Остановите корабль, я сойду на материк

      Чертовски неприятно пробуждаться, когда вам плещут ледяной водой в лицо. Осознавать себя живым, конечно, замечательно, однако, если вы недавно тонули в этой самой воде, новой порции не обрадуетесь.       Симон распахивает веки, резко втягивая ртом воздух. Яркий солнечный свет бьёт по глазам, и мужчина вынужден снова зажмуриться. Он кашляет, потому что привкус соленой воды и её ощущение в дыхательном и пищевом трактах всё ещё слишком сильны. В ушах шум, и туда залилась океаническая влага. Симон неосознанно шарит руками по лицу и груди, ощупывает ноги, и только потом начинает их чувствовать. Он жив, цел и почти невредим. И от этого накатывает восторг, а за ним — тошнота. Крепкие рвотные позывы со дна нутра готовы вот-вот вырваться наружу, поэтому Симон открывает глаза. Хвала небесам, он на борту корабля, и первое, что он видит это заветные перила борта. Мужчина вскакивает и на подкашивающихся ногах кидается к краю. И пусть последний ужин на «Voyage amusаnt» станет местью Тихому океану!       Он вытирает рот совсем не так, как привык это делать в аристократическом обществе своих друзей и ученых — проводит мокрой тканью рубашки по губам и напоследок сплёвывает за борт. А потом слышит деликатное покашливание позади и хриплый, прокуренный забористым табаком голос:       — Говорил же я, капитан, очухается. — Голос смеётся. — Таких сам Посейдон бережёт!       Симон прочищает горло и оборачивается, обращаясь на французском и запоздало понимая, что человек говорил по-английски, причём с сильным незнакомым акцентом.       — Я безмерно благодарен вам за помощь. — Он не успевает ещё увидеть своих спасителей, но уже нацепляет самую дружелюбную улыбку, на которую только способен, моментально переходя на язык Британии. — Меня зовут Симон Эткинд. — А вот теперь он замечает привалившегося к грот-мачте плотного мужчину в давно уже не белой рубашке под распахнутой жилеткой и штанах, прихваченных широким кушаком. На голове, поверх чёрных с проседью волос, красуется бандана. Сам мужчина невысок, его объёмное пузо, кажется, вот-вот выпрыгнет из-под кушака. Он курит трубку, зажатую меж тонких губ, и рассматривает Симо́на пристальным взглядом карих глаз. Рядом стоят безусый юноша и светловолосый высокий мужчина. Поверх его широких плеч небрежно накинут сюртук, а сорочка на груди готова порваться при каждом глубоком вдохе, демонстрируя перекатывающиеся мышцы. На загорелом лице особенно бледно выделяются светлые брови и ресницы, а также серо-голубые глаза.       — Итак, капитан, — говорит Симон, смотря в упор на широкоплечего блондина, — могу я узнать ваше имя?       Толстяк почему-то усмехается.       — Эрих Нойманн. И я всего лишь помощник капитана, — говорит мужчина и раскрытой ладонью указывает на рядом стоящего паренька.       — Джульетта Фарелли. — Паренёк сдёргивает совершенно по-хулигански нахлабученную треуголку, и по худым плечам рассыпаются чёрные, как дым из паровой трубы, волосы.       В общем-то, это и не паренёк вовсе, а девушка. Предположительно итальянка, думает Симон, ещё не успевая удивиться, что на судне командует женщина. Довольно красивая. Она менее загорелая, потому что скорее всего проводит больше времени в рубке и каюте. Из-под густых чёрных бровей на Симо́на смотрят две тёмные бездны глаз. А пухлые губы растянуты в отстранённой полуулыбке. Стройная, однако с округлыми формами там, где положено, что очень хорошо подчёркивают узкие брюки, заправленные в ботфорты и приталенная кожаная жилетка до половины бедра, будто пародия на камзол.       — Простите, мадемуазель, не признал. — Симон не знает, что говорить и как действовать. В своей жизни он имел дело только с одним капитаном корабля и то — мужчиной. Грустные и ужасающие одновременно воспоминания накатывают единой волной. Тьфу ты, слишком много волн в последнее время для одного Симона! — Как я очутился на вашем судне?       — Мы подобрали вас у неподалёку от Святой Елены, — говорит девушка, а голос у неё низкий, словно пароход гудит на долгой ноте. — Благодарите зоркие глаза моего канонира. Это он понял, что вы ещё живы и просто дрейфуете в море.       Симон идёт к мужчине, чувствуя, как хлюпает вода в сапогах, и протягивает руку.       — Весьма признателен и обязан вам жизнью, мсье… — Толстяк сжимает руку Симо́на так, что у того едва ли искры из глаз не сыплются. Вот это хватка!       — Батиста Понтедра. — И выпускает наконец ладонь бедного француза, лихо хлопая того по плечу. — Вы везунчик, скажу я вам! Не знаю уж, сколько часов вы провели в открытом океане, но остаться не съеденным акулами — дорогого стоит.       — Есть ещё кто-нибудь из выживших, мадемуазель?       И Эрих, и Батиста посматривают на Джульетту, будто без её приказа не могут сказать и слова.       — Кроме вас, мы никого не нашли. И, — женщина делает паузу, пристально глядя Симону в зелёные глаза своими темно-карими, — на «Ill prazzo» все зовут меня «капитан». Уясните.       Капитан-капитан-капитан, бьётся в голове у мужчины. Чёрта с два он это уяснит. Не бывает женщин-капитанов!       Но учёный интерес берет верх.       — Судно называется «Ill prazzo»? Что это обозначает?       — С итальянского это переводится как цена. Итак, Симон Эткинд, что вы умеете? — неожиданно спрашивает Джульетта. Они всё также говорят на английском. Хотя Симон уже предположил, что экипаж этого судна составляют итальянцы, а помощник капитана и вовсе немец.       — Я знаю несколько языков, являюсь членом географических обществ в Париже и Марселе, имею также учёную степень по астрономии. Поверхностно знаком с анатомией человека и даже окончил срочные курсы по медицин…       — Меня не интересует, что вы знаете! — резко перебивает девушка. — Я спросила, что вы умеете. Приходилось ли вам собственными руками драить палубу, чистить овощи, или же, быть может, вы крепили шкот хоть раз в своей жизни?       — Извините, я не понимаю, к чему вы клоните, — теряется Симон. Но он замечает, что Эрих тоже пребывает в некотором сомнении и сбит с толку.       — Я имею ввиду, чем вы можете оправдать своё пребывание на моём судне.       Симон по-прежнему смотрит полными непонимания глазами. — Вы сказали, что обязаны моему канониру жизнью. Но как вы вернёте долг, если толком и не знаете этой самой жизни? Я готова здесь и сейчас поспорить, что, кроме стен своего дома и университета, библиотеки и парижских улиц, вы ничего больше не видели и нигде не бывали. Уверена, что и в марсельское общество вас приняли экстерном. — Симон удерживается, чтобы не кивнуть. Ведь его тут распинают, между прочим! — И вы не сможете даже позаботиться о себе, кроме как надеть с утра рубашку и чистые кальсоны. А ваше содержание на корабле обойдётся мне отнюдь не в один — как это у вас во Франции? — не в один франк.       — Я не требую содержать меня! — взвивается Симон. — Ссадите меня на сушу в порту ближайшего города, в котором будет французское посольство, и там выплатят деньги за моё спасение.       Джульетта качает головой. Оба её присутствующих при разговоре подчинённые молчат.       — У вас нет документов, и нам самим приходится верить вам на слово. Ждать несколько недель, пока, быть может, кого-то пошлют в Париж, чтобы привезти того, кто сможет подтвердить вашу личность, у нас нет времени. Моя команда и я, знаете ли, весьма занятые люди. А значит, денег у вас тоже нет. И всё, чем вы можете отплатить нам за доброту — это добросовестный труд.       — Я смогу убедить посольство заплатить вам на месте, вот увидите. Моё имя значится чуть ли не на каждой современной карте мира!       Но девушка снова качает головой.       — Кто попадает на «Ill prazzo», сходит на землю только с моего приказа или — за борт, — отрезает Джульетта.       И Симон понимает, почему женщины не занимают главенствующих должностей где бы то ни было. Они загадочны, иррациональны и эксцентричны — никогда не знаешь, что у них на уме. А ещё Симон понимает, что лучше сейчас сдаться, ведь действительность пока на стороне этой сумасбродной девицы. Но в первом же порту он покинет судно, и никто не сможет его остановить.       — Так что же вы решили?       — А вы не оставили мне выбора.       Джульетта на мгновение улыбается одними губами, а взгляд остаётся серьёзным.       — Тогда начните с камбуза. Кок научит вас чистить картошку, а там, быть может, и до юнги дорастёте. Ну ступайте. — Она кивает в сторону двери под рубкой, откуда идёт спуск в камбуз. Проводите, Батиста.       Симон послушно идёт следом за канониром. У входа в тёмные помещения он оборачивается и видит, что Джульетта всё ещё смотрит ему в след, а Эрих уже собственнически приобнимает её за талию. Как обнимают, кхм, портовых шлюх.       — Мадмуазель Фарелли, разрешите поинт… — Но Симон не успевает договорить, когда просвистевший рядом с ухом и воткнувшийся в дверной косяк кинжал выбивает все связные мысли из головы.       — Капитан Фарелли, Симон, капитан! — жёстко проговаривает Джульетта и наблюдает, как мужчина заторможено кивает и скрывается в темноте рубки. От греха подальше.       — Джул, ну скажи, зачем он тебе сдался? — спрашивает наконец Эрих, притягивая девушку к себе для объятий, пока на видимой части палубы они одни. Только взошло солнце, и почти весь экипаж спит — кто в кубрике, кто в каютах.       — Разве он не забавный? — Джульетта смеётся. — Мне будет очень интересно наблюдать за ним. Это как-то скрасит мою скуку.       — У нас здесь будто есть время для веселья, — замечает Эрих и тянется за поцелуем, но девушка выскальзывает из его объятий, идёт к рубке, где выкорчёвывает из стены свой кинжал, и спускается в капитанскую каюту.       Это будет действительно занимательно.