску, на что незнакомец ответил крайней просто — промолчал. — Сколько я уже здесь? — спросил юноша, когда его, в конце концов, выпустили из клетки. — И ты не знаешь, где тот мальчишка с красными глазами?.. Мужчина лишь пожал плечами, набрасывая свою черную накидку на Чона. Последний и опомниться не успел, как его тут же оттолкнули, бросив в руки ключи и закрывая себя в этой темнице. Звуки шагов заполонили это темное место, смешиваясь с писком крыс и тишиной. Юноша успел лишь подняться, когда его грубо оттолкнули вооруженные солдаты, облаченные в эти вычурные наряды. Разъевшиеся животные, сразу же трое, они схватили самозванца и тут же вновь отшвырнули закрытого плотной тканью от всего мира воина. Незнакомец, очевидно, спасший жизнь своему единственному признанному монарху, улыбался, глядя Чонгуку прямо в глаза, а тело его — безвольная игрушка в руках монстров. Один из них обернулся и тут же крикнул: — Эй, ты чего там встал, идиот? Живо беги сюда, мы должны снять с него кожу! В этот момент все внутри полководца сжалось до размера горошины, но он, не подав виду, тут же ринулся вслед за этими животными, гордо шагая и сдерживая невыносимую злость. А они улыбались, смеялись — так им было весело вести человека на казнь. Безусловно, и сам принц должен был стать таким, и сам он должен будет повести других к гильотине, но его глупое доброе сердце все равно содрогалось при одной только мысли о том, что он дерет шкуру с человека, ведь каким бы он ни был, у него все же есть своя история. Только вот незнакомец, пожертвовавший собой, казалось, ничего не боялся, с надеждой глядя на своего нового короля и верно готовясь к своей кровавой участи. Солдат шел за монстрами, глядя им в спины и слушая их глупые шутки про их новую королеву и будущего наследника, про глупость Хосока и про грязное ничтожное небо, а злость так и вскипала в холеном теле, заполняя каждую клеточку его организма. Полководец вовсе не сильный, он даже не храбрый — теперь он, наконец, понял это, но, лишь войдя в комнату, где уже висели сотни таких вот лишенных кожи несчастных, воин защелкнул дверь и тут же выхватил меч у одного из мужчин, ловким движением отрубая хозяину оружия кисти, после — нос и срезав часть лица, куда только смогло попасть лезвие уклонившегося чудища. — Прошу, ваше величество, уходите! — закричал человек, спасший солдата, но последний и глазом не повел, точно зафиксировав острие своих зрачков на жирных фигурках впереди. Чонгук вздохнул один раз — полетела голова с плеч, второй — рука. Монстры начали набрасываться на него, прижимая к липким прогнившим телам и пугая его этими лицами с замершим на них страхом, однако бояться здесь уже было нечего. Потому что ему нечего терять. Полностью уверенный в смерти Чимина, воин оскалился, начиная молча резать своих врагов на куски, одного за другим. Крыша съехала в сторону, занавес пал, окончилось представление — и вот перед зрителями оголенный лысый волк внутри полководца. Зверь успокоился лишь тогда, когда от его противников не осталось и следа, когда лица их были так изуродованы, что даже Бог, если бы вдруг он существовал не только в чьих-то сказках, ужаснулся бы, не узнав того, кем имена и подарил. Еле-еле дыша и не чувствуя собственных рук, Чон схватил за руку спасшего его и тут же обежал к выходу, разрывая охрану острым клинком и пытаясь не оборачиваться. Он все еще ненавидел себя за все эти убийства. Вот ведь добрый глупый мальчишка! Жаль только, что даже эти моральные устои в раз рухнули, когда перед ним появился десяток женщин, голых и разукрашенных яркими красками. Юноша не мог позволить им остановить себя, поэтому побежал прямо в эту толпу, разрезая их тонкую кожу и защищаясь ото всякой протянувшей руки. И Чонгук чувствовал себя просто отвратительно, на нем снова и снова была чужая кровь, она заполняла его легкие, выдавливая из груди хриплый стон. Но это безумие не прекращалось, а люди, ни слова не произнося, лезли на него, раня и себя, и принца. В какой-то момент мужчина, готовый лечь под нож вместо своей надежды, разорвал их общий ход, замирая между домами и сдерживая напор несущихся за ними людей. — Зачем ты это… — выплюнул воин, тут же уносясь в другую сторону, подальше от ворот и ручников, где спрятал своего коня на всякий случай. Надеясь лишь, что его лошадь еще не испустила дух, он побежал дальше, но, стоило ему только завернуть, как он вылетел на площадь, где и заметил своего драгоценного Чимина, все еще прибитого гвоздями к деревянному склепу. Под солнцем его тело сгорало, а вороны продолжали кружиться рядом, готовясь уничтожить эту красоту. Полководец с болью посмотрел в его сторону, зная, что он не может сейчас пожертвовать всем и побежать туда, не может спасти этого мальчишку, которого сам же и привел сюда, прямо на смерть. Тяжелый вздох так повис в воздухе, замирая и распадаясь частичками этого ужасающего сожаления. Солдат обязан бежать дальше, он должен, но сердце рвалось в другую сторону. Одна из кружащих над светлой макушкой ворон стремительно полетела вниз, тут же врезаясь клювом в занесенное снегом тело. Люди на площади лишь рассмеялись над несчастным, но тот и писка не издал — гордость не позволяла. Бывший принц еще с секунду одарил свое маленькое чудо взглядом и развернулся в другую сторону, отдаляя себя и свою кормящую руку все дальше и дальше от того, кому подарил свой единственный поцелуй. Вскоре снежинка перестала мелькать перед глазами, а ветер вихрем поднял все медового цвета листья, словно срывая свою злость на этом бездушном народе. Юноша прошептал кроткое: «Прости». Прошептал и в последний раз взглянул на мальчика, оставляя его один на один с этими монстрами. Но долго радоваться этой свободе не пришлось — новая стая волков в вычурных нарядах окружила его, не давая прохода к секретному тайнику и не позволяя двинуться с места. Замерев на месте и выставив вперед меч, принц начал бегать глазами по кровожадному люду, не зная, куда себя деть и что ему прокричать перед смертью. Вороны так и кружились вдали, роняя каменные слова на еще живую грудь. — Сначала сразитесь с нами! Юноша поднял взгляд вверх, видя, как его подданные несутся по ветхим крышам маленьких хат со своим хлипким оружием. Спрыгнув на землю, они даже не посмотрели на своего короля, тут же бросаясь в бой и сдерживая людские души, словно рассекая море перед своей единственной святыней. Принц не мог медлить, но и оставлять все так тоже было не в его силах — он замер, не решаясь бросить своих людей. Старики, еле-еле держащие свои мечи, продолжали сражаться за славное имя давно погибшей семьи, а он, такой слабый и глупый, был в самом центре чужого страдания. Но он не мог потерять поражение сейчас. Чон тут же бросился дальше, бегая между домами и, наконец, подлетая к огромной расщелине в ограждении, где его уже ждала утомленная лошадь. — Простите, — еще раз прошептал принц, снимая животное с привязи. Обернувшись в последний раз на этот город, Чонгук вдруг точно заметил: все было выстроено из дерева, а от одного дома к другому тянулись длинные веревки с развешенной одеждой или фонарями. Тяжело вздохнув, юноша тут же достал из своего кармана кремень, начиная судорожно бить камушки друг от друга и дожидаясь последней смертельной искры. Он видел, что за ним уже несутся со всего города, но не мог просто бросить все так, как есть, трусливо убегая в чужое королевство. Наконец-то получив желаемый огонь, воин тут же перекинул его на крышу, обрезая все тросы у колодца и сваливая туда свою совесть. Это его прощальный подарок.

***

— Да как ты посмел?! — завизжал Хосок, только-только увидев разбитого и израненного солдата. — Как ты посмел?! Слушай, я все знаю! И я не понимаю, где Юнги?! Ответь! Это ты его убил?! Смотри! Юноша лишь мельком посмотрел на вытянутые руки короля, исписанные словно чужим почерком. Длинное «предатель» так и вилось змейкой средь золотистой кожи, забегая на ладони и повторяя себя сотни раз. Только сейчас Чонгуку вовсе не хотелось играть эту глупую роль старшего брата, ведь перед ним стоял его враг, а сам он — жертва бессмысленной жестокости его отца, а сам он притащил свое тело на ватных ногах. За спиной бывшего принца — сотня жизней честных солдат, на руках — кровь невинных, и он прошел весь этот путь не для того, чтобы подчиняться. Он прошел все это не для того, чтобы смотреть на детские игры с разумом, но правитель не прекращал, но Ким и не думал прекращать это, ведь сегодня на него снова смотрел кто-то чужой из зеркала, кто-то чужой наблюдал за ним, а утра он и вовсе не помнил, потерявшись в своем сознании. Поэтому сейчас он громко пищал, указывая на исписанные руки и пытаясь понять, кто все это натворил. — Где тот крестьянин?! И почему ты меч не поднял?! Что это все значит?! Глаза горели и наливались кровью, но лицо казалось неподвижным и смиренным — такое разве что у мертвецов бывает. Хосок продолжал кричать, готовясь уже к самому страшному, начиная стучать по груди несчастного, но стоило последнему поднять свой тяжелый взгляд и измерить им это округлое от вечных пиров личико, как король тут же зажался, закрывая голые руки одеждами и опуская голову вниз. Только теперь у него не было спасения — черный тлен чужого взора разбивал вдребезги и кости, и сердце, страх отчаянными рвотными спазмами подступал к горлу. Чонгук улыбнулся, делая шаг вперед и прижимая эту маленькую крыску к стенке — так хотелось прямо сейчас ее уничтожить. Прямо сейчас ее разорвать. Но с принца хватит необдуманных решений. — С-слушай, просто скажи, где Юнги… Мой Юнги ведь не оставит меня… — Ваше величество, вы сами его уничтожили, не помните? — поднял одну бровь юноша, нависая над сумасшедшим ребенком. — Вы изгнали его, стерев славное имя такого легендарного воина. Не помните? А как он жертвовал ради вас вы тоже не помните? Вы нарекли его предателем и убили. — Т-ты врешь… Ты врешь… Я ничего не помню… Глупый, глупый мальчик! Его даже было жаль, несмотря на то, как много крови было пролито из-за этого безумия. Чон вновь улыбнулся, еще шире, еще ярче, улыбнулся и сделал еще один шаг назад, дальше — только баснословная дерзость. Король прижался всем телом к стенке, пытаясь позвать свою стражу, но никто и с места не сдвинулся, не желая защищать того, из-за кого погибло столько людей: каждый из этих мужчин прекрасно видел всю историю шрамов на телах полководцев. Ким Хосок — выедающий королевство изнутри паразит, оному каждый здесь желал только смерти. Ах, если бы только знал этот ребенок, как же он тут никому не нужен, если бы знал он, что в этом мире его не ненавидит лишь только человек, один только Мин Юнги, подаривший ему это беззаботное действо в ущерб своему же прошлому. Чонгук же не стал бы церемониться. Чонгук — новая мессия с идеями реформиста, новый Ветхий Завет, новый виток в колесе Сансары. Не придумали еще философы ему имя, но кровь его уже описали — сангвиник. В этом глупом монархе осталась одна только желчь. — А что помните? Расскажите, может быть, мы сможем восстановить вашу память, — насмешливо сказал юноша, глядя свысока на этого ребенка. — Я?.. — неуверенно начал он. — Помню, что… Помню, как мне расчесывали волосы… У меня есть друг! У него белые волосы! Да! Он поможет, где он? — Он умер. Глупо погиб в неравной битве. В наше время, знаете ли, и за полное бесчестье отдают свои жизни самые прекрасные из людей. Бывший принц, к счастью, не настолько честен, чтобы быть Мин Юнги, но настолько же силен, чтобы быть своим отцом, поэтому говорил он с этой набухшей болезненной усмешкой, только в голове его то и дело мелькали прекрасные лики тех, кто был рядом, но кто так и остался где-то там, позади. В это время не хоронили с почестями каждого, всех славных воинов тоже не похоронят — полководец точно это знал. И если бы и он сложил там свою голову, умер бы без имени и чести, просто сгнил бы под солнцем, а черви разорвали бы его тело, съели бы добрую половину и навсегда сохранили бы только этот последний смертельный вопль. Чон точно знал, что этот город сгорел — всю свою дорогу обратно он слышал только крики — и точно знал, что ни его верные подданные, ни его маленькая зима не могли уцелеть в этом кошмаре. Здесь был только он. И он хотел сделать королю так же больно, как сейчас было больно его глупому, все еще доброму сердцу. — Знаете, у некоторых людей, ваше высочество, при рождении выявляется удивительная болезнь. Есть корь, есть тиф, чума есть, но все они действуют наверняка, уничтожая тебя изнутри, а знаете ли вы, какая из этих хворей самая страшная? — улыбнулся солдат, сдерживая свою злость. — Болезнь причинения боли ближнему. Вы очень серьезно ей заражены, уничтожая всех вокруг и даже не понимая этого. — Ч-что ты несешь такое! — трусливо вскрикнула крыса. — Я твой король! Живо на колени! Я жду извинений! Я жду! — Только я извиняться не стану. Хосок обернулся к своей страже и начал что-то кричать, но время словно замерло, оставив в своем бесконечном молчании только двух королей и всего лишь одну корону. Ким начал кричать, приказывать, но никто не двигался, не шевелился и не подчинялся, никто больше не хотел терпеть это сумасшествие и никто не хотел видеть безумие на троне. Измученные и истощенные крестьяне, умершая от горя столица, горящие леса и деревни — вот он итог правления. Никто не собирался спасать его, а бывший принц точно это понимал. Но крыса не хотела это осознавать, ведь рассудок — глупая шутка, ведь в голове — нулище лунное, а после — опилки, дальше — пустота. — Все так устали от вас, — сказал Чонгук, позволяя себе тоже немного сойти с ума и снова поступить слишком поспешно, слишком глупо, — но я уложу вас спать, ваше величество. Ночью всегда сумасшествие душу совращает, не так ли? — Я сам… Слуги… Чон обвил чужое тело своим руками-змеями, своей улыбкой-петлей озарил темноту коридор и забрал эту непослушную душу в свой плен. Потому что он в первую очередь мститель, потому что сейчас он не мог не поступить так безрассудно, ибо несчастный и утомленный народ больше не мог страдать от гнета этого человека. Хосок шел глупо, держа в ладонях свое сердце, но за всем этим — обнаженное чувство страха. Сердце билось в надежде остановиться. И только небо смотрело со своим вековым безразличием, роняя слезы разве что на объятое сном тело Юнги. Все заканчивалось в этой точке. Слава глупому мальчику! Прощальная слава!