LI(f)E

— Н-не хочу я… Не х-хочу спать… — шептал глупый мальчик, чувствуя тяжелые толчки в свою спину. — М-мне не хочется засыпать… Немота округлилась на губах, в глазах часы песочные сыграли последнюю свою мессу, пересыпаясь из одного пространства в другое. Чонгук шел сзади, грубо толкая короля спину всякий раз, когда его голова грешная поворачивалась на него и со страхом отражала лик бывшего принца. Полководец больше не мог терпеть это, поэтому улыбался, улыбался так ярко и так страстно, словно уста его шмели растянули в медовой боли, в венах змеи заплясали — не было конца этой ненависти. А Хосок шагал, еле-еле переставляя ноги и пряча в длинных тканях свои дрожащие руки. Отчего-то сейчас эта безумная голова налилась свинцом, вспоминая каждое оброненное слово и каждый поцелуй его матери, каждое мерзкое прикосновение — язык заполнялся желчью, приходилось сплевывать свою память. Так они и шагали в обрамлении своей тоски, смотря друг на друга и не видя истины. Воину осточертело все это, поэтому он тут же толкнул монарха со всей силы, почти разбивая его кости вдребезги, однако мальчик только лишь свалился на мраморное изобилие, роняя корону и тут же боязливо глядя на своего полководца. Последнего это все лишь позабавило, и он по-красному рассмеялся, хватаясь за живот — так ему было весело. Присев на корточки и заглянув в янтарные глазки короля, солдат вдруг нахмурился, приближаясь в убедительном чувстве конца, но нанося удар лишь по сердцу. Руки сами развернулись взрывами, а лицо исказилось гримасой клоуна — Чонгук лишь вытянул свои тонкие губы, пугая несчастного ребенка со своим мерзким: «Бу». Из глаз бедного короля даже выступили тревожные слезки, тут же падая на пол и вызывая дикую истерику в горле — оно вдруг изогнулось, заходилось в немом крике. И руки юноши сами потянулись, в элегантном жесте предлагая свою грязную помощь, но Хосок лишь отмахнулся, поднимаясь на ноги и тут же снова падая от страха прямо на колени перед этой облаченной в шкуру волка угрозой. Чон хищно облизнул губы, поднимая своего верного врага и тут же заталкивая его в хоромы, успевшие превратиться в полный хаос за время отсутствия первого: разбитые зеркала и разбросанные перины, порванные и исписанные чернилами все с теми же словами. «Предатель» — клеймо этой комнаты. Только вот ребенок внутри этого огромного королевства не мог поверить в реальность настоящих событий, все оборачиваясь на своего стражника снова и снова, словно вымаливая у него прощение за эту безразличность во взгляде и за все эти истерики, за довольное лицо и игры с крестьянскими душами. — Ваши игрушки все разбросаны, — вдруг отозвался бывший принц, поднимая с пола одного из поломанных солдатиков, — их сделал ваш отец, верно? — Сделал… Мин Юнги по просьбе отца, — прошептал король, замирая от страха и боясь повернуться спиной к этому волку, — когда мне было десять зим. — Хорошие у вас игрушки, ваше высочество, видно, что с любовью сделаны, — улыбнулся Чонгук, осторожно укладывая солдатика на постель. Хосок присел на перины и тяжело вздохнул, не зная, что ему теперь делать и можно ли так просто падать в объятия сна, но сердце бешено колотилось, чувствуя, как все внутри сжимается, распадается и валится вниз, куда-то на самое дно океана, где уже никто и никогда его не оставит. В руках солдата не было оружия, но даже такой глупый ребенок, как нынешний монарх, знал, что самое ужасающее на этой земле — человеческий разум, этакая непредсказуемая фальшивка на рубеже миров. Мальчишка взял свою игрушку в руки, снова и снова упираясь в выведенные на китайском иероглифы и не понимая, как он оказался в этой точке времени, как он вдруг оказался таким жалким и беспомощным, когда еще недавно ему воспевали почести. Незримый конец замирал в блаженстве тоски, заставляя ручки трястись от страха. Ким Хосок — ребенок, сумасшедший ребенок, оного вывернули наизнанку, заставляя быть тем, кем быть ему было попросту не дано. И Чон понимал это, но сейчас, когда в его рассудке остался лишь этот невыносимый вопль, он мог только смотреть на догорающий страх в чужих глазницах. — Ваша матушка, говорят, обладала красотой зимы и янтарными глазами осени, — вновь начал солдат, подходя к окну и глядя на дым вдалеке, — я видел полотно Намджуна, посвященное королеве Ким. Самая нежная его работа, на мой взгляд. — Моя мать никогда меня не любила, — еле-еле слышно прохрипела крыса, — говорила, что я безумен. И не любила. Никто меня не любил. И отец тоже меня ненавидел, но я молчал об этом. Все обожали моего брата, красивого, высокого, статного и талантливого. Настоящее божество. А мне только эти солдатики и достались. Чонгук улыбнулся, глядя на подрагивающие плечи монарха и уже открывая уста, чтобы вновь резануть по несчастному телу острым лезвием слов, но глупый правитель вдруг сам начал плакать, роняя тяжелые слезы на свои колени и на это безмятежное личико игрушки, за слезами — стыд, за ним — крик. Хосок вдруг сорвался с места, вылетая из своих покоев и тут же уносясь в сад, чувствуя, как его босые ноги начинают гореть. Одежды спадали и путались, тянулись по земле и пачкались, а его бессовестный мучитель все шел и шел, медленно, плавно, для него будто бы не существовало времени. И сейчас юноше действительно было наплевать на неумолимый ход стрелок, ибо в его сознании давно уже доброта повесилась. Осталась лишь жалость. Полководцу действительно было жаль этого мальчишку, не способного оправдать чужие ожидания, ведь, вероятно, это хуже всего — умереть в позоре от собственной глупости. Да покончи он сейчас с собой, его смерть казалась бы хоть на толику благороднее. И Чон сожалел, что именно ему выпала такая доля — уничтожить идиота в неравной схватке, но судьба — беспощадная тварь. Выбора не было. Король все бежал и бежал, то падая в океан умерших листьев, то роняя тело под небом, молясь всем, кого только знал, молясь о том, чтобы ему подарили еще немного жизни, но вдруг что-то щелкнуло в глупой головушке, щелкнуло и замерло — тело застыло, не решаясь двигаться дальше, а глупый смех разорвал все артерии. Хосок прижал своего солдатика еще сильнее к груди, падая и начиная рыдать, пачкая свое лицо грязью и умываясь в этом соленом кипятке. Бывший принц настиг его быстро, не скрываясь и не пытаясь вновь разыграть эту глупую сценку для детского праздника. Он слишком сильно устал. — Я не хочу засыпать… Я-я не хочу… — пищал мальчишка, откидывая корону в сторону и пытаясь закрыть голову руками. В этот момент совесть и какое-то глупое отчаяние зародилось в растрепанном сердце солдата. Этот ребенок смотрелся настолько жалко и настолько беспомощно, что рука не поднималась отрубить ему голову, не поднималась и не хотела, дрожа от накала этой ночи и жара на челе. Чонгук был обязан сделать это, но крик Хосока так и застыл в воздухе, порождая все новые и новые вопли. Никто не собирался его защищать, никто бы не бросился под лезвие, подставляя свою голову — здесь их отличие. Бывший принц никогда не был одинок в своей мечте, даже если он и не знал обо всех своих союзниках, но этот глупый мальчика — другое дело. Никому его не было жаль. Одиночество так и покрыло мхом бездушное тело, извивающееся от страха под воем этой луны и вереницей звезд, протянувшихся по небу кровавыми шрамами. Король прижимал солдатика все крепче и крепче, словно тот смог бы спасти его от стоящего над ним дьявола, но стоило только младшему поднять глаза и отразиться в чужих, как дикая, почти безумная улыбка коснулась его побелевших губ. — Не нужно, я не хочу спать, — стирая слезы, рассмеялся правитель, опуская округленные от сумасшествия глазки. — Сомкните вежды, — тихо прошептал Чонгук, выдыхая раскаленный воздух и чувствуя себя самым настоящим преступником. — Я не хочу засыпать, — повторил он еще громче, неожиданно поднимаясь на ноги и подходя к солдату, — хватит мне приказывать, здесь я закон! Здесь только я могу это делать! Юноша снова выдохнул всю свою разболевшуюся доброту, выплюнул эту гниль и своей горячей рукой накрыл это детское личико, тут же доставая из-за пазухи кинжал своего отца и нанося им точный удар по горлу. Мальчишка отскочил в сторону, хватаясь за шею и пытаясь сдержать эту реку крови, но последняя так и стремилась вырваться из ненавистного тела, проклиная каждую клеточку за возможность дышать и множиться. Король умирал бесславно и глупо, так, как и заслужил — среди грязи, с игрушкой, под безразличным небом. И никто ему не пел, а все стражники, увидевшие это, лишь отвернулись, не желая мысли свои направлять в этот омут, роняя их на самое дно. Теперь закон исчез, границы были стерты. А любые границы — глупая условность для всякого, не имевшего свое имя. Хосок еще пару секунд метался из стороны в сторону, но после тело его безропотно свалилось в осеннее золото, в глазах так и застыло это одиночество, на шее — итог безумия. Чонгук молча поднял корону, но не посмел ее надевать, лишь крепко сжал в своей руке, хватая мертвое тело бывшего короля за волосы и волоча его за собой, словно он не принц бывший, а самый настоящий крестьянин, вечно служивший на купеческие фракции и таскавший по земле их наполненные богатством корабли. Только внутри этого мальчишки ничего уже и не было, ценность исчезла вместе с жизнью, теперь он — никому не нужный прах, одиноко рассеянный в памяти народа. — Ты и в летописи не вошел, — прошептал Чон, глядя на кровавый след за собой, — глупый ребенок. Лицо — камень, уста — чайки, морем внутри разливалась гниль. Он исполнил свою мечту, но почему-то сейчас чувствовал лишь эту оголенную печаль, ведь нет ничего позорнее, чем сражаться с тем, кто никогда не равнялся с тобой в силе, кто и битвы то никогда не видел. Юноша получил эту власть не в бою, а в бессовестном акте насилия, уничтожив сумасшедшего одинокого мальчика. Разве такой должна быть победа? Собравшись с духом и выхватив меч у одного из безразличных стражников, Чон отрубил голову несчастному, отбрасывая в сторону тело и унося в тронный зал свое подтверждение убийства. Вознеся такое холодное отчаяние над забальзамированным ликом своего отца, служившего здесь в качестве главного украшения, принц улыбнулся, падая на колени и позволяя, наконец, и себе сломаться. Он так безумно устал. Он так устал ненавидеть и быть гонимым, он так устал предавать и бросать кого-то, чтобы дойти до этого места. И он должен быть сейчас быть счастливым, но корона так и повисла в руке, не решаясь взобраться на голову и осветить чело своим изумрудным блеском. Месть — худший выбор, оный только может совершить кто-то, ведь после нее наступает абсолютная тоска. Одна только пустота и обнаженные клыки дьявола, смотрящего в самую душу. Чонгук приземлился на трон, откидывая голову назад и прикрывая утомленные вежды: теперь о нем точно будут петь песни. Теперь о нем воспоют поэты. И все они — чернь эта людская — будут устремлять взор в его предательство против себя же самого. Как бы силен ни был этот воин, доброта его все же была сильнее, посему сейчас совесть так и душила несчастное горло, выжигая самые страшные слова и даря взамен лишь немоту. Юноша вновь посмотрел на лик своего отца, улыбаясь ему и надеясь, что где-то там, где-то на небесах, он сладко уснул, убедившись, что его разрушители были повержены его же кровью. Схватившись за собственное оледеневшее чело, юный полководец начал стучать по нему, выбивая оттуда все гнилые мысли, навязанные его добродушной натурой, только они никуда не собирались уходить. Они сковали тело и подарили ему сотню ножей в спину — восемь жал и золотой кинжал в одной комнате. Прошипев и оставив свой звериный вой в пустоте, Чон тут же поднялся и схватил истекающее кровью обезглавленное тело, ненавидя себя всем сердцем за эту слабость. Стражники продолжали внимательно следить за полководцем, но ни писка, ни крика, ни даже шепота из уст их не вылетело — одно лишь человеческое незнание, забальзамированное осенним холодным дождем. Словно примерзшие к своим местам, они стояли в ночи ледяными глыбами, замечая лишь беспокойным сердцем, как заснеженное, занесенное бурей время остановилось, чтобы позволить Чонгуку сделать все так, как того требовала его совесть, сделать все по правилам. Юноша собрал все игрушки этого ребенка и отнес их в сад, где его уже ждала небольшая ямка, куда он и поместил тело одинокого мальчика, потерявшего свою корону раз и навсегда. Еще недавно в этих огромных глазках горел огонек страха, теперь лишь колокол отстукивал его безумный ход. Пусть все это было и неправильно, пусть это и была глупость воспаленного разума, но так все же хотела душа бывшего принца, ведь он все еще глупо верил, что каждая жизнь важна. Он ненавидел Ким Хосока всем сердцем, он желал ему смерти с того самого первого дня падения своего королевства, но это ребенок. Детей убивать всегда страшно. Засыпав свое удушье землей и накрыв ее самыми красивыми листьями, воин вновь отправился во дворец, где его дожидался этот зверь, запечатанный в клетке короны. — Отец, я сделал это, — наконец, позволил себе улыбнуться он, — я сделал это… Рассветными пятнами пестрило небо, солнце наивно ревело в сторонке, роняя свою печаль на землю и расплываясь от горечи, но в каждом крике — капелька смеха, в каждом облаке – усмешка. Полководец собрался с мыслями и, не смотря на это огромное небо, лично вышел на улицу, неся корону в своих руках и сжимая изумруды длинными пальцами. Столица только-только просыпалась от вечного голода, а изможденные ремесленники так и носились по одичалым улицам, не чувствуя своих ног. Чонгук шел сквозь эту толпу, не замечая ни пристальных взглядов, ни утомленного крика земли под своими подошвами. Внутри — поедающая себя пустота, но на лице — гордость и сила. Люди с замиранием сердца смотрели на это шагающее смольное одиночество, порождая все больше и больше шепота. Вскоре весь он сложился в одну огромную змеиную песню, обнажая клыки уставшего от реформ люда. Чон встал в самом центре площади, поднимая корону и выкрикивая свое имя, начал бить в сигнальный колокол — звон разбежался во все четыре стороны, разносясь между домами и залезая в тревожный сон каждого, кто посмел так долго оставаться в объятиях иллюзорного мира. Разбуженные и почти недовольные, люди сбегались на зов, но, войдя в раж этой змеиной реальности, тут же теряли все свои эмоции, словно замирая между часовыми стрелками. Сердце вновь забилось точно в такт плачу глупого солнца, но отступить он уже не мог, посему бывший принц лишь терпеливо дожидался, когда внимание всех будет уделено только ему одному, как бы эгоистично это ни было. И когда солнце озарило его в своей октябрьской прохладе, Чонгук вознес над своей головой корону, громко скандируя: — Я сын короля Чон, наследник бывшего королевства, павшего в нечестном бою с землями Ким! Я тот, кто копил в себе злобу и обиду, и тот, кто все потерял! Рожденный под знаком звезды, я жил крестьянским бытом и крестьянскими обычаями, занимая свой час помощи больным! Пусть и имя мне присвоили королевское, я был лишен всего, был оставлен в одиночестве со своим страхами! Поэтому я знаю, как же тяжело вам жилось. Я знаю тяжесть рук после долгой работы в поле и знаю холод чела мертвеца, утомившегося до смерти! Я знаю плач божницы и печальную песню цикад! Обезумев, кто-то рассмеялся, глядя на широкоплечего воина и дивясь его воистину небесной красоте: большие глаза в хороводе ресниц, золотая кожа и сила во всех движениях. За смехом пришли вопросы, но и они отпали, когда ветер вдруг разбушевался, вознося стога за спиной юноши, словно раскрывая его крылья. Орлиным взором он окинул свой люд, тут же поднимая голову и низко кланяясь каждому, но и этого ему показалось недостаточным — он опустился на колени, продолжая свою речь: — Имя мне Чон Чонгук, но не я могу объявить себя вашим королем, ибо вы меня не знаете. Я могу лишь попросить у вас на это разрешения, дорогие люди, ибо прослыть эгоистом я не хочу. Я хочу честности и справедливости, оную вам не подарят ни чиновники, отъевшиеся в своих домах до полного обращения в животную шкуру, ни семья Ким, уничтожившая сама себя своим нарциссизмом. Я склоняю перед вами голову и обещаю, что изменю все в лучшую сторону, но ежели все это не для вас, я оставлю корону здесь и вставлю нож в свой желудок сразу же. И наступило молчание, страшное, липкое, холодное и вязкое. Чон точно начал тонуть в обнаженном страхе, но кто-то вдруг закричал его имя, начиная громко скандировать его и хлопать в ладоши. После крик начал разрастаться, а сердце, казалось, остановилось и вовсе. Люди кричали, срывая голоса, кричали свое твердое «Чон Чонгук», приближая глупое небо к земле и сивая их в страстном поцелуе. Люди со слезами на глазах потянулись к своему новому королю, поднимая его с колен и оставляя следы от жарких губ на своих руках, ибо каждый здесь почему-то верил: теперь они свободны от гнета ребенка. Теперь они смогут снова жить счастливо в своем маленьком мирке, занимаясь своими маленькими делами и проживая свою маленькую жизнь. Маленькую в сравнении с тем огромным рывком, совершить который довелось этому юноше, сейчас вдруг замершем и оробевшем от этого счастья. Чон надел на себя корону, такую долгожданную и бесценную, слушая, как люд возносит его имя даже выше облаков и глубже дна океана, а глупый мальчик спал вечным сном под землей, так и не узнав, что существует в этом мире что-то кроме одиночества и печали. Он спал, погребенный на дне этой ямы, в окружении своих игрушек, спал и никто по нему не плакал. Никому он не был нужен. И только имя нового короля разлеталось по миру, оставляя после себя тепло даже в это холодное утро.

***

— Эту картину я назову твоим именем, — прошептал Намджун, нанося последний штрих, — и последующие тоже. — Тогда на всех своих я буду рисовать вас, — улыбнулся принц, начиная выводить лисьи глазки на холсте, — пусть память о нас будет вечна хотя бы здесь. — Почему ты говоришь так печально? — спросил он. — И что это на твоем… — Мой брат, король Ким, если быть точным. Таким, каким я его помню — измученный своим безумием и одиночеством. Иногда он просыпался, спрашивая у меня, кто он, но… Знаете… Я тоже не знал ответа на этот вопрос, поэтому лишь отворачивался. Матушка говорила, что он недостоин любви, посему я его никогда и не любил… Но… Может, мне стоило хоть раз проявить о нем заботу?.. — Твой выбор уже был совершен, верно? — мужчина нежно погладил его по щеке. — Не жалей о прошлом, ведь в нем никогда не будет настоящего тебя. Ночь окружила их своей вольготной тишиной, позволяя им так ласково и так нежно шептаться. Укутанные в теплые одежды, они жались один к одному, как замерзшие воробьи, жались и не могли надышаться этим жаром тела ближнего. И они сгорали от дыхания друг друга, а стоило одному из них коснуться чужой озябшей кожи своими устами — они оба вдруг истлевали спичкой, даря эту неосязаемую печаль всему миру. Они почему-то знали, что здесь их никто не тронет, знали что все у них будет хорошо, однако не хватало воздуха и слов, чтобы описать это безмерное счастье — быть рядом. Пусть все в храме и думали, что Сокджин уехал, а Намджун забылся о нем вовеки, пусть злые языки шептали самые нехорошие и самые скверные вещи, однако сейчас, прижимаясь плечами друг к другу, они чувствовали, как в них плещется сладостный океан надежды. Любовь — удивительное чувство, попадающее под любую дефиницию и одновременно с этим не имеющее никакого синонима, ведь любовь — многоликий Шиву, тысячное обличье демона и ангельская песня, слитый в один большой чан с вином и оставленный томиться еще на сотню лет. Их любовь — маленькие синицы в изобилии шелка и маленькое, почти незримое одиночество, спрятанное под черной вуалью. Любовь Мин Юнги — вечное мертвое море, но и этого ему хватало. Юноше было лишь в радость видеть, как за его далекими пустынями возвышались башни чужого счастья, пока сам он здесь умирал от жажды и голода. В этой истоме витязь и не чувствовал своей столетней печали. Все было хорошо. Сейчас Мин сидел на ветке дерева, натянув тетиву и ясно глядя на всю территорию вокруг возлюбленных, пытаясь уберечь их покой даже от шороха диких животных, ведь в сердце мужчины он все еще видел страх. А сами возлюбленные не замечали ни дикого крика, расцветшего по всему миру от страшной вести о столичном безумии, ни этого текущего в облаках времени — ничего. Сокджин обернулся к своему учителю и вдруг, словно влекомый чужим одиночеством, осторожно взял его руку в свою, начиная нежно целовать эти длинные пальцы и улыбаться, улыбаться так ярко и так красиво, что сердце замерло даже у этой бессовестной осени и ветры замерли, не решаясь сейчас нарушить эту хрустальную связь, протянувшуюся между их глазами. Отражаясь друг в друге, они тонули, задыхаясь в жаре поцелуев. Юноша обнял мужчину за шею, отбрасывая и кисти, и краски — все, что могло бы сейчас нарушить их спокойствие, только Намджун не хотел заходить дальше, посему лишь нежно улыбнулся и прижал ученика к себе так крепко, чтобы тот больше не мог двигаться. — Глупый, тебе не нужно лишаться невинности, чтобы остаться со мной, — ласково прошептал монах, закрывая глаза и вдыхая сладкий запах, — тебе ничего не нужно. В любви важно умение молчать. — Я молчал слишком долго, чтобы сейчас безмолвно любить, — попытался вырваться принц, но тут же сдался и замер, погружаясь в эту спокойную тишину. Юнги мельком взглянул на эту сцену, улыбаясь такой робкой глупости, но вдруг тут же нахмурился, превращая себя обратно в безжизненную статую без эмоций и мыслей. У монстра была лишь одна задача — защищать этого человека во что бы то ни стало, поэтому и сейчас он будет убережен даже от зловещего дождя. Уже знакомая маленькая тень мелькнула в кустах, но сначала воин не придал этому значения, забываясь и следя за территорией дальше. Только вот Бао, вновь вернувшийся из своей деревни, вовсе не хотел, чтобы сейчас его вновь остановили, посему скрылся и попытался пройти незаметно, чем и привлек внимание бывшего полководца. Последний быстро, словно белочка, съехал по кроне дерева вниз, расцарапав свои же руки и устремляя взгляд на пробирающегося сквозь заросли осоки мальчишку. — Отчего же опять ты за свое, — прошептал Мин, хватая его за одежды и уводя обратно в чащобу, чтобы возлюбленные не услышали ни слова из их разговора. Маленький Иуда тут же закричал, но крик его был сожран изрезанными руками воина, после вопль превратился в насмешливое молчание и резко перерос в тихий злобный смех. Этот ребёнок был настолько рассмешен чем-то, что от своего же безумного хохота начал кататься по земле, цепляясь за уже умершие травы и не зная, как ему теперь остановиться — ужасы вылетали из уст, даря при этом нескончаемую боль в желудке. Юнги лишь тяжело вздохнул, присаживаясь на колени и приставляя нож к горлу глупого ребенка, не способного взять на себя ответственность за свои же действия. И, стоило только младшему коснуться своим взглядом чужого омута, как смех тут же пополз обратно в легкие, взрываясь там и отмирая маками увядшими. — Эй, он же принц, верно? А знаешь ли ты, что случилось? — вдруг закричал юноша, не боясь уже ни лезвий, ни этого человека, за все это время превратившегося в настоящего бледного призрака от несоизмеримой доброты. — Я убью его, а потом и тебя, и этого тупого Намджуна! Всех убью! — С чего такая смелость для плаксы? — строго спросил юноша, вдавливая лезвие в кожу. — Неужели украл у кого алкоголь и напился впервые? — О, я опьянен новыми вестями и только! А ежели хочешь убить — вперед! Меня ничего не ждет! Я уже сказал всем вокруг, что здесь живет принц! — Какие вести? — Король умер! — он вновь засмеялся. — Умер! Больше его нет! И новый король Чон Чонгук теперь всех вас уничтожит! — А что если Сокджин не принц? — Да как же не принц, я видел его фамильную потерянную брошь. Слишком много совпадений! Смех — прощальная месса, вихрем сотни голосом пронеслись над ними, оголяя лезвие и неприкрытую жестокость. Ненавидя себя еще больше, юноша тут же полоснул своим ножиком по горлу этого ребенка, выжидая, когда тело перестанет уничтожать изнутри агония, а сердце, наконец, остановится. Сейчас у воина не было выбора, не было и не могло быть: он никого не мог пожалеть. Кровь весенним ручьем выбилась из чужой артерии и полетела сразу же на лицо Юнги, озаряя его горящий глаз. Сглотнув тяжелый ком и выпустив раскаленное облако, витязь крепко сжал свои стрелы, почти ломая их голыми руками. Теперь имя ему — убийца, у него не будет прощения. Не прельщали ему ни крики, ни холод — все блекло рядом с улыбкой его драгоценного принца, посему он тут же натянул на себя шкуру этого отвратительного монстра и поплелся в деревню, роняя по дороге свое разбитое сердце. А влюбленные так и лежали вместе, молча рисуя друг друга и рассказывая сказки, ведь они точно знали, что живут под защитой такого огромного неба и таких ярких звезд. Они точно знали, что в их жизни не может быть и не будет ничего несчастного и страшного, когда лики их под протекцией самого страшного из чудовищ. Намджун целовал сладкие губы и не мог от них оторваться, целовал и тут же сжимал мальчишку в объятиях, а последний звонко смеялся в своей невинной искренности, смеялся до слез, чувствуя, как одиночество в его сердце увядает, покрывается мхом и зарастает в одно огромное счастье — кто знает, может, это Мин Юнги отдал ему свое печальное сердце на хранение. Мужчина сладостным чадом напивался и тут же превращал все свои картины в одно полотно, сложив оное – и любой бы увидел портрет одного единственного и неповторимого в своем изяществе. Монах смотрел на эту нежную улыбку с радостью, но эти влюбленные не знали, что сейчас стоит за их счастьем. Не знали, что кто-то, словно сосуд, впитывает чужую кровь и чужие крики, но, как и всякая посуда, имеет свои границы. Внутри монстра хоть и был, казалось, вход в бесконечность, и у него был свой предел. Придя в деревню, юноша осмотрел каждый дом уставшим взглядом и сжал в руках охотничий ножик, закрывая глаз и словно отключая все свои чувства, оставив их на хранении в болоте. Не в первый раз ему убивать невинных, но сейчас он ненавидел себя больше всего, сейчас он хотел уничтожить себя, чтобы такие чудища никогда-никогда не рождались больше. Он не достоин ни любви, ни заботы, ни ненависти. Имя ему — пустота, а пустота страшнее всего, пустота — самое худшее наказание времени. Руки сами сложились в крест, распятие пришло после. Как Намджун касался сладких губ, так острое лезвие касалось детской шеи. И как руки влюбленных сплетались, так и проливалась людская кровь. Первые дома оказались самыми сложными — юноша все никак не мог успокоить свое плачущее сердце, убивая одного за другим. В первых хатах — одни лишь дети да женщины, не успевшие даже очнуться от сладкого сна. И крик еще не стоял в ушах, но уже был ужас, расползающийся по всей деревне и по всему лесу, заполняющий каждый уголок своими кровавыми реками. Юнги залетал в дома тихо, но быстро, убивая каждого беззащитного, а если кто и пытался уберечь себя – тут же удар в самое сердце. Монстр умывался кровью снова и снова. И не было спасения. Вскоре раздался крик, а кто-то в ужасе стал убегать из своих домов, но каждый такой беглец был тут же перехвачен ударом стрелы прямо в голову.И чем больше они кричали, тем страшнее становилось Юнги, тем больше он себя ненавидел. Под его ногами осталась лишь последняя семья с новорожденными близнецами, но и их юноша просто не мог пожалеть — никого нельзя было. И он вознес над ними свой нож, отводя взгляд и уничтожая только-только появившуюся жизнь. Это был его собственный конец. После крика наступила тишина, страшная и липкая, лопнувшая внутри гнойником и покатившаяся по стенкам разума. Еле-еле дыша, воин рухнул на землю, объятую кровью и трупами, рухнул и зарыдал в голос, надеясь лишь, что это небо сейчас упадет прямо на него, надеясь, что все в нем сейчас, наконец, разрушится, ибо такое мучение — больше, чем он может выдержать, больше каждой той смерти, что застыла на рука, больше всякого материнского взгляда и больше этой ненависти. Чудовище рыдало в голос, прерывая эту тишину и слушая дикий лай псов, оставшихся без своих хозяев. Даже эта луна ненавидела Мин Юнги, но никто бы не смог делать это больше, чем это делал Сокджин — тот, ради которого и был устроен этот кровавый вальс. — Простите, — прошептал Юнги из последних сил, вырывая волосы на своем голове и стуча со всей силы по черепу в явной надежде разбить его, — простите меня… — Я так люблю тебя, — прошептал вдалеке принц, целуя чужие губы, — как никого никогда бы не полюбил. Ты мое солнце и моя защита, я вверяю тебе свою жизнь. И болей мне ничего не нужно. — И я люблю тебя, — прошептал мужчина, утопая в сладкой иллюзии. А после — отчаянный вопль монстра с разорванным в клочья сердцем. После — одинокие слезы.

***

Встревоженный чем-то, новый король проснулся и тут же выбежал на улицу, словно чувствуя, как что-то неведомое и незримое приближается, тянется к нему первым снегом, сливая между собой стрелки часов и унося пространство в новый дивный мир. В одних тонких одеждах, но с короной на голове — так Чонук и летел навстречу чем-то, чего сам еще не знал и понять не мог. Стража, тут же принявшая новое правление и быстро переобувшаяся в новую веру, лишь утомленно наблюдала за этими метаниями, но воин не собирался останавливаться, тут же забираясь на свою верную лошадь и вылетая на тихие столичные улицы. Люди с упоением наблюдали за этим полетом, но сами не решались и слова вставить в безмолвное путешествие Чона. А последний, словно ветер морской, удалялся все дальше и дальше, вскоре за его спиной ничего и не осталось, но этот тревожный сон не давал покоя, не позволял несчастному сердцу запомнить хоть одну из звезд над своей головой. Душа рвалась туда, умирала где-то там, все так и множилось перед глазками, пока руки сами на потянули за поводья, останавливая животное. Тяжелое дыхание тут же пронзило воздух, разделяя его пополам и вырезая из неба одну огромную фальшь. Юноша остановился, когда заметил еле-еле идущую вдалеке лошадь с обгоревшей гривой. Все вдруг задрожало, и он на секунду перестал дышать, тут же спрыгнул на землю, срываясь с места и подбегая к этому чуду. Словно занесенный первым снегом, утомленный и почти неживой Чимин спал, намертво привязанный к своему верному скакуну. Сквозь его подрагивающие белоснежные ресницы проступала дикая боль и мучительный сон, но Чонгук вдруг почти закричал от счастья видеть эти милые черты вновь. Погладив несчастную лошадь, король тут же снял своего возлюбленного и рухнул с ним на землю, словно чувствуя всю эту тяжесть чужого одинокого странствия. Мальчишка еле заметно улыбнулся, прижимаясь к чужой груди и пряча свое заплаканное лицо в чужих одеждах, но правитель не мог позволить ему призрачно исчезнуть, скрыть это страданье и этот человеческий страх. — Ты пришел ко мне во снах, — прошептал Чон, тут же целуя обгоревшую макушку, — я знал, что ты не мог умереть, я знал и ждал тебя. Крестьянин приоткрыл свои большие алые глазки и протянул израненную руку к милому лицу своего нового короля, нежно улыбаясь и вновь начиная дрожать от неистовой боли во всем теле. Агония так и разрушала его, так и теплилась в сердце, но сейчас, когда звезды падали только для них двоих, все казалось легче и проще даже поцелуя смерти, оставленного на пухлых медовых устах. Чимин попытался что-то сказать, но тут же задрожал еще сильнее, начиная кашлять и выплевывать какие-то буквы, сложить в вечность которые сейчас не представлялось возможным. Посему Чонгук положил свой палец на его губы и тихонько, почти невесомо поцеловал в холодное чело, нашептывая на ушко: — Не нужно слов, мне и твое молчание любо, маленькая снежинка. Мальчишка вновь незримо улыбнулся, касаясь ледяными пальцами короны и вновь погружаясь в беспечный сон. Юноша осторожно прижал его к себе, согревая своим дыханием и вслушиваясь в пение жаворонка в груди, после — сказка, сплетенная из этой милой доброты нового правителя. Чон рассказывал ее на ночь этому смелому и слегка безумному ребенку, точно зная, что теперь они оба будут счастливы, как никогда бы ни были до этого. Теперь, когда единственный закон здесь он, а единственная красота — Чимин, им нечего терять. — Спи, а я уберегу твой сон от всего ужасного, — вновь прошептал король, унося свое маленькое снежное чудо во дворец. Звезды свалились с неба и ранили землю, оголяя ее спрятанные тайны и разрывая все нарциссы. Коронованная и беспечная планета вдруг вернулась в райские хоромы, теряя всю свою сущность и созидая свое же падение. Чонгук поклялся отныне вечно быть счастливым и подарить это счастье другим, но обезумевшая от горя луна шла за ним тенью и молилась на его имя, мечтая лишь о том, чтобы эти алые глазки больше никогда не отражались в черных омутах. Но судьба зла, а истина и ложь едины. Ужас разрастался все дальше, теряясь в сказке нового правителя и взрываясь внутри этого маленького мира. — Я люблю вас, — прошептал Чимин, осязая конец.