Остановите корабль, я сойду на материк

      Чёртовы обстоятельства с их нежеланием идти на поводу у ваших планов. Но в жизни иногда случается полоса, когда события, одно другого неприятнее, преследуют вас на каждом шагу. От них не спрятать голову в песок и не скрыться в трюме, и есть только один выход — нырнуть под воду. Но там-то вы уже побывали.       В первый день нахождения на судне Симон узнает, что он по жизни «безрукий французишка», «никчёмный учёный», «бремя своих родителей», а ещё слепой, кривой и косой на оба глаза, две руки и все имеющиеся в арсенале ноги. Как только мужчина оказывается в камбузе, его коротко знакомят с коком, Вальдемаром — кстати, очень подвижным выходцем из Российской Империи, средних лет, с тонкой ниточкой усов над верхней губой и невозможно хитрым прищуром серых глаз — и его помощником. Симону сразу же вручают необъятное ведро картофеля и небольшой ножик. Несколько минут горе-путешественник пытается сообразить с какого бока корнеплода ему приступить, а когда всё же решается начинать с узкого, почти заострённого конца, понимает, что это ему не перья точить*. Хотя Симон с сознательного возраста знавал только металлические ручки с чернильницами, это сравнение первое пришло ему на ум.       Шматки очисток выходят неровными и толстыми. И кок отвешивает ему — взрослому уважаемомув научных кругах мужчине! — смачный подзатыльник, ругаясь на родном языке, что Симон «баляба» и «колоброд». Кок не жалеет его совсем, а чистка картофеля становится для Симона непреодолимым испытанием.       В камбузе тесно, жарко и совершенно невозможно привести мысли в порядок. Шестикомфорочный «Rangemaster» на углях шумит не переставая, рядом с ним кричат в клетке две курицы на обеденный бульон. Вальдемар злой, явно не выспавшийся, он носится с приготовлением завтрака, то и дело кричит на помощника, изредка отвлекаясь от помешивания пшенной каши, только чтобы дать пинка огрызающемуся юнцу.       — Ну наконец-то, не то бы я продолжил думать, что вы совсем безнадёжны! — Кок неожиданно хлопает Симо́на по плечу, и тот осознает, что двадцать шестая картошка выходит, на удивление, тонко почищенной. Мужчину распирает от гордости, даже когда он мажет острым лезвием по основанию большого пальца на левой руке, и кровь окропляет очистки на полу. — А я почти в вас поверил. Ну ничего, назовём это боевым крещением.       Вальдемар кидает Симону кусок чистой материи, приказывая пока перевязать руку, и даёт перерыв в четверть часа, пока он с помощником идут накрывать стол для личного состава и кормить остальных матросов. Капитану и её приближенным достаётся не только каша, но и по вареному яйцу, и приличному куску жареного бекона. Матросам и юнгам — каша и кофе с галетами.       Симон, сидя на низком табурете у разделочного стола, от которого за версту несёт рыбой, и зажимая место пореза, чтобы остановить кровь, думает над тем, как поступать дальше. И рассуждает он, как любой учёный, что следует для начала обзавестись знаниями. То есть расспросить и выяснить. Осторожно прощупать почву, так сказать. Обследовать местность. Провести параллели.       — Всё, принимайтесь за работу! — снова велит Вальдемар, вернувшись на кухню.       Симон чистит картошку, неприкрыто наблюдая за коком. Вот он берёт из клетки одну курицу, укладывает на разделочный стол и с размаху отрубает топориком птичью голову. Та пролетает мимо уха Симона, сидящего рядом, и шлёпается о стену. Симон старательно игнорирует этот факт, потому что иначе целиком не вышедший на палубе ужин предпримет второй рейд наружу.       — Мсье Вальдемар, — с трудом выговаривает Симон на русском, постепенно вспоминая слова, — сколько человек на судне здесь?       Кок оборачивается. Взгляд его теперь удивлённый и заинтересованный.       — Вы говорите на моём родном языке?       — Да, мсье, совсем немного.       — Гм... интересно. Где выучили?       — Мои родители из Российской империи. Но я родился во Франции уже.       — Вы еврей.       Вальдемар не спрашивает, он без лишних слов озвучивает известный факт** и принимается ощипывать обезглавленную курицу. А Симон не знает, рассчитывать ли ему на продолжение разговора, поискать более сговорчивого собеседника, или же вообще уточнить, что он лишь наполовину еврей.       — В каюте капитана завтракают, обедают и ужинают сама капитан Фарелли, помощник, наш бомбардир Батиста, рулевой старшина, а так же старшины марса и бака. А, ещё и боцман. — Всё это Вальдемар проговаривает медленно, замечая, как встрепенулся Симон, готовый впитывать любую информацию. — На «Ill prazzo» дюжина юнг, трое рулевых и около четырех десятков матросов.       Симон размышляет, что состава слишком мало для военного судна, но многовато для обычного торгового и даже самого оснащённого китобойного. Он продолжает чистить картофель, стараясь не задействовать раненный палец.       — А чем занимается судно? Перевозками людей или, быть может, товаров? — осторожно спрашивает Симон, с делано безразличным видом рассматривая корнеплод в руке.       Он не видит, как Вальдемар бросает на него нечитаемый взгляд и откладывает в сторону ощипанную тушку.       — Скажем так, капитан Фарелли занимается извозом ценностей из одного пункта в другой. — Кок переходит на английский язык из соображений, что Симону непривычно и крайне неудобно.       Учёному не удаётся добиться ещё сведений. Но кок больше не кричит, а, закончив со второй курицей, смотрит с беспокойством на сильно пропитавшуюся кровью тряпицу на руке нового подчиненного.       — Чёрт с вами… Дойл! Дойл, гадюка ты подколодная, куда запропастился?! — кричит Вальдемар наружу из тесного камбуза. Через минуту на пороге появляется мальчишка-помощник.       — Простите, сэр, я помогал на верхней палубе восстанавливать ванты, — оправдывается юнец.       — Ты мне здесь не бреши! Лясы ты туда ходишь точить, у них и без тебя рук достаточно. Вот проучу я тебя однажды за вранье. — Вальдемар бросает это беззлобно, кажется даже, что утреннее напряжение спало с него, но всё равно этикет иерархических отношений на судне требует отчитать мальчугана. Он кладёт куриные тушки в чан и заполняет его пресной водой глубоким ковшом из большого бака. — Возьми у мсье француза картофель и дочисть весь оставшийся. А вы, Симон, ступайте-ка в капитанскую. Пусть обработают рану, не хватало ещё, чтоб вы окочурились от кровотечения. А то крови в вас и так мало.       Симон с непониманием разглядывает порезанный палец, и здравомыслия у него хватает только, чтобы спросить маршрут. А потом он идет пять ярдов по коридору до лестницы, поднимается с нижней палубы на среднюю, идет мимо кубрика, других кают и, наконец, останавливается у капитанской, ощущая теперь, как больно саднит рука. По пути он ещё встречает шустрого юнгу, несущего куда-то рваную парусину — видать «Ill prazzo» тоже досталось не слабо. Симон переводит дух у двери, стучится и входит только после разрешения.       Джульетта сидит одна за столом у трёхстворчатого окна, за стеклом которого плещутся безобидные сейчас волны. Она не отрывается от карты на столе до тех пор, пока слышит деликатное покашливание. Симон мнётся на пороге, не зная, как ему подступиться к разговору, но капитан понимает всё раньше, чем мужчина успевает открыть рот.       — Vergine Maria, ti ho detto di studiare, e non ferirsi! ***       Девушка поднимается с кресла и подходит по ковру к Симону, берёт его левую руку в свои и осторожно разворачивает тряпицу. Долго смотрит на окровавленную ладонь и качает головой.       —  Порез длинный, целых два дюйма, к тому же глубокий. Придётся шить, - мягко поговаривает Джульетта.       Симон стоит, словно колом прибитый. Куда вдруг делась эта непреклонная утренняя суровость? Хотя, возможно, завтрак всех немного делает добрее. А теперь от девушки исходит нежный аромат жасмина.       — Садитесь. — Капитан кивает в сторону продолговатой софы у стены, а сама идёт к шкафчику с запертыми на задвижку стеклянными дверцами.       — У вас есть кетгутовые нити? — находится Симон, стараясь отгородиться от чувства неловкости.       Капитан Фарелли неопределённо передёргивает плечами.       — Не могу поручиться, но у меня имеется сумка последнего доктора, в ней должны были остаться какие-нибудь инструменты и прочее.       Последний доктор, размышляет Симон, пока Джульетта роется в выдвижных ящиках. Куда же мог деться этот последний доктор, ещё и без своей сумки, которая для каждого служителя клятвы Гиппократа дороже целого состояния?       — С ним произошёл прискорбный несчастный случай около месяца назад, — отвечает девушка на не заданный вслух вопрос.       — Я и не успел подумать ни о чем другом. Должно быть, он сошёл за борт…       Джульетта оборачивается, посылая мужчине испепеляющий взгляд. Всего лишь на мгновение, но Симон всё-равно ёжится.       — Да, мы похоронили его согласно древнему морскому обычаю — завернули в саван из парусины и опустили на дно моря. А вот и его сумка!       Девушка возвращается с кожаным саквояжем — такой был и у Симо́на с собой на яхте — и бутылкой вина из темного стекла, уже без пробки.       — Вам повезло, у меня осталось французское. Романея-Конти пятнадцатилетней выдержки. — Джульетта протягивает бутылку горлышком Симону. — Не смотрите так, я не стану зашивать вас на трезвую голову! Только оставьте un poco на дне, чтобы прижечь рану.       Симон взволнован и немного напуган, и он понимает, что это не лучшая идея — довериться человеку без должного образования — но иного выхода он не наблюдает, ведь самому зашить рану на собственной руке у него не хватит духу. Берёт бутылку в руку и прикладывается к горлышку. Красное вино терпкое и сладкое одновременно. Мужчина забывается и глотает-глотает-глотает. Вино согревает и расслабляет тело, успокаивает сознание и душу.       — Alloggiate****! — Джульетта с силой вырывает бутылку и оставляет её, затем продолжает раскладывать тонкие кетгутовые нити на бинтах из конопляной пеньки. Симон также видит хирургические иглы-полумесяцы. Они уже не кажутся такими пугающими.       Девушка быстро смачивает нити и иглы красным вином и даёт Симону брусок обмотанный лоскутом бинта.       — Зажмите зубами, но если будет очень больно — скулите, так я пойму, что вы ещё не потеряли сознание.       Симон думает, что, если завтрак и делает кого-то добрее и сочувственнее, это не касается Джульетту Фарелли.       Когда капитан заканчивает экзекуцию, географ не помнит, стонал ли он от боли, или же просто океанический ветер гудел в мелких щелях между ставнями.       — Дней через пять пусть кок осмотрит рану и снимет швы, если потребуется. — Джульетта накладывает повязку поверх пропитанной вином тряпицы, туго затягивает бинт. — Ну ступайте на палубу, проветрите голову, а потом обратно в камбуз. И на сей раз никаких протестов. Это приказ.       Симон на ватных ногах поднимается с кушетки, чувствуя уходящий из-под ног пол, и бредёт к двери.       — Мад… Капитан Фарелли, почему же теперь вы так добры ко мне?       — А вы небось ожидали, господин учёный, что из-за маленького пореза я скормлю вас акулам. Будь во мне чуть больше жажды крови, я бы так и поступила. Но отныне вы часть моей команды, член экипажа судна, а меня так воспитал предыдущий капитан — забота о матросах превыше всего. Ступайте, иначе каюту сейчас затопит море сентиментальности.       И Симон уходит, думая, что прежде он не встречал женщин, способных говорить столько пропитанных иронией фраз за один присест. Ему вдруг легчает от осознания собственной неприкосновенности, ведь теперь его не выставят за борт ни при каких обстоятельствах. А вино рождает в нем столько смелости, что он проводит весь оставшийся солнечный день на баке, наблюдая за матросами и ловя на себе странные взгляды Эриха из рубки, и возвращается в камбуз только к вечеру.       Кок удивительно дружелюбен, кормит Симона квашенной капустой и печёным на углях картофелем.       Ночью Симон спит плохо. Наверное, потому что гамак под самым потолком кубрика, где господствуют спёртый воздух и стойкий запах пота, не самое удобное место для ночлега разнеженного пуховыми перинами тела. А утром всех матросов будит колокол с палубы, повествуя о начале нового дня и о грядущих делах и заботах, коими, впрочем, уже занят Симон на камбузе. Кок по обычаю встаёт раньше всех, кормит ночную смену и принимается за новую стряпню. Потому он и будит Симона, едва только рассветает за бортом.       Палец нестерпимо ноет, а повязка быстро намокает и пачкается, к чему бы в камбузе не прикоснулся Симон, и Вальдемар понимает, если они продолжат в том же духе, заживление пройдёт гораздо дольше, а ведь у него уже возникли планы на незадачливого ученого. Поэтому он отправляет географа заниматься более сухим делом где-нибудь в тихом местечке на палубе.       И Симон после раннего завтрака всё утро сидит на носу «Ill prazzo» в тени стакселей, выбирая фасолины из дугообразных стручков. Он узнаёт, что судно, на котором он теперь пребывает, имеет обозначение четырёхмачтового барка. И все знания Симона об этом виде кораблей сводятся к наличию четырёх мачт и плоскодонного корпуса. Он не уверен также и в том, что флагшток над рубкой должен пустовать всё время, но флаг там не наблюдается уже второй день.       Полубак редко остаётся пустым, поэтому к Симону вскоре присоединяются двое юнг в не по размеру больших тельняшках, прихваченных поясами. Они храбрятся завести знакомство с чудаковатым учёным-географом, о котором всё судно уже знает историю, как тот покалечился во время очистки картофеля в первый же день в камбузе. Симон непринуждённо смеётся в их обществе и таки выуживает сведения о расположении судна на данный период времени. К неприятному удивлению, он узнаёт, что на дворе уже двадцать пятое число июня месяца, и «Ill prazzo» успело переплыть границу Тихого и Индийского океанов, бороздя сейчас водные просторы где-то неподалёку от берегов Южной Африки.       От юнг мужчина также узнает, что состав корабля это одно большое межнациональное сборище: так, к примеру, итальянцы там только капитан и канонир, русский кок со своим ирландским подручным, помощник и с десяток матросов немцы, старшина марса и половина юнг из Франции, старшина бака — египтянин, где-то дюжина матросов из Англии и Уэльса. Остальные — кто выходцы из Индии, кто из Испании, кто из Китая, кто из Дании. И Симон понимает, что он, в прямом смысле, сможет найти общий язык со всеми. Кроме, конечно, капитана.       В час дня кок присылает за Симоном Дойла, и мужчине приходится буквально утаскивать мальчишку за собой в камбуз, потому что тот опять зацепляется языком с юнгами о всяких глупостях. По дороге на судовую кухню Симон узнаёт, что Дойл тоже хочет стать юнгой и «растягивать шкот по гику», но капитан сказала, дескать мальчишка слишком юн, чтобы карабкаться по вантам на высоту в добрых восемь ярдов над палубой: Дойлу предстоящей осенью исполнится только одиннадцать, а сам маленький ирландец просто ненавидит камбуз и терпеть не может взбалмошного кока.       — Не для этого я сбегал из дома, сэр! — разгоряченно сообщает мальчишка, когда они достигают двери камбуза.       Симон хочет посетовать, что он, собственно, тоже не для этого покидал родную Францию, но вовремя спохватывается и замолкает. Его осеняет мысль — хоть гощение и принудительное, но можно обернуть его в пользу. Стоит только притереться к окружающим, снискать их расположения, и, возможно ему удастся покинуть судно очень даже просто и скоро. Своим ходом.       И начнёт он с Вальдемара. Симону не впервой чему-то учиться. Разница лишь в том, что раньше это были теоретические знания, теперь же он будет перенимать практические умения. Закончив с камбузом, он перейдёт в распоряжение матросов на палубе. А когда узнает всё необходимое и будет в состоянии самостоятельно спустить шлюпку на воду и грести, сколько потребуется — вот тогда-то он и покинет судно.       Кок нагружает Симона чайником с кофе и тяжёлой кастрюлей с супом. Велит идти накрывать в капитанскую, где Дойл уже поставил стол и разложил приборы.       Приборов в этот раз почему-то на восьмерых и одно место в капитанской каюте пустует, хотя Симон точно помнит, что кок называл семерых. Джульетта приветствует его будничным тоном, Эрих молча кивает, — он выглядит сегодня неважно, подмечает учёный — а Батиста интересуется самочувствием и делится со старшинами своим восхищением от невероятного везения французского географа. Как только Симон заканчивает разливать по тарелкам густой суп, все разом смолкают и принимаются есть: на судне существует золотое правило, когда капитан заканчивает трапезу, все сидящие с ним за столом должны покинуть свои тарелки. И не важно успели ли они насытиться.       — Симон, — зовёт Джульетта, и в каютной тишине, разрушаемой только мерным постукиванием ложек о тарелки и зубы, её голос звучит, словно гром. Даже несмотря на отсутствие в нём каких-либо враждебных нот. — Присядьте, пообедайте с нами.       На кофе географ не остаётся, потому что ему и суп-то едва поперёк горла не встал от всех тех вожделевших взглядов, которые бросал Эрих на Джульетту вместо собственной тарелки. Джентльмены в приличном обществе, которое знал прежде Симон, себе такого не позволяли.       К вечеру Симон располагает уже большей информацией: по ночам караул на верхней палубе составляет дюжина человек, а на борту есть восемь шлюпок по десять мест в каждой и капитанский вельбот. Географ стоит на полуюте, облокотившись на перила борта, и вглядывается в постзакатный горизонт. Берегов он не видит даже своим прекрасным зрением, которым, кстати, очень гордится, потому что в отличии от коллег по географическом цеху Симон не вынужден носить очки.       Молодой ученый размышляет на трезвую, не затуманенную камбузным дымом и утренним похмельем голову, что ему просто страсть как необходимо смыть с себя пот и обзавестись новой одеждой. Ибо его уже воротит от горько-кислого запаха собственного тела. А ещё Симону необходима удобная койка для спанья, или частичная бессонница минувшей ночи грозится перерасти в постоянную.       — Как поживает рука? — слышит мужчина неожиданно. Джульетта только подходит по плотно прилаженным друг к другу доскам юта, но Симон уже чувствует жасмин в солёном океаническом воздухе и выпрямляется.       — Несравненно лучше, чем её хозяин. — Теперь Симону хочется отшутиться от разговора и поскорее скрыться в спасительных недрах кубрика.       Джульетта останавливается рядом и удобно устраивается локтями на деревянных перилах. Чёрные волосы её спокойно ниспадают по плечам и спине.       — Отчего же?       — Признаться, мне не помешал бы здоровый сон в более уютном и удобном месте, а также… Ну, знаете, не лишними будут и водные процедуры.       Капитан усмехается.       — А вы, оказывается, чистоплотный francese!       Симон считает должным уточнить, что в его крови нет и капли французской. Родина его отца — Балканский полуостров, а мать — самая что ни на есть настоящая еврейка. Джульетта пожимает плечам, дескать ей это безразлично, и они оба стоят несколько минут в задумчивом молчании.       — Завтра у матросов giornata pulita*****, — говорит наконец Джульетта. — А спать сегодня можете лечь в одной из пустующих кают на средней палубе. Боцману завтра передадите мой приказ снабдить вас чистой одеждой. — Девушка отталкивается от бортика руками и, развернувшись на каблуках ботфортов, направляется к рубке.        Впереди Мозамбикский пролив, и капитану предстоит скоординировать курс с рулевыми, прежде, чем отправиться в постель.       Симон провожает Джульетту взглядом, думая, что не такая уж она отталкивающая натура, как ему показалось при знакомстве, и решает попытать второй шанс.       — Капитан, при мне не были обнаружены компас и подзорная труба с моими же инициалами?       Джульетта качает головой, не оборачиваясь, и бросает напоследок:       — Спокойной ночи, Симон!       — Спокойной ночи, капитан, — отвечает географ, чуть тише добавляя: — мадемуазель Фарелли.       Он ещё отспорит себе право обращаться к Джульетте образом, коим он привык на суше. Есть в этой женщине нечто, настолько пугающее и в то же время загадочное, что Симону не терпится это открыть. С чистым учёным интересом, да. * Хорошо, я утрирую, у пера надо было всего лишь срезать кончик, но не суть. ** Черта оседлости. ***Дева Мария, я приказала вам обучаться, а не калечиться! (итал.) ****Остановитесь! *****Чистый день. Я лично так обозвала общие «банные» дни на кораблях.