Ошибка

Несмотря на всю свою мерзость, ночные кошмары имеют хорошее свойство, за которое им можно простить многое: они проходят. Достаточно только открыть глаза и убедиться, что ты по-прежнему в стенах своего дома, нежишься в теплой постели. Хуже, если кошмар повторяется. Не каждый человек способен выдержать изощренную пытку в виде ужасного действа, переживаемого заново каждую ночь. Но даже если так... лазейка всегда есть. Тонкая трещина, разграничивающая сон и явь. Переступая через нее, не всегда выходишь победителем. Но что, если кошмар не хочет заканчиваться, когда ты размыкаешь веки? Что делать, если та самая граница между кошмаром и действительностью исчезает, оставляя лишь зыбучую болотную топь, где, раз оступившись, рискуешь провалиться в бездонную тину и никогда не вернуться к солнечному свету? Человек не создан для такого существования. Его разум не способен долго держаться на плаву, играя по таким правилам. И его счастье, что подобного быть не может. Никогда. Ни при каких условиях. Но... Никогда не говори «никогда». Когда Сабин Чен, спускается на первый этаж в шесть утра и находит свою дочь за столом, сердце сжимается не от тоски или боли. От пустоты. Ей кажется, что это не ее Маринетт, но врач, старый друг, думает совершенно иначе. Ретроградная амнезия характеризуется тем, что больной не может вспомнить прошлых событий, или сведений, но помнит все случившееся после возникновения амнезии. Такое часто наблюдается после сотрясения мозга. В случае с Маринетт все было иначе. Диссоциативное нарушение, при котором больной забывает всю свою прошлую жизнь, и кто он есть. Теряет свою индивидуальность. Он может даже начать новую жизнь в ином окружении. Обычно это вызывается тяжелым эмоциональным шоком. Во всех случаях амнезии наблюдается нарушения на различных стадиях запоминания, кодирования, сохранения и извлечения информации. Сабин Чен опускает холодные от воды ладони на плечи дочери. Чувствует, как вздрагивает Маринетт, как рефлекторно сжимает и разжимает пальцы. Будь ее воля, она бы резко встала и ушла, но не может. Из-за жалости. Женщина, которая стоит рядом с ней, все еще старается держаться. На ее лице застыла мягкая приободряющая улыбка и... Это так непривычно, что кажется фальшивым. Дюпен-Чен никогда не улыбалась через силу, ибо улыбка от этого становилась только неестественной, но сейчас улыбается, играя роль заботливой дочери. – Доброе утро, мама, – вроде бы нормально. Ни выдала никаких эмоций, но Сабин, краем глаз, улавливает выражение на лице. Поникшая Маринетт – такое отпечаталось в глазах еще и застыло в голове, не давая расслабиться. Женщина скользит ладонями вниз по рукам, останавливаясь на уровне локтей. Резко разворачивает к себе лицом растерянную девушку и обнимает. Когда умирает близкий человек, в голове создается иллюзия, что он жив. И плевать, что был на похоронах и видел тело. Ты все равно, упорно, с пеной у рта, пытаешься доказать обратное. Благодаря иллюзии, в голове возникает идиллия и плевать, что на том свете нет номеров. Он есть у тебя в телефоне. Сохранен в списке контактов. Стоит набрать и позвонить, но… Сабин чувствует сердцем, не головой, что ее дочери больше нет, но, когда смотрит на копию, пытается убедить себя в обратном. Копия так похожа на Маринетт: лицом, родинками и телом. Но внутри гнилое яблоко. Сабин Чен сохраняет улыбку на лице, когда слышит вопрос – куда поделался аквариум с черепахами? Это ведь ее дочь, ее Маринетт. Родители сделают все ради своих детей. И ей нужно играть свою роль. Когда на завтрак у них круасаны с зеленым чаем из горных трав, Маринетт отказывается от выпечки и сахара, объясняя это тем, что спешит в коллеж и соскучилась по друзьям. Маринетт пьет кофе без сахара, и женщина вспоминает, что ее дочь никогда не пила кофе. Когда девушка вылетает на улицу и Сабин слышит звон колокольчика, в голове эхом отдается тихое «пока». Она замечает свою правую руку, застывшую в привычном жесте. Другая Маринетт всегда прощалась, когда уходила. Это ни ее Маринетт. Том со слабой улыбкой на лице обнимает жену. Он знает о ее «предположениях», но не выдвигает своих гипотез. Проследив за удаляющейся фигурой взглядом, он говорит тоже, что говорил вчера и позавчера: – Это поначалу будет сложно, но мы справимся, – оптимизм – одна из причин из-за которых Сабин стала женой Тома. Если раньше она могла с ним согласиться, то в данный момент «повторение» казалось неуместным. Женщина касается левой рукой дверного косяка. И снова вакуум, веющий космическим холодом, будто остро отточенное лезвие ножа, перерезал тонкую нить. Пекарня за три недели изменилась и эти изменения касались не оболочки, а содержания. Пока Маринетт лежала в больнице, посетителей поубавилось. Сейчас все плохое позади и нужно продолжать жить дальше, только не получается. Сабин, по-прежнему кажется, что ее дочь умерла в больнице. Да, звучит глупо до абсурда, ведь Маринетт жива, тогда почему внутри что-то надломилось?..

***

Дюпен-Чен блуждает по коридорам Франсуа-Дюпон, отрывая и закрывая двери. Какая-то из этих аудиторий точно должна принадлежать ее группе. Открыв очередную дверь, Маринетт, неуверенно, просунула голову внутрь. Большие окна пропускали лучи солнца внутрь. Помещение пустовало. Вздохнув, девушка неспешно закрыла дверь, ощущая, как к горлу подступает ком. Что-то болезненно безнадежное сквозило в этой двойственности картин. Перед глазами мелькала одна аудитория, но в голове воображение уже дорисовывало совершенно другие детали и теперь все было иначе. Закусив губу, Маринетт сцепила пальцы, затем провела рукой по волосам. Как же неудобно ходить с этими хвостиками. От них жутко болит голова. Тикки высовывает голову из сумочки: – Маринетт, мы можем вернуться домой, если тебе плохо. – Тикки, тебе не кажется неразумным разговаривать со мной в подобных местах? Тут могут быть камеры, – ускорив шаг, брюнетка прошла вдоль коридора дальше, пытаясь найти туалет. – Квами не видно на камерах. – Зато будет видно, как я разговариваю сама с собой, – найдя нужную дверь на втором этаже, она медленно повернула ручку и уже попыталась потянуть на себя, как кто-то с той стороны опередил ее. – Какого черта?! – возмущенно вспылила блондинка. Ее образ мелькнул в воспоминаниях и эти воспоминания были отнюдь не из приятных. – И тебе привет, Хлоя, – равнодушно ответила Маринетт, переступая через сумку с валяющейся на полу косметикой и проходя мимо Сабрины. Ренкомпри, сморгнув, замешкалась и не спешила помогать своей подруге. Она озадаченно смотрела, как Дюпен-Чен медленно поворачивает кран, набирает воды в сложенные ладони и умывается. – Ты так и собираешься стоять? – цокнула языком Хлоя, запихивая все и без разбора в сумочку. – Э-э-э, да, конечно, сейчас, – опустившись на корточки, она начала собирать самые мелкие вещи: кольца, брелки, под руку попались очки, которые Буржуа продолжала носить, не смотря на то, что те давят на переносицу. – А ты..! – поднявшись на ноги, ткнула пальцем в Маринетт. – Еще раз такое повторится, и я не знаю, что с тобой сделаю. Тебе повезло, что попала в больницу, и никто слова поперек не сказал твоим родителям! Видимо, они не в курсе, кто разрушил половину Парижа за несколько дней. Им повезло, что мой папочка их вообще не выгнал из города. Он слишком сердобольный, в отличие от меня. – Правда? – едко усмехнувшись, Маринетт перевела взгляд на Буржуа. – Спасибо огромное за высказанное мнение. Не знаю, чтобы я без него делала. Хлоя открыла рот, чтобы хоть что-то сказать, но слов не нашлось, а в голове было пусто. Дюпен-Чен, которую она знала повела бы себя, в данной ситуации, совершенно иначе. – Хлоя, – блондинка обернулась, сверля взглядом Ренкомпри, – все… Все вещи собраны и сложены в нужные отсеки, – она протянула сумочку Буржуа, та резко вырвала ее из рук и гулко хлопнула дверью. – Не понимаю, почему ты позволяешь ей вытирать об себя ноги? – Дюпен-Чен, как ей казалось, задала очевидный вопрос, однако девушка вспылила. – Да что с тобой такое? – закричала. – Ты ведешь себя, как… – Как? – Ты не такая, Маринетт, – сдавленно прошептала Сабрина, покинув туалет. «Не такая?.. А какая я должна быть?» – Тикки, – квами высунула голову из сумочки, замечая, как резко Маринетт начинает срывать резинки с волос. Тряхнув головой, брюнетка уставилась на собственное отражение в зеркале. Кто ты, Маринетт Дюпен-Чен? В какую историю ты влипла? Что ты сможешь рассказать? Ничего. Ничего она не могла рассказать. Могла только задавать вопросы. Она отвернулся от зеркала. – Я сделала что-то не то? Я была акуманизированна после разговора с Адрианом? – Ты ни в чем не виновата. Хлоя сказала это специально, ты же знаешь, – квами хотела подлететь к подопечной, но искоса посмотрев на дверь, не решилась. – Я лежала в больнице три недели и, как раз, три недели назад исчезла ЛедиБаг. Значит, это после меня она пропала? – Маринетт, ЛедиБаг не пропала, ты и есть ЛедиБаг. «Я – ЛедиБаг», – губы беззвучно шевельнулись. Дюпен-Чен отступила назад, слегка покачнулась и схватилась за край раковины. Нет, нет, нет, нет. Она обычная девушка, а не героиня. Она не способна спасать людей. Возможно, Тикки ошиблась, но, как назло, в голове начала складываться мозаика. Квами не могло быть у обычного человека. Маринетт вздрогнула. – Этого не может быть. – Но это правда. Твое сердце… – Тикки, послушай, может до того, как потерять память, я была героиней, но сейчас это не имеет никакого значения. Она замолчала от своих причин, почему не может быть избранной, и опустила взгляд. – Давай лучше поговорим об этом дома, хорошо?

***

«Быть героиней Парижа? Я даже не могу свою аудиторию найти, что уж там говорить про спасение людей», – занятий сегодня было немного. Уже к трем пополудни она вышла из сводов учебного корпуса. День был в разгаре, не менее жаркий и наполненный светом, чем его начало. Да, Маринетт вновь заблудилась, но, к счастью, наткнулась в коридоре на Мадам Бьюстье. Та настойчиво проводила девушку к директору и даже дала свой номер. Брюнетка такому раскладу дел не удивилась, ведь у них в учебном заведении такое было нормой, однако Алья отреагировала по-особенному. – Погоди, так у тебя теперь есть ее номер? – Да, – закивала Маринетт, принимая из рук помощника яблочный сок и, буквально, врезалась в зеленые глаза и улыбку. «Та-а-ак, приплыли. Значит, это и есть Адриан? И что в нем такого особенного. Парень, как парень.» – Спасибо, – взяв в руки сок, она проткнула пластмассовой трубочкой специальное отверстие. Улыбнулась Альи с Нино. – Парни, вы, как раз, вовремя. Я тут выложила несколько теорий – куда пропала ЛедиБаг, – Дюпен-Чен подавилась, закашлялась. За последние двадцать минут «ЛедиБаг» прозвучало более ста раз. – Что с тобой? – поинтересовался все тот же Адриан. – Ничего, – Маринетт попыталась спрятать прядь отросших волос челки за ухо, но не получилось. Она длинная настолько, что лезет в глаза, но короткая до такой степени, что не заправишь за ухо. – Со мной все в порядке. Присядешь? Она отодвинулась от края скамейки, похлопала, приглашая сесть. Странно, но парень выглядел напряженным, хоть и старался этого не показывать. – Спасибо, но у меня скоро фотосессия, – Лейф, в отличие от Агреста сел около Альи. – Бро, а твой отец не может дать тебе хоть один день отдохнуть? – К сожалению, нет, – блондин мягко улыбнулся и вновь посмотрел на Маринетт, которая с задумчивым видом листала ленту в Ледиблоге. Стоит ли с ней поговорить о том, что произошло или нет? Адриан не знал. Дюпен-Чен для него была другом. Ни больше ни меньше, просто друг, но после того случая… Он ведь даже не догадывался о ее чувствах. Все вышло как-то глупо, спонтанно. Она призналась ему в чувствах, предложила встречаться, а он не хотел ее обманывать и сказал все, как есть. Порой Адриан не думал о последствиях, а последствия были, причем масштабные. Когда Маринетт попала под влияние Бражника, ЛедиБаг не было рядом и ему пришлось делать все в одиночку. Кот Нуар не мог изгонять акум, поэтому он использовал котаклизм на вещи в которую вселилась акума. Эффект был не тот, что от сил ЛедиБаг. Девушка потеряла сознание сразу после того, как бабочка покинула свое убежище. Да, Адриан поймал бабочку, да спас Маринетт, но на теле девушки остались шрамы, большинство зданий в Париже оказались разрушены, но мер все быстро восстановил и дело замяли. К Маринетт не было никаких претензий, как и к ее родителям, но девушка так и не пришла в себя, спустя неделю, затем и две. Время тянулось тугой резиной и когда она наконец открыла глаза, он узнал об этом в самую последнюю очередь и то от Нино. Сезер не посчитала нужным говорить ему. Ей нужно было время, чтобы остыть. Адриан несколько раз предпринимал попытку увидеться с подругой, разъяснить ситуацию, но всякий раз мешкал. Ему что-то мешало, и он не знал, что именно. Однажды, он, все же решился навестить ее. Купил букет белых роз, приехал в больницу. И вот, ему, наконец, разрешили войти. Давно пора. Адриан встал, размял затекшие ноги и пошел к палате, поднимая букет. Он испытывал странное чувство. Даже не выбрал слова, которыми начнет разговор. Так и вошел к ней – с часто бьющимся сердцем, держа пышный букет как щит. Палата была светлой – жалюзи на окнах открыли, впуская обильный золотой дождь солнца. Сегодня утром ненастье наконец-то прекратилось, и, открыв глаза, он увидел за окном особняка не приевшуюся свинцовую гарь, а пронзительно-синее небо. За окном палаты тоже было небо, такое же ясное и глубокое, веющее синевой. Потрясающий контраст, если вспомнить, как выглядело это место, когда он принес ее в больницу. Она сидела на койке, прислонившись спиной к изголовью. Кожа отливала персиком в этом желтом сиянии. Без пластыря на глазу. Без синяков и бугрящейся под щеками алой жидкости. Она была той прежней Маринетт к которой он привык. Адриан почувствовал, как губы расплываются в улыбке. Не в силах подобрать нужные слова, он просто протянул ей цветы. – Спасибо, – голос чистый и звонкий. Она улыбнулась, поднесла цветы к лицу и осторожно втянула носом их аромат. Она тоже не знала, как продолжать разговор. Растерялась и это было видно. Адриан долго думал, что было бы ответь он на ее чувства тогда?.. Он мысленно возвращался к этому моменту вновь и вновь, прокручивал у себя в голове все возможные варианты, но не находил ответа. Из-за этого внутри становилось тоскливо, и он вновь погружался с головой в чувство вины. Есть слова, которые могут убить. Есть слова, которые могут изменить все. Это было похоже на мелодраму без хорошо продуманного сюжета с отсутствием концепции и хеппи энда. – Прости, конечно, но… Мы знакомы?.. – растерянным и сиплым голосом спросила девушка. Такое развитие событий было хуже всего, ведь это невозможно предугадать. – Маринетт, – покашляв в кулак, чтобы привлечь внимание, он продолжил, – я обещал тебя позвать на фотосессию в прошлый раз. Не хочешь пойти? Алья с Нино перевели взгляд на брюнетку. Дюпен-Чен посмотрела на парня и ответила: – Нет, прости, Адриан, у меня на сегодня планы. Может в другой раз. – Да, конечно. Можно и в другой раз, – почесав затылок, ответил, – тогда до завтра. Он махнул рукой на прощание и удалился. Проследив за ним взглядом, Сезер наконец пихнула подругу локтем под ребра, отчего у девушки выскользнул из рук телефон. Сделал в воздухе неловкое сальто и приземлился боком на асфальт. – Зачем? – Что ты творишь? – скрестив руки на груди, возмутилась Алья. – Ты ведь так долго хотела с ним пойти, а тут тебя просто взяли и пригласили. Опять намек на поведение. Маринетт Дюпен-Чен что с тобой не то? – Я… себя не хорошо чувствую, вот и все, – ложь. Меньше всего ей хотелось лгать. Лицемерить, но раз без этого нельзя, то выбора нет. Все воспринимают ее, как тень совершенно другого человека. Это задевает. Что с ней не так? Алья верит, но не до конца, однако предлагает свою помощь и проводит Маринетт домой. Идти недалеко, но кто ее послушает. Все все воспринимают иначе.

***

Когда Дюпен-Чен наглухо закрывает дверь на ключ, Тикки не спрашивает зачем. Квами не спрашивает почему девушка не хочет быть супергероиней, не спрашивает почему та начала медленно снимать плакаты с Адрианом в комнате, все это как-то не укладывается в голове. Водрузив коробку со старыми работами на стол, она начала складывать все туда. Остановилась и выдохнула. – Тикки, прости, со мной и правда что-то не так. Я помню совершенно другие вещи, – она бросает последний плакат в коробку, – возможно, я и не Маринетт вовсе. – Нет, ты – Маринетт и ты придешь в себя, нужно только потерпеть, – квами подлетает ближе, опускается на вытянутую ладонь. Тянет лапки к лицу. И Дюпен-Чен верит ей, но с тоской в глазах смотрит на свои старые работы: платья, шляпы, эскизы и понимает, что никогда не умела шить и так красиво рисовать. Весь Париж окружил пафосом имя героини. ЛедиБаг – лишь очередной двигатель торговли. Люди выжимают из образа все. И Маринетт тошно от того, что она является этим самым образом. Еще удручает тот факт, что приходилось бегать по крышам в костюме из сексшопа. Конечно, слов вроде – Лунная призма, дай мне силу! – при трансформации может и не быть. Но что-то точно будет.

***

Бравурные аккорды взорвали спящий разум, разметав сон на мелкие осколки. Маринетт предприняла попытку сопротивления – ушла с головой под одеяло, отлично понимая, что через секунду злополучную тряпку с нее просто стащат. Так и вышло. – Маринетт, в городе акума! – Какая акума, сейчас три часа ночи, – девушка попыталась удержаться на краю кровати, но с грохотом свалилась на пол. Замученная и не выспавшаяся она сейчас напоминала хомячка, которого квами видела в одной из передач про животных. – Маринетт, сейчас не время спать, – Тикки облетела подопечную, когда та, закинув одеяло на кровать, попыталась лечь обратно, – ты должна помочь Парижу. – Париж меня мало интересует, я тут почти никого не помню. – А как же твои родители и Кот Нуар? – брюнетка остановилась и медленно опустилась на край кровати. А что родители? Это ведь не ее семья, ни ее мать. По крайней мере, настоящая мать никогда не обнимала ее, но вот Сабин и Том… Слезы наворачиваются на глаза. Чем же они это все заслужили?.. Такие хорошие родители потеряли свою единственную дочь. Чем заслужил такую участь этот город и Кот Нуар? Если она, человек который так ненавидел свою жизнь и хотела умереть – жива! Стоп, о чем это она. – Маринетт, у нас нет времени на размышления. Превращайся. Она кивнула. Тикки права; слезами горю не поможешь. Нет времени думать, надо действовать. – Что я должна сказать? Дальше все происходило, как в каком-то фильме ужасов для Маринетт. Чертов костюм облегал все, что только можно. Дюпен-Чен подошла к зеркалу и посмотрев на себя, фыркнула и отвернулась, быстро накрыв его одеялом. То, что костюм был удобным – единственное положительное качество. Девушка выбралась на террасу, вздохнула ночной воздух. Город сверкал в свете одиноких софитов. Маринетт посмотрела вниз, сглотнула. Больше всего на свете она боялась высоты, но в костюме этот страх улетучился. Надо бы найти чем передвигаться. Найдя на бедре йо-йо, и отстегнув, она пару раз крутанула его, выкидывая в воздух. Оно удивительно далеко улетело, цепляясь за какой-то выступ. Магия? Маринетт потянула леску, ощущая, как легко ее тело скользит по воздуху. Как ноги пружинятся касаясь земли. Страх сменился эйфорией. Ее не пугали темные переулки, черные окна домов. Маринетт ощущала опьяняющую легкость, ощущала магию, пульсирующую в крови. Эйфория затуманила разум. ЛедиБаг неслась вперед, ведомая шестым чувством. Она смотрела перед собой, не обращая внимание на танцующие вдалеке огни. На секунду ей показалось, что стоит опустить йо-йо из рук и леска порвется. Приземлившись на одну из крыш, она спешно отошла от края, смотря вниз. Страх возвращался постепенно, но не сразу. Ноги начинали болеть, как и руки. Боль была слабая, но, все же была. Табун мурашек прошелся по спине и исчез на уровне лопаток. ЛедиБаг, тряхнув головой, начала разминать руки, затем ноги. Странная пульсация, тянувшая, звавшая к себе, вмиг скрылась. Все пропало. В ней больше нет необходимости? За спиной послышались глухие шаги. Равномерные, плавные. Девушка резко развернулась, но за спиной никого не оказалось. Странно… Отступив на шаг, она не успела среагировать, когда чьи-то руки заключили ее в объятья. Запах дорогих духов ударил в нос, однако она не могла вспомнить где именно и когда видела их обладателя. – Мы можем спокойно поговорить, если ты меня отпустишь, – предприняла попытку девушка, но, вместо внятных слов и аргументов, ее развернули. На этот раз к себе лицом. – Кот? – ЛедиБаг подняла брови, рассматривая черный костюм, накладные уши, дурацкий бубенчик на шее и длинный ремень за спиной (пародия на хвост, вроде бы). Огромные желто-зеленые глаза смотрели с интересом, восторгом и… Добротой? Уж точно не с любовью и восхищением. Они ведь не встречаются или встречаются?.. – Где ты была? – Ты не мог бы меня для начала отпустить? – он провел перчаткой по ее щеке, касаясь кончиков волос. Настоящая. Это она. Неужели наконец-то вернулась. Те же волосы, те же васильковые глаза. – Послушай, я… – слегка надавив на плечи, он прижал ее к себе и уткнулся носом в ключицу. Довольный и растерянный. Он так долго ждал, когда она вернется. Неужели было так сложно сказать где была или что уезжает. ЛедиБаг поначалу сопротивлялась, пыталась вырваться, но вскоре сдалась. Ее ладони застыли в воздухе. Она не обнимала его в ответ нет. Это было бы странно, ведь она его почти не знает, зато ее Нуар, как и другие, знают хорошо. Тело слабо вздрогнуло, и парень это ощутил. Слабая почти незаметная дрожь той, кто с такой уверенностью побеждает врагов, казалась абсурдной. – Что-то случилось? Я знаю, ты мне не скажешь, что именно, я не буду настаивать, но что-то случилось, моя Леди? – Нет, – губы сжались в кривую линию, хорошо, что он этого не видит. Не знает всей правды. Она, помедлив, все же обнимает его. – Все хорошо. «Я не ЛедиБаг. Я не Маринетт, тогда кто я?»