LI(f)E

В такое время улыбаться мог лишь мертвый: им уже не бывает больно. Сотни одичавших теней шли по миру, разрезая его пополам и дивясь этому странному чувству тоски. Юнги ничего больше не чувствовал, лишь тянул свое существование к бездне, не страшась ни смерти, ни неба, ни даже этих отточенных черных глазок. Вопль уже давно червем дождевым вылез из ушей, оставил после себя глухоту, язык умер под тяжестью копыт, а уставшие, утомленные от такой долгой дороги ноги так и стремились вырваться из тела и убежать на свободу. Но кандалы нежно сковывали всю боль, не давая ей спокойно множиться в организме. Однако юноша уже ничего не чувствовал. Абсолютно ничего. Он лишь смотрел на несчастный снег, одиноко падающий на такую жаркую землю, еще объятую пеплом войны. Он смотрел на раскрасневшееся небо, сливаясь с этой неожиданной метелью и вдруг ухмыляясь, как настоящий мертвец. — Думаешь, он счастлив там? — спросил воин идущего сзади Намджуна. — На десятой зиме он пожелал себе карету из облаков. Может быть, там он обрел ее. — Может быть, там он нарисует нам новый мир, — лишь прошептал мужчина, разглядывая этот неожиданно мечтательный взгляд и не понимая, как можно любить настолько сильно и так безответно, — может быть, там он нарисует и тебя рядом с собой. Ты достоин этой любви больше, чем я. — Нет, это неправда, — он вновь улыбнулся, опуская взгляд, — таких, как я, никто когда не полюбит. Вышедшая из стихов печаль заполняла легкие, но они были обязаны волочиться дальше, тянуть всю свою память и тешиться ей. Почти обнаженные и израненные, утомленные жаром своих тел, пленники поднимались вверх по склону, теряясь в своих же душах. Юный витязь на секунду закрыл глаза, представляя огромное маковое поле, а на нем — его принц, ждет его и обнимает. Сейчас, когда терять уже было нечего, он, наконец, разрешил себе помечтать, разрешил потомить свое несчастное сердце в этой сладкой истоме, чтобы разбиться, чтобы сломаться и раскрошиться прямо здесь, где холодное небо запечатлело его стремительный уход в никуда. Босые, истертые в кровь ноги оставляли после себя алые следы, сложенные на снегу в самое кроткое признание. Монстр не решался разрушить свою единственную мечту, не решался открыть глаза и просто следовал за ветром, чувствуя, как тяжелые кандалы тянут его назад. На том маковом поле, видно созданном из крови всех убитых когда-либо его руками, Мин бежал к своему возлюбленному, попадая в его теплые руки и тут же растворяясь в этой сладости. Он никогда ни о чем не просил, но всегда мечтал об этом прикосновении, ведь чудищу навсегда закрыты тепло и ласка. Смешно, но Юнги никогда не думал, что кто-то вообще может быть рядом с ним: он бы уничтожил его. Как и уничтожил свою единственную любовь. Тревога тут же заполнила горло — юноше пришлось выплюнуть свою мечту и похоронить ее под своим первородным грехом. Верно: он не достоин любви. Верно: он не может даже мечтать о счастье. Посему улыбка тут же свалилась с лица и вытекла наружу, падая в грязный после конницы снег. Намджун не упустил этот молчаливый излом, но ничего не сказал: у него было свое горе. Мужчина тоже тосковал по всему тому огромному миру, что навсегда потерял из-за собственной ошибки, но жалеть он больше ни о чем не хотел. Не хотел сожалеть о своей любви, ведь тогда весь труд этого одноглазого воина обесценился бы. Хотя бы сейчас художник хотел быть с собой абсолютно честным. Уже не было причин лгать: спасения не будет. А король впереди своего войска вдруг захотел прямо сейчас отпустить этих двоих, извинившись за эту глупость. Он хотел прямо сейчас усадить их на коней и позволить жить дальше, но это огромное красное небо, словно марионетка, крутило разумом и душой Чонгука, не позволяя поступить благородно. Корона на голове жала, она заточила всю доброту в уста своих грязных слов о чести и гордости. Так они все и поднимались к одичалой столице, встревоженные своим поражением и уничтоженные в своей любви. У монарха была причина, чтобы сражаться, но не было никакой причины, чтобы убивать этих двоих. Обернувшись назад, он уже хотел развернуться и отдать свой приказ, но солдаты вдруг запели, заглушая всякое немое слово правителя. Король отвернулся, проглотив всю свою доброту и вдруг засияв алым среди заснеженного мира. Выжженным пятном конница двигалась дальше, приближаясь к столице и постепенно теряя своих солдат — они без страха сворачивали к родным деревням и прощаясь со свитой и со своей драгоценной надеждой. Только Чонгук все равно чувствовал несущуюся за ним злобу и смерть. Словно в обезумевшем поцелуе они сплетались друг с другом, выплескивая на людей свою зараженную кровь. И стоило только столице показаться вдалеке, как вся эта желчь разом полилась с неба, заполняя заснеженные долины и словно раздевая их вновь — глупая шутка небес. Люди встречали оставшихся солдат с криками и овациями, а там, в самом дворце, своего короля уже ждало маленькое чудо с прекрасными оголенными плечиками, еще не зацелованное сотни раз солнышко с такими прекрасными алыми глазками. Но сейчас губы от воспоминаний об этом сладком теле горели, а сердце почему-то отстукивало странный тревожный ритм, словно от счастья того не осталось ни малейшей крупицы. Пленники же шли молча, каждый в своих думах, каждый в своем несчастье. У божницы потухла свеча. Громыхание людского презрения с болью сдавливало их горло, но даже сейчас, когда по камням города тащился этот длинный кровавый след, все они смотрели на Юнги, как смотрят на монстра. Все они мечтали прямо сейчас выпотрошить его тело и пустить его на мясо, ведь каждый здесь знал этого полководца и каждый здесь пострадал от его огромной любви к этому миру. Не было добрее человека на этой земле. И не было никого, кого бы ненавидели в такой же степени. Глупый мученик с вдруг вновь прорезавшейся улыбкой на бледном, изрезанном войнами лице. Люди быстро позабыли, кто сражался за их счастье, обличая в самом настоящем защитнике своего предателя и даже закидывая его камнями — ни слова чудище не проронило. И ни на секунду не изменило свое мнение о своем народе. Камни летели ему прямо в лицо, а один из них даже попал в больной глаз, вырывая из чужого тела кровавые слезы. Монстр продолжал смотреть только вперед, ожидая своей участи и молясь подарить себе сладкий чад смерти — пусть он в нем задохнется. Стоило им дойти до дворца, доселе такого родного и теплого, где прошло все детство и отрочество витязя, как пленников тут же бросили в тюрьму: король не хотел сейчас решать их судьбу, ведь сердце болезненно кровоточило от этой жуткой тоски в глазах Юнги. А Намджун, словно впавший в транс, начал молиться. Но не за себя, даже не за всех умерших, не за своего возлюбленного (мужчина знал, что он счастлив и невинен), а за этого воина, имя которого, казалось, проклял кто-то. Монах никак не мог разглядеть в нем этого монстра. Так они и ожидали своей казни — без страха, слез и крика. Незачем кричать, когда ничего и не осталось. А король, еле-еле притащивший свое тело, рухнул на свое ложе, закрывая лицо руками и выгоняя прислугу: никто не должен видеть его отчаяние. Мгновения молчания — сердце затрепетало, разбилось. Одиночество задушило его, парализуя все тело и покрывая его тонким слоем пламени. На спасение разгорающегося сибирского пожара пришли эти ледяные пальцы, осторожно коснувшиеся расплавленной кожи. Своим холодным дыханием мальчишка тут же потушил эту страшную тоску внутри короля, но кое-что было все же не в его силах. Чонгук отвернулся, прося возлюбленного оставить его на какое-то время и посидеть в заснеженном саду, но Чимин никуда не ушел, лишь осторожно придвинулся ближе к несчастному и начал ласкать его своими нежными прикосновениями, заставляя это утомленное и скованное чем-то тело, наконец, немного расслабиться. — Почему быть человеком так трудно? — прошептал юноша, прикрывая усталые вежды. — Потому что от выбора человека зависит слишком многое, — пролепетал сориккун, укладываясь рядом и заглядывая бывшему принцу через плечо, — но разве красота этого мира и все эти возможности не стоят того? — Но можно ли желать всего этого после совершенных тобой поступков? — У каждого своя вера, а в твоих деяниях я не вижу ничего страшного. Чон тут же перевернулся на другой бок, оказываясь лицом к лицу со своей неизбежностью, но не отражаясь в этих алых глазках. Чимин смотрел сквозь него, но и это прельщало тревожному сердцу, и это радовало его, сладило — улыбка разгорелась на устах, но тут же потухла. Этот мальчишка был близко, но так далеко — его не коснуться, не догнать. Юноша осторожно протянул к своей любви руку, но не решился опустить ее на эти медовые губы, вновь отворачиваясь и не позволяя себе греться от этого айсберга. В теле Чимина навечно поселилась зима, в его пальцах — льдинки, в глазках — миллиарды волчьих слез. Король лишь нахмурился, закрывая глаза и проваливаясь в тревожное молчание. — Отец пел тебе песни перед сном, верно? — прошептала снежинка, обнимая короля со спины и укладывая свой маленький носик в пространство между чужой шеей и плечом. — От тебя пахнет сказками, я этот запах ни с чем не спутаю. — Зачем тебе это ведать? — Потому что я хочу спеть тебе, но послушаешь ли ты эту песню? Они не любят вырываться из сердца просто так. Юноша тяжело вздохнул, а Чимин, словно лисенок, соскочил со своего места и сел на колени перед ложем, кладя голову на руку правителя и нежно ему улыбаясь: в своей печали такому доброму человеку никогда не было равных. Чонгук лишь на секунду открыл глаза, но уже не смог позволить себе их закрыть, замирая в своей парализованной влюбленности. На него смотрело настоящее облако, огромный молочный океан и бескрайнее заснеженное море. Чимин был настолько красив, что, казалось, весь мир крутился только него и его сладкого голоса, весь был был создан только ради этого момента, когда Чон смог замереть от созидаемой им картины. Мальчишка кротко улыбался, сохраняя это прекрасное молчание, его белоснежные пряди спадали на лицо, прикрывая полузакрытые рябиновые глазки. Юноша молча протянул к нему свою руку и погладил по впалой щеке, не решаясь заходить дальше. — Мой глупый король, зачем ты изводишь себя мыслями об умерших, когда они бы уничтожили тебя, не будь ты сильнее? Разве пощадил бы тебя хоть кто-то из тех, чья кровь на твоих руках так ранит твою же душу? Разве смог бы хоть кто-то из них обвенчаться со своей совестью, как ты? Не целуй свою память: в прошлом нет правды. — Тогда где же мне искать настоящее? И как мне понять, где истина? — Что ж, — он улыбнулся еще нежнее, — ее не существует, ваше высочество. Посему никто ее и не постиг еще, не объял. И вы не сможете. Не для людей она создана. Чимин осторожно накрыл своими холодными руками чужие вежды и тут же слегка придвинулся, начиная свою одинокую тихую колыбель. И король, словно зачарованных, слушал, не решаясь ни перебить, ни остановить такое сладкое пение. Его возлюбленный казался облаченной в человека мудростью, посему даже сейчас Чонгук ловил каждое его слово, каждую букву, нанизывая ее на серебряные нити и украшая этими драгоценностями свое легочное дерево — он разучился дышать. Мальчик осторожно взял руку своего правителя и начал в промежутках между строчками колыбельной целовать израненную золотистую кожу, даря ей долгожданное спокойствие и расслабление. — Если вы так не хочешь брать на себя смерти пленных, просто попроси народ рассудить их. Тогда они получат то, что заслужили. И все будет честно. Сердце рухнуло на камень, глаза вдруг расширились, утопая в себе же. Король тут же приподнялся и подарил своему мальчику нежный поцелуй: он бы не догадался до такого, посему сейчас он не мог оставить свою маленькую мудрость без должного внимания и заботы. Чонгук тут же приподнял крестьянина и усадил рядом, обнимая со спины и гладя оголенные плечи. Несмотря на свой новый статус, он видел лишь чистоту в этом ребенке, видел лишь свет и свое собственное лекарство от всех печалей. Юноша целовал чужую шею, улыбаясь и не зная, как выразить все то, что он сейчас чувствует по отношению к Чимину, не знал, как разбиться в этих ледяных руках, как взорваться от слабости, показывать оную он теперь мог лишь этому человеку, лишь ему одному. Своему единственному. — Подарив тебе свою вечную любовь, я ни разу не ошибся, — прошептал старший, прикрывая глазки и прижимая мальчика еще ближе к себе.

***

— Юный воин, могу ли я задать тебе вопрос? — спросил Намджун, поворачивая голову к узнику и, дождавшись кивка, продолжил: — Я ведаю, что спрашивать это будет неправильно… Но отчего же ты никогда не говорил принцу о своей любви? Почему ты… Как ты мог любишь так сильно того, кто никогда не любил тебя? — Разве для этого нужны причины? — тепло улыбнулся юноша. — Даже если и нужны, у меня их нет. А дальше — молчание и вера в пустоту. Абсолютное Ничто разыгралось, поглощая бытие и заканчивая свой путь, отгрызая свой волчий хвостик. Снежные лавины туманно качались в ноябрьской стуже, собачий скулеж и жалобное пение — последние их живые друзья. Пленники не говорили друг с другом, не смотрели друг на друга, но мужчина почему-то безумно хотел обнять этого монстра, ведь по огрубевшей коже и шрамам то и дело катились кровавые слезы одиночества. Ни один из узников не боялся смерти, но и ожидание это было мучительным. Монарх все никак не мог унять свою рябиновую дрожь и кашель, но витязь, казалось, сидел неподвижно, его блаженная улыбка освящала темницу и дарила ей какое-то неживое, мертвенное тепло. Художник с болью вспоминал это прекрасное чувство кисти в своей руке, но сейчас у него ничего не было. И таланта у него тоже больше не было — все исчезло вместе с тем последним поцелуем. Отчего-то сейчас он ощущался самой горькой в мире вишней, но Намджун всеми силами пытался убедить себя в обратном. Ночь безумного ожидания в этом холодном молчании, но и днем не стало лучше — монах стал дрожать всем телом, наконец чувствуя настоящий страх перед смертью, но решаясь и слова произнести: юный воин за все это время ни разу даже не сдвинулся с места, ни разу не подавился своими чувствами и ни разу не выхаркнул хоть одно единственное «больно». Двери открылись с тяжелым стуком, а в них — бледный юноша с красными, как корни зубов вырванных, глазками. Еще совсем мальчишка, но из тела будто так и лился яд. Он тут же встал по обе стороны от клеток пленных и низко им поклонился, не зная, как сдержать свою высокомерную улыбку. Художник сразу же увидел в нем столько ненужной и страшной желчи, что лицо его само по себе исказилось в страшной гримасе: такого зла в чужом сердце он давно уже не видел. Абсолютно сгнивший внутри и ангел снаружи, незнакомец сладко рассмеялся, сотрясая стенки от своей приторности и тут же облизнул губы, словно пряча красную усмешку за пошлостью. — Я здесь, чтобы изъявить волю короля, — пролепетал он, словно не приговор оглашал, а читал сказку, — именем его величества имя вам — предатели, но наказывать вас наш славный правитель не стал, ибо политика его нова и уникальна: вы получите то, что заслужили. Вы будете представлены народному суду, посему люд решит, как вы закончите эту жизнь. И если они решат вас отпустить, вы будете отпущены из оков плена и сможете жить так, как вам хочется. Не дождавшись ответной реакции, мальчишка скрылся, позволяя грузным стражникам забрать несчастных и, натянув на них кандалы, вывести почти голыми на заснеженную улицу. Каменные слова свалились на грудь и разбили кости — теперь два трупа шагали босиком по разбуженным звоном колокола тропинкам. Юнги, выросший в этом месте, не хотел видеть его теперь, не хотел убивать свою память еще больше, но как же он сейчас был рад, что его драгоценный принц не застал столицу в этой жуткой вуали безумия, ведь юноша этого точно не выдержал бы. Пусть его Сокджин отвернется и не смотрит на своего любимого мужчину, пусть сейчас он уснет где-то там на облаке — что угодно, лишь бы он не видел озверевших людей, быстро сменивших свою веру и сбросивших все флаги. А мужчина, впервые появившийся здесь, замечал лишь ненависть в чужих глазах и, опустив голову, он тут же выронил свое сердце, обещая не бояться так сильно: нельзя впустую дарить эти чувства бесчестным и грязным. Пусть они поплатятся за свои действия хотя бы чувством поражения. — Не нужно быть сильным, — вдруг прошептал Юнги, поворачиваясь к художнику и тут же получая от стражника удар в челюсть, — не нужно, ибо мир никогда не оценит это. И найдет все недостатки даже в абсолютном бесстрашии, поэтому плачь, если хочешь. Это делают все люди. Солдаты, поставив предателей на колени, тут же объявили волю своего короля, готовясь услышать самые страшные слова. Монстр лишь улыбнулся, замечая, как все женщины, наизусть знавшие имя убийцы своих детей, хищно скалятся и потирают руки в желании прямо сейчас разобраться с чудищем, погубившим столько жизней, что кровью этой можно было бы заполнить все Восточное море и претерпеть наводнение, убегая от своей реальности в рай. Про мужчину люди, озверевшие от одного только вида чудища в железных кандалах, вмиг забыли, словно выбрасывая все его существование в клоаку и выедая память о том, кого сами же нарекли великим. Сейчас перед ними был лишь одноглазый тигр, посмевший так нежно улыбаться всей этой обезумевшей толпе. Потому что Мин Юнги всегда любил мир слишком сильно, чтобы стать человеком. Вышедшие вперед старейшины после долгих переговоров тоже вынесли свой собственный приговор, освобождая мужчину от физических пыток, но не отпуская его вовсе. А про все, что касалось юноши, обговаривалось сотни раз, сотни раз переделывалось, чтобы сейчас этот старик, довольно потирая бороду, выронил свои страшные фантазии сразу же в разорванное дикими псами сознание, чтобы вызвать бурю. Только воин лишь кивнул, соглашаясь с каждым словом, кивнул и улыбнулся еще шире: он тоже считал, что заслужил именно такое наказание. Пусть его сейчас раздавит от всего, что томится внутри, пусть ему сделают больно. Он ненавидит себя, так кто может сделать еще хуже? Сердце за сотнями слез и тысячью змей. Разум за тридцатью годами тоски. Юноша даже не думал — все чувства взорвались под кожей кашей рисовой, вылились кровавыми ручьями из пустой глазницы. Только вот ничего из этого не чувствовал мужчина, начиная кричать и вырваться, когда люди подняли юношу и утянули в свои страшные объятия. Намджуна отбросили в пучину одиночества, оставляя совершенно одного на такой огромной площади в каменных тяжких кандалах. И боль зудящей вспышкой тут же полоснула по телу, оставляя свой смертельный поцелуй на его губах. А Юнги уводили с криками и свистом, вели по дороге всех шутов и надевали его безграничную доброту на свои пальца, оставляя после себя черные дыры и бесконечность. Иногда люди бывают безумно жестоки и неправы, иногда лучше доверить судьбу одного не толпе, ничего не понимающей в политике, а небу или хотя бы королю, но Чонгук, надеясь, что этого воина оправдают, слепо вверил несчастную душу в дьявольские руки. Но Мин не злился. Он ничего не чувствовал. А толпа, уже вся истлевшая от томного ожидания, вся изошла в желании прямо сейчас разорвать бывшего полководца, но старейшины поступили мудрее: собрали в кулаки всю свою силу и подвесили монстра на высокую ветку, заставляя того прогнуться под весом собственного тела. — Сколько ты крови нашей выпил, тварь, — выплюнул старик, выдавая острые вилы самым крепким мужчинам и отходя в сторону, — за все ответишь! За каждого погибшего нашего сына! — Отвечу, — улыбнулось чудовище, закрывая глаза. Мгновение — острые лезвия впились в кожу, разрывая ее и тут же вырывая тяжелое дыхание из груди. Его тело рвали снова и снова, ветер тихим ужасом проносился мимо, оплакивая своего настоящего мученика, но никто не слышал этого крика — люди скалились, ожидая мольбы о помощи, вопля — чего угодно, но не молчания и не улыбки на разбитых губах. Кто-то посчитал, что Юнги потерял рассудок, оттого и кривится сейчас, но ни капли правды в словах этих не было: юноша точно был в своем уме, как бы это и ни печально звучало. Воин не кричал и ни о чем не просил, ибо считал, что это все заслуженно. Он заслужил всю эту ненависть. Он заслужил эту боль. Он не достоин любви. Один из его мучителей вдруг отбросил вилы и, схватив надорванную кожу, что было мочи потянул за нее, отрывая ее с корнем и откидывая на землю, позволяя красному морю вылиться наружу и оголить чужие кости. Только от такого не умирают — люди прекрасно знали это, начиная смеяться и проклинать своего главного предателя, своего убийцу. Вдоволь наигравшись, мужчины сняли бывшего полководца с дерева и, схватив его по обе стороны, начали ломать несчастному кости, одну за другой. И больно, и невыносимо, но вовсе не страшно. Чудище лишь закрыло глаза, не желая видеть эту ярость в глазах тех, за чье счастье еще недавно сражался. Но это была его судьба. Он уже давно все принял. А обезумевшие звери тотчас же радостно закричали, с их уст капала слюна — настолько хорошо им было, насколько они были счастливы, пока пульсирующее дрожащее тело, вывернутое почти наизнанку, словно разорванный шар солнца, извивалось в агонии своей памяти. Толпа точно чувствовала, что эта тварь, этот мерзавец никого из них боится, поэтому общим решением они оставили жестокость, преступив к настоящему унижению. Ах, как же хотелось красоту этих слез! Как хотелось услышать фиалковый стон боли, чтобы запомнить его навеки и навечно похоронить в своем самолюбии. Только вот даже сейчас, услышав, что с ним собираются сделать, юноша ни звука не издал. Женщины оставили своего мученика наедине с мужьями, не скрывая своей желчной улыбки и слез: они не знали, что такое настоящая боль. Юнги закрыл глаза, когда в его поломанное кукольное тело вошла грязная ветка шиповника. Усадив своего бывшего защитника в самую позорную позу, мучители начали свою поминальную мессу, сплетенную из смеха и воя ветра. Снег то и дело ядовитыми колючками цеплялся за рваные раны, но в какой-то момент боль там, внизу живота заполнила все сознание. И несчастный провалился в сон, липкий, черный. Он утопал в собственном расплавленном сознании, пытаясь выпить его до краев, пытаясь цепляться за стенки своей памяти, но все рушилось. Его рассудок закрутился в вихрь и разбудил все, даже самые грязные его мечты. Закончив с глупыми издевательствами, мужчины начали входить в бывшего полководца собственными силами, насилуя ослабевшее, почти ватное тело и выбрасывая на его кожу все самые мерзкие слова. А самому Юнги снился прекрасный сон, подаренный разбившемся сердцем. Сон, где он умирает в теплых руках Сокджина. Сон, где принц шепчет ему самые ласковые из своих слов. Возможно, это и называют раем. В этом безумии и жаре воин мог видеть лишь этот прекрасный лик, эти сладкие губы, оставляющие на его коже медовые горячие поцелуи — монстр взрывался в этих местах и распадался на кусочки. Но даже эта мечта была прервана, а боль, резко пронзившая сознание, заставила несчастного с горечью выплюнуть кровавый осколок. — Чертов предатель! И король твой чертов идиот! Вы все такие! Что, теперь, небось, готов предать любого! — заорал мужчина, продолжая грубо вбиваться в чужое тело и даже получая от этого какое-то странное удовольствие. — Эй, в кого ты сейчас веришь, а? — В семью Ким, — мертвым голосом отозвался воин, — всегда буду верен лишь им. Эти слова разлетелись по воздуху, с грохотом рухнув на землю и раззадорив мужчин лишь еще сильнее. Вошедшие в раж, они уже не могли остановиться, пуская чудище по кругу и унижая его все сильнее и сильнее — их ядовитые соки так и покрыли открытые раны, засыхая в них и намертво впиваясь в кожу. Юноша не мог даже глаза открыть боли, посему утомленные этим зрелищем палачи грубо потащили Юнги за волосы к Намджуну, оставляя их обоих на ночь в этом одиночестве. Художник так и не осмелился поднять глаза на измученного, скрученного во все стороны солдата, не решился и слова произнести, но Мин начал первым. Собрав все свои последние силы, он вдруг прошептал: — Спасибо… Что любил его… — Прошу, хватит, — заскулил от боли мужчина, — умоляю, подумай о себе. Постарайся уснуть. Прошу тебя… — Спасибо, что не бросил его… Слезы прорезали щеки. Ветер вновь поднялся, оголяя все их душевные раны. Монарх вдруг кое-как выгнулся, достав из своего кармана ракушку, выброшенную некогда Сокджином. Почему-то еще тогда он решил, что эта вещь безумно важна кому-то, и теперь, стоя перед своей смертью на коленях, он придвинулся к этому рябиновому раю, прикладывая к его окровавленному ушку это маленькое морское чудо. Разбито улыбнувшись, Мин что-то невнятно прохрипел и вновь закрыл глаза, вслушиваясь в сохранившуюся в этой спирали песню волн и вдруг вспоминая то единственное, еще не потерянное стеклышко своих дум. Он вспомнил своих родителей, проваливаясь в черную мессу и утопая в ней уже навсегда. Намджуну показалось, что он услышал, как чужое сердце перестало биться, показалось, что эта несчастная душа ушла вместе с ветром, взмыв в небеса ясной птицей. Без этого тихого стука мир словно осиротел, а стужа, обнявшая еще зачем-то живого художника, тут же оставила свой ледяной поцелуй на его устах, забирая с собой его душу. — Прощай и здравствуй, — только и успел прошептать мужчина перед тем, как навечно закрыть глаза. Прощайте, милые возлюбленные. Вас никто не запомнил.

***

Король — звание, данное не небом, а народом. В этом Чонгук точно был убежден, поэтому, глядя на скачущий по заснеженным холмам люд сердце юноши наполнялось этой невыносимой легкостью бытия, словно так все и было задумано, словно так и должно было быть. Вся его жизнь и каждое его страдание, каждая его слеза была пролита только ради этого умиротворения Ради того, чтобы сейчас он стоял на мраморном балконе, наблюдая за роскошью своей доброты. Под ним — сотни жизней, над челом его — яркий солнца отблеск. Сейчас Чон явно видел мир во всех его ярких красках, понимая, насколько же условны границы между шумом и звуком. Их и вовсе не существует. Существует лишь он. И эта версия самого себя явилась громом среди небесной сини, чтобы навечно остаться здесь, где он и сможет оставить свои кости и свою душу. Юноша смотрел на оголенную столицу и отражал в снежных искрах свое прошлое, но жалеть уже ни о чем не хотелось, ведь сейчас он здесь. В обрамлении золота. Он здесь и он счастлив, что все в его жизни сложилось именно так и никак иначе. Холодное призрачное солнце где-то вдали целовало его руки, замирая в своем извечном страхе и тут же убегая за туманную рябь облаков. Мир чего-то безумно боялся, но безутешное сердце монарха не хотело ничего больше ведать, умирая в своем любопытстве узнать еще больше. Только вот свет Чонгука начался здесь, начался с этих прекрасных белоснежных рук и закончился там, в разрушенной столице бывшего королевства Чон. Там, где ни одна живая душа не отворила голодающему сироте дверь из-за извечного страха войны. Там, где лишь цветы имели смелость подружиться с несчастным мальчишкой. Сложенные в прекрасное ложе, они ярко сияли даже в самые дождливые дни, страшась увянуть и оставить этого ребенка в абсолютном одиночестве. Король сам себя воспитал, вслушиваясь в этот тихий шепот, сам себя создал из сладкого меда и жгучей боли. Создал, чтобы теперь смело стоять здесь, глядя на свою неземную любовь и не зная, как напиться ему уже, наконец, этой красотой: ей не было конца. Чем больше он смотрел на Чимина, тем красивее он ему казался. Чем больше он дышал им, тем сильнее билось его сердце о решетки грудной клетки. Сделав шаг вперед, монарх уложил свои руки на эти хрупкие плечи, касаясь пальцами своего зимнего принца и вновь прижимая его к себе. Этот мальчишка всегда был так безумно холоден, как настоящая змейка, но разве же такое разгоряченное от любви тело могло почувствовать этот мертвенный мороз в чужих словах и действиях? Отбросив все мысли, Чонгук, обняв свое маленькое чудо, приподнял его над землей, осторожно укладывая на ложе и тут же облизывая губы. — Я так люблю тебя, — прошептал Чон. Так хотелось этого жара, так хотелось тепла. Правитель и вовсе обо всем позабыл, теряя слова и язык, отрезая в себе все, чтобы объять эту молчаливую красоту всецело, полно. Чтобы ни одна хрустальная слезинка больше не вышла из алых глазок. От этой любви в нем все вдруг заскрипело, изогнулось в ужасающей пытке. Пророй сильная любовь подобна самой страшной лихорадке: и бьешься, и крутишься, и живешь по соседству с конвульсиями, а все равно давишься сладким ядом, все равно хочешь еще больше и больше. И Чон хотел все больше и больше. Он провел горячими пальцами по тонким ножкам, томно закрывая глаза и целуя белоснежную кожу. Крик раздался неожиданно громко, безумно тихо и страшно. Король не сразу понял, что случилось, но, опустив взгляд, вырвал из себя лишь тихое мычание. В горло пиявкой впился кинжал. Осознание пришло вместе с нарастающей цветочной болью и безмолвием. Ему больше не нужны были ни слова, ни звуки. Верно, границы условны и созданы, чтобы их переступать. И один человек знал об этом все. Только им являлся не Чон Чонгук. Из-за вставленного в глотку ножа говорить было почти невозможно, посему правитель лишь поднял свой взгляд чуть выше, замирая от страха и не видя перед собой того милого мальчишку с самыми сладкими на свете губами, не видя перед собой никого, кроме монстра. Чимин злобно улыбался, словно и не своей улыбкой, улыбался, а глаза его в этой гнилой темноте засияли ярче всякого яда. И не руки, тонкие и хрупкие, держали этот кинжал, насаживая короля на лезвие все сильнее и сильнее. То было нечто неземное. Некрасивое. Самый уродливый человек сидел перед монархом и улыбался, пока под кожей самого юноши все стиралось в пыль — его любовь вмиг обернулась зверем, режущим все в нем, заполняющим желчью каждую клеточку организма. Чонгук все еще не мог поверить в эту боль и в это предательство. — Какие же люди глупые, — проговорил Чимин все тем же сладким голосом, — так слепо верят всему. Что ты, что этот идиот Тэхен. Такие смешные — сил во мне не осталось. Монарх тяжело выдохнул, пытаясь схватиться за руки этого монстра, но тот лишь вдавил нож сильнее. Стражи не было, никого не осталось. Лишь глупый правитель наедине со своей увядшей любовью. А этот мальчика, казалось, впервые за долгое время вздохнул спокойно, явился самим собой, а не тем наивным ребенком, готовым отдаться в любые руки ради ласки. И как Чон не заметил эти клыки за сладостью губ? И как он мог так просто доверить свое сердце такому чудищу? Сейчас от той красоты осталась лишь пустая оболочка, а внутри — сотни упавших звезд. Чимин улыбнулся еще ярче, озаряя своим холодным светом тотчас же потемневшие от набежавших туч покои. — Вижу я, как ты смотришь на меня, — приблизившись к чужому лицу, прошептал предатель, — только это твоя вина. Это ты мне клялся в вечной любви, а я тебе ни слова не сказал. Ты сам выдумал это. Сам выдумал и поверил. Хорошо, что ты не стал правителем, глупый, с таким добрым сердцем только погубил бы всех. — Ты… — отхаркивая кровавые слова, оскалился Чонгук. — Это ты… Всех уничтожил… — Ну, как сказать всех… — он задумчиво облизнулся. — Тэхена разве что, а все остальное делалось твоими руками, разве нет? Но насчет этого глупого актеришки верно, это я убил его. А он, дурак, даже и не заметил, что я одежду его осыпал порохом — вспыхнул, как торфяник, так красиво! И ты умрешь красиво, мой король, я подарю тебе сладкое самоубийство. Собравшись с силами, бывший принц оттолкнул от себя мальчишку, но стоило тому достать нож из горла, как кровь фонтаном хлестнула наружу, оголяя эту любовь и раздирая ее на сотню частей. Отчаянно прижимая руки к разорванной артерии, юноша ослабел, ноги его превратились в вату, а глаза разгорелись невыносимой злобой. От того щемящего счастья не осталось и следа, только потерянная вера и догорающая пустота. Ничего, кроме холода чужого тела. Чонгук вновь посмотрел на того, кого еще пару мгновений назад называл своим, посмотрел и ужаснулся: Чимин действительно невероятно красив, но это убийственная красота. Это смертельная пошлость. А сам мальчишка, присев на колени перед умирающим королем, оставил на губах его этот горький поцелуй, чтобы унизить правителя еще сильнее, чтобы тот зарыдал от раздирающей его боли, ведь еще секунду назад он отдал бы за это прикосновение всего себя. — Знаешь, — снова начал Иуда из стекла и льда, — я ненавижу людей. Я ненавижу и всех, и каждого отдельно. Мне противно даже касаться тебя сейчас, но я все же не такое чудовище. — Ненавидишь? — еле слышно прохрипел глупый паяц, захлебываясь кровью. — Тогда зачем тебе все это? — Зачем? Как же, ваше величество, я стану следующим королем и буду оплакивать твою смерть. О, не пытайся говорить, я все ведаю. Ты мне хочешь промолвить, что такого, как я, никто не примет, верно? — он рассмеялся звонко, страшно, смех его покатился вечностью с потолка. — Я заставлю их принять меня. Как заставил всяких идиотов влюбляться в себя. Люди ведь такие глупые и простые, их всех так легко сломать. И ты сейчас сломан, но я подарю тебе свободу. Чимин вновь по-змеиному облизнулся, хватая ослабшего короля за руки и разводя их в стороны. Сложившись в крест, истина вытекала глупыми слезами. Чонгук чувствовал, как жизнь покидает его тело, чувствовал, как его корона свалилась, не успев даже утеплиться на его макушке. Веки сомкнулись, навечно уснул, но сердце еще билось, а сам король явно чувствовал, как стекает по грани разума прямо в пучину своей умершей любви. Диким монстром память сжирала его заживо — сначала взялась за голову, отрывая глаза, после — все остальное. Смакуя собственные похороны, юноша собрал последние силы и легонько ударил предателя в грудь, сползая вниз и засыпая. Вокруг него выросло маковое поле, а кости сложились в извечное «люблю». Услышав этот последний вздох, мальчишка, наконец, отошел в сторону, поднимая окровавленную корону и брезгливо отряхивая руки. Змеиная шкура отпала, оголяя его настоящего. — Не думай, что попадешь в рай, — пнув еще горячее тело, скривился Чимин, — ничего там вверху нет. Ты просто исчез, вот и вся правда. У твоей души нет пристанища, а у твоего тела — признания. Прощай, милый идиот! Наступала новая эра. Новое время. И в новом мире будет лишь один настоящий правитель — Пак Чимин, самый сильный из монстров, самый ужасный среди людей. Воссозданная копия дьявола с белоснежной кожей и красными, как река кровавая, глазами. Главный герой и причина, почему солнце уже шестнадцать лет живет в вечном страхе. Казалось, эта змея достанет даже это округленное сумасшествие с неба, вырежет его сердце и съест его к ранней обедне. Верно, время циклично, посему сейчас здесь стоял лишь этот монстр, и дышалось ему вольготно и славно, и совести в нем не было ни капли. Нацепив корону на свою голову и улыбнувшись, — так единственный король встретил свою первую бурю. Так о ознаменовал падение прошлого. Пак Чимин — самый сильный из предателей. И все в этом мире существовало лишь для его восхода.