LI(f)E

— Добро пожаловать домой, Пак Чимин, — улыбнулся король. Ах, закружиться бы сейчас в смертельном танце да порубить бы каждого, достать бы этот маленький мир из своей памяти и проглотить его полностью, чтобы больше ни одно воспоминание об этом месте не резало несчастный разум. Юноша оглянулся вокруг, вдыхая этот сладкий зимний запах и поправляя свою рясу — король не боялся ни боли, ни холода, ни мира. Он слишком много страдал, чтобы сейчас чувствовать хоть что-то, но грязное, странное чувство подкралось к горлу, вырывая звонкий свист. Ярмарка тщеславия с чужими душами. Приподняв голову вверх и оглядев свой остров детства снова, новый диктатор все же разрешил себе закружиться от этого сладостного змеиного яда, разлившегося по венам с диким криком: «Прощай». Ах, будь он богом, разрушил бы все здесь, закидал бы камнями каждый участок, чтобы здесь ничего живого не осталось. Чимин ненавидел каждый сантиметр своего дома, ненавидел так четко и явно, что не прийти сюда в таком обличье просто не мог. Поднимаясь по заснеженной тропинке, он обнажил свой меч, улыбаясь в ночи и сверкая алыми глазками. Из его покосившейся хаты так и валил дым, складываясь в небе в удивительные узоры и все так же шепча своему потерянному гостю самые мерзкие из слов. В такое время все спят — король это точно знал. И он знал, что станет для своей семьи самым худшим из кошмаров. Только он, к счастью, был настоящим, состоящим из плоти и крови. Он был солнцем и луной, столкнувшимися в одной точке и ознаменовавшими крах вселенной. — Мы так рады тебя видеть, — прошептал король, складываясь в кинжал и терновый венок. Ледяные руки тут же соскользнули по примерзшей за этот недолгий час двери — взору открылась такая знакомая черная комната, такие длинные деревянные трупы. Он вошел на свою родину, прикрывая вход в реальность и начиная свой маленький кошмар. Сейчас не улыбаться было сложно, было сложно не смеяться, ведь он мечтал об этом моменте так долго, казалось, он был рожден и вовсе только для того, чтобы прийти сюда, прийти и уничтожить каждого. В своем тихом сне и дети, и старики — смуглые, с черным грязным шелком на головах — ничего и не замечали, словно сама зима вышла из своей плоскости, оголяя свою душу и целуя их мраморные статуи. Мальчишки мирно сопели, не подозревая, что монстр, оного они так некогда боялись, вернулся и не с пустыми руками, а сам Чимин тихонько присел возле печи, подставляя ледяные руки ее жаркому пламени. Свет от огня не озарял комнату, но погружал ее в вечное молчание. И юноша, скривившись, больше не смог терпеть эту сладкую истому, начиная смеяться так звонко, что смех этот, ударившись о стенки, соскочил прямо в уши его драгоценной семьи. Встревоженные и разбуженные, старики тут же подорвались со своих мест, закрывая своими телами детей. Только чудище не собиралось сейчас нападать, даже не посмотрело в сторону зарождающегося ужаса. — Чего вы так трясетесь? Не хотите встретить своего сына? — спросил монстр, подкидывая в пламя сучки. — Неужели вы совершенно не скучали по мне? — Оставь нас в покое! Оставь нас! — Нет, — резко помрачнел Чимин, тяжело вздыхая и переводя взгляд на испуганных, дрожащих всем телом крыс. — О, вы даже не представляете, матушка, как мне противно видеть вас снова. Мужчина с сединой в самом сердце вдруг схватился за вилы и попытался ударить ими короля, но последний лишь рассмеялся на эти жалкие попытки остановить его. Рассмеялся и, выхватив оружие, отбросил его в сторону. Мгновение — и он рядом, секунда — он здесь. Юноша двигался удивительно быстро, удивительно хрупким сейчас казалось его существо и отвратительно сильной душа, если то, что он спрятал в себе, можно было назвать так. Слова рушились, падали плитами раскаленными и бестелесными призраками уносились в пустоту. Король смотрел прямо в глаза своему отцу, улыбаясь и сияя в этой тьме холодными айсбергами, и ему нравилось, так безумно нравилось играться с огоньком чужого страха! Нравилось перебрасывать его с руки на руку и тушить все свои печали в этом жаре. — Даже не похвалите своего сына? А ведь я стал королем… — Оставь нас в покое, — начиная плакать, прошептала женщина, — за что ты нам свалился… Зачем ты пришел сюда… — Ну я же должен поблагодарить вас! — радостно закричал монарх, обнимая своих трясущихся в крысиной лихорадке родителей. — Не плачьте, матушка! Вы получите лишь то, что заслужили. — Ты пришел убить нас, — заключил старший брат мертвенным голосом, закрывая лицо руками и падая на колени, — он убьет нас! Мужчина прикрикнул на мальчишку, но тут же сам свалился на колени, начиная умолять. Оскорбления закончились, а перед этой змеей можно было теперь только биться челом о восковые фигурки, чтобы навечно запечатлеть в себе это гнетущее унижение. Только Чимину было наплевать на это, посему он лишь погладил отца по седой головушке, проводя отросшими когтями по старческой коже и почти царапая ее до первых кровавых пятен. Его семья билась в конвульсиях, пытаясь выпросить прощение за все то, что делали, только волей монстра распоряжаться никто не мог. И они тоже об этом знали. И чудище знало, алым солнцем разгораясь в ночи от фантомных болей своей памяти. Уста растянулись в усмешке, в ней же умерли жаворонки. Юноша кивнул сам себе и посмотрел на метель за окном, закрывая собой выход из этого дома и точно глядя на черную гарь чужих глазок: шестеро братьев, в страхе склонивших голову и отрезавших свои языки. Немые и глупые. Правитель всех их ненавидел, но смаковал собственную ярость, выражая ее в этой наигранной ласке и в грязной улыбке. — Матушка, что же ты так дрожишь? Боишься умирать? — спросил Чимин, облизывая губы. — Неужели это так страшно? Ответа не было: рыдание заполнило чужой голос, вырывая из грудной клетки отца семейства ругательство и крик, но и его гортань тут же была вырезана острым взглядом нового солнца. Король сладко погладил его по щеке, залезая в душу и сжирая каждое грязное слово. О, ничего не забыто. Ничего не будет забыто. И сейчас они получали лишь то, что заслужили. Монарх достал небольшой кинжал, начиная вертеть его в своих сахарных ручках и осматривать каждую его грань. Секунда спокойствия — кровавые глазки тут же сковали чужую дрожь, а пухлые алые губы слегка дрогнули, собирая себя воедино после стольких грязных поцелуев и обмана. Сейчас он лучшая версия самого себя. И именно поэтому луна побоялась выскочить из-за облаков, обличая его преступление против небес. Все боялись настоящего монстра. — Отец, не узнаешь? — острие кинжала тут же отразило в себе бледный лик старика. — Им ты пытался убить меня, кажется, пять раз? Или сколько? В какой-то момент я сбился со счета. — Жаль, что я не смог этого сделать, — выплюнул он, получая тяжелый удар кулаком по лицу. — Верно, жаль, ты был слишком слабым, чтобы избавить своего же ребенка от страданий. Но я счастлив, что каждый раз я оказывался хитрее тебя. Сейчас, кажется, я воистину счастлив. — Поэтому и явился, — скривился старший братец. Только вот церемониться ни с кем диктатор не станет. Не подождав секунды, с первым зимним лаем король схватил своего хена за шею и начал душить, начал издеваться и мучить его, вспоминая каждое обидное слово, каждое унизительное «урод», глупо вымолвленное этими гнилыми устами. А крысы сидели, заперевшись в своем страхе, сидели и даже не пытались спасти своего ребенка, страшась монстра, которого сами же и породили своей беспричинной, безутешной жестокостью. Чимин душил эту тварь, вспоминая, как эти руки его точно так же давили на белоснежную голову, как сам юноша задыхался в грязи, как легкие его сворачивались крысоловом и начинали выпрашивать милостыню. Самое одинокое его время, самый страшный час. Теперь же всяким движением мира руководил только он, ставший чудищем одинокий ребенок. — Что же ты так кричишь? — улыбнулся правитель, видя морскую синь чужих губ. — Тебе же тогда было весело, верно? О, да ты так смеялся! Тот звон застрял в моих ушах, дорогой брат! Ты почти плакал от хохота, пытаясь утопить меня в грязи, так почему же сейчас ты кричишь так громко? Безумие разрасталось в чужих глазах. Еще немного — оно сломается и закашляется в убедительном чувстве конца. И жидкий бог все тянул свою ношу, разрезал ее пополам. Король душил своего брата под тихий скулеж ветра, душил и чувствовал, как старики напротив наполняются этой дикой ненавистью к своему порождению. Чимин точно знал: сейчас они мечтают лишь о том, как обернуть время вспять и убить этого монстра при рождении. Только все очень просто: жестокость порождает другую жестокость. Это бесконечность, цикличность, то, на чем замешана вселенная. Не теория насилия, но взрывы в самом небе. Небеса падали на эту хижину, валились пластами памяти, заставляя доселе мирно живущих счастливчиков ответить за все свои согрешения. Когда безвольное тело старшего рухнуло на пол, скручиваясь в какой-то неведомой позе, острый алый взгляд тут же метнулся на отца. И улыбка сама потекла вниз по личику, сама белесой отравой резанула кожу. Ах, как хорошо! Чимин еще никогда не чувствовал себя настолько чистым и правильным, словно он не родителей убивал, а себя самого. Мужчина попытался подскочить с места, но его бег был недолгим, а падение — ярким и четким, он свалился так, как разломанные корабли впадают в ужас. Пламя, испугавшись, потухло, оставляя крыс в одиночестве, только их кошмар сиял своими рябиновыми глазками. — Ах, отец, думал, сможешь убежать от меня? О, такое яркое воспоминание! Ох, как сладостна эта печаль! Мужчина начал кричать, вырываться, то ли зовя на помощь, то ли прося уже поскорее все это закончить. Но для него было уготована отдельная судьба, у него была своя собственная судьба и свой собственный конец. Чимин посмотрел в его бесстыжие карие глаза и тут же вновь облизнулся, оставляя ледяной поцелуй на его покрытом холодным потом челе. Король сохранил в себе так много плохого об этом человеке, что сейчас, нанося свой смертельный удар по его горлу, ни одного слова бы не хватило, чтобы описать весь этот ужас. Не описать, но никто и не станет, ведь никто не знал о том безумии, через которое некогда слабому ребенку пришлось пройти. Но именно это сделало его сейчас таким. Именно из-за этого он получил эту корону и этот статус, посему он уже ни в чем никого не винил, никому не собирался воздавать почести. Прикрыв свои глазки, монарх вспомнил о самом ярком своем воспоминании, нанося еще один удар по уже мертвому телу. Он вспомнил, как этот мужчина пытался насадить сахарное тельце на вилы во время сбора урожая, вспомнил, какой ужас испытывал тот одинокий мальчик, выброшенный в открытое море и смотрящий на уплывающую лодку своего отца. О, эту боль он чувствовал до сих пор, даже в шкуре монстра те раны и та немота его посиневших от горечи губ горели в сердце, не позволяя ему уснуть. И сейчас Чимин прекрасно помнил, как тряслись его маленькие ручки, когда сам он был выброшен в густую чащобу, темную, черную, испещренную дикими тварями. На самом деле сам монарх давно уже простил их, и сердце его уже много лет как опустело от этих чувств, остыло и превратилось в камень, но так хотелось каждого здесь уничтожить, так хотелось погрузить себя в абсолют одиночества, чтобы никто и никогда больше не смог ранить его чувства. Чтобы никто не смог больше им пользоваться. Пусть сейчас он и вел себя так, как вести себя могут разве что дети капризные. Пусть и игрушками для него являлась его же семья — что угодно. Но юноша расплывался в этих сладких чувствах, тонул в них и поглощал, стирая границы между прошлым и настоящим. Нынешний он воистину полюбил и себя, и свою внешность. Следующей его жертвой пала женщина, полная, грязная, с разорванной промежностью и сказкой в голове. Король ласково погладил ее дрожащее тело, погладил и подарил ей нежный поцелуй, шипя на ушко: — Из-за тебя я стал ненавидеть людей. И тело ее волком свернулось в могиле, и слезы затопили океан, хребтом она вывернула свои же слова и забралась на вершину безумия, начиная плакать от смеха, рыдать от счастья. Ее сын сжимал ее в своих руках крепко, смещая кости и ломая их под напором своей ярости. Верно, он все забыл, но забыть ведь намного проще, чем кого-то простить, верно? Ах, как сейчас ему хорошо, как славно! Монарх почувствовал, как чужие кости ломаются, услышал этот хруст и улыбнулся что было мочи. А женщина продолжала лить свои соленые реки, кричать и просить прощения — поздно, час уже пробил. Чимин нежно взялся за ее шею, обвивая обвисшее мясо ледяными пальцами и продолжая сладко целовать ее широкое чело. Секунда — лицо матери исказилось от страха, но глазки тут же забежали в свои орбиты; тело и вовсе обмякло, свалилось в эту тьму и исчезло вместе с ней. А что здесь вспоминать? Шелест ракиты да озеро веры, сладкий малиновый привкус чужого отчаяния. Вернувшись туда, в грязные дни своего одиночества, юный правитель ухмыльнулся. Сейчас слабые, дряблые руки — как же они уродливы. А раньше красотой пестрили и резали, хватаясь за белоснежные волосы своего ребенка и начиная бить его головой об острые кроны деревьев. Тогда, в расплавленном прошлом, и губы эти изгибались в улыбке, когда видели, как алые маки расползаются по древесине и слезы стекают по каменным щечкам. «Демоны не плачут, уродец», — шептала она тогда, шептала и била мальчишку по лицу, чтобы глаза того вовсю раскраснелись, чтобы плач этот обогнул всю планету — и вот ее конец. Теперь в ней даже слез не осталось. — Прошу тебя, не убивай нас… Прошу… — запищали крыски, прижимаясь друг к другу. — Жизнь жестока, братья, — пожал плечами монстр. После — сладкая песня смерти. Все, что касалось Чимина, наполнялось сахаром. Все, что его уничтожало, наливалось изнутри медом. И приторно сладкой была его собственная правда, округленная на устах покойников. Мальчишки попытались сбежать, отталкивая короля и уносясь в самое сердце заснеженной бури. Но это лишь раззадорило чудище, позволяя ему поиграться с этими глупцами еще немного. Эта все было так весело, так забавно звон кукушки надевать на свои пальцы, окутывать серебром свою злобу. Глупые дети бросились к горным вершинам, то падая и утопая в снегу, то слыша, как наступившая зима волочет за собой трупы. Крысы убегали со своего корабля последними, не дожидаясь друг друга и мечтая в сердцах лишь о спасении. Но за ними шла эта красноглазая мессия, подчиняя себе природу и время. За ним сгорала реальность, внутри него расцветала память. И алыми маками она заполняла его разум, возвращая в то время, когда эти же мальчишки собирались в кровавый круг, зажимая Чимина между своих тел и начиная отбивать на нем ритм, начиная играться с ним, как с куколкой, ведь все здесь так делали. Ведь каждый здесь посмел осквернить его невинность своими грязными ручками и своими желчными словами. Но теперь они тряслись, не зная, как спастись. — Вот глупый, — улыбнулся король, — где же вся ваша смелость?! Вам хватило смелости, чтобы издеваться надо мной, даже чтобы продать меня купцам в рабство! Что же теперь так страшно вам посмотреть мне в глаза? Ответом ему послужили лишь дикие вопли. Тяжело вздохнув и нахмурившись, монстр точно высунул свои клыки, настигая свою первую жертву и вырезая ее сердце точным ударом острого клинка. В чужих глазках монарх смог разглядеть лишь убитое солнце и застывшие слезки. Свалившись прямо в ад, душа этого паяца свернулась в гробу улиткой виноградной, свернулась и запищала на белоснежной глади, а после — вопль. Страшный крик развернулся бурей, когда одна из этих тварей посмела наброситься на своего нового правителя, но молчание вскоре добралось до уст предателя, исчезая в темноте вместе с последним вздохом. Без капли сомнения Чимин снес своему брату голову и тут же повернулся к оставшимся мальчишкам, парализованным от страха и вида крови. — Монстр! Ты монстр! — закричали они в унисон, получая удар лезвия по своим гортаням. — Знаю, — улыбнулся король, брезгливо стирая кровь со щеки и уходя к расщелине в скале, где его все так же ждала его давно уже умершая память. Там, под острым взглядом стен, лежали кости его умершей еще в детстве сестры — единственным человеком, кто никогда не называл родного брата чудищем, кто спасал его в самые голодные времена и кто был уничтожен своим же отцом в безжалостной схватке пошлости, в оную часто вступают мужчины и женщины. Первые — от пылкого эгоизма, вторые — по принуждению. Так и эта прекрасная девушка коснулась чужой плоти без своего желания и умерла от страшной боли в самых постыдных местах. О, Чимин точно знал это чувство нескончаемой печали: он купался в озерах из слез и реках тоски каждый прожитый им день, но, оставив около могилы единственного человека, кому юноша был готов отдать свое сердце, золотую розу, кажется, его тело впервые освободилось от оков. Кажется, теперь он воистину сможет стать счастливым. В нем больше не было ненависти и не было памяти: он уничтожил ее собственными руками, вырвав из своей груди эту пиявку и раздавив ее между сердцем и легкими. Луна так и не вышла поприветствовать своего бога, но последнему больше не нужно было ничье разрешение на реальность. У этих земель не было своего имени. У Бога не было маски — Пак вылепил свою сам. Отныне никто ему не хозяин.