Асуров рай

      Если бы тому, кого называли Наракой — Адом, но он не знал об этом, и это имя уже давно вписали в сутры, но он об этом не ведал, кто-нибудь сказал, что он рвётся в боги и жаждет власти над Мирами… он бы склонил голову набок, свёл брови и глаза к носу и долго рассматривал эдакого глупца… а потом так бы и ответил ему: «Глупая твоя голова». И ушёл. Или убил бы сказавшего — просто потому, что не любил глупцов.       И вообще людей, Мало Живущих, с их многая и многая глупостями, и особенно этими: они и правда считали… вот правда!.. что весь мир и их самих создали дэвы, и управляют миром и их жизнями, а потому им, дэвам, надо рабски служить, валяться в пыли и носить им всё своё, и вертеть перед их смешными глиняными фигурами подносами с огоньками и цветными порошками, и осыпать эти куклы цветами, и плясать перед ними, как пишачи над убитым зверем, и ползать, и вопить…       «Ещё скажите, глупые Мало Живущие, что и меня создали дэвы…».       Никто никого не создавал. Всё является само, как цветок сам выходит из земли, как сама падает с неба вода… Как сами рождаются звери от других зверей, и асуры от других асуров… Или у Мало Живущих не так? Он наблюдал за ними: всё так же — тоже сами рождаются от самих себя. Никто их не создаёт.       Да и из чего дэвы могли бы создавать цветы, зверей и камни, если они владеют лишь майей? Неужели весь этот мир — майя? Он проверял: нет — мир живой, когда убиваешь Мало Живущего — видишь его кости и кровь. Когда ешь зверя — чувствуешь вкус его теплого мяса… Дэвы не создавали это. Им не из чего.       Дэвы — это просто такой же вид живых существ, как асуры и люди, просто раса, только возомнившая о себе невесть что — лишь потому, что захватили самые верхние планеты Вселенной, самые яркие и цветущие, и никого не пускают туда, кроме тех, кто ну очень им угодил. Вот Мало Живущие и хотят им угодить. Чтобы после своей короткой и смятенной жизни и смерти — попасть на эти лучшие из планет. Всего лишь. Было бы за что так унижаться! Будто жизнь в других Мирах не хороша…       Она ведь хороша везде! Даже в жерле Пылающей Горы на асуровой планете, куда он как-то раз нырнул, словно в озеро, — и не было в его жизни омовения сладостнее…       Потому так омерзительно дэворабство Мало Живущих — этих самых глупых глупцов во всех Мирах; и так хочется растоптать их во время их глупых плясок, и разгромить их гнусные дэвопоклонские дома, разорвать в клочья тех из них, кто важно мнили себя выше других только потому, что были служителями дэвов — и больше никем. Слугами, жалкими слугами — и никем больше. И другие Мало Живущие почитали их выше себя. И за это хотелось растоптать и их…       Но кроме этого неясного зуда ненависти, который охватывал асуру всякий раз, когда он видел эти дома и этих важных глупцов с дурацкими шествиями и трясками, в другое время ненависти к людям не было в нём. Они даже нравились ему. Забавляли. Смешили. Он любил находиться среди них, одев себя майей, подобной облику Мало Живущего, просто молча сидеть там, где их много, напитываясь их жизненными силами, или ходить по их селениям и смотреть на их суетливую жизнь.       Иногда он даже говорил с ними — но быстро уставал — столько глупостей они несли…       И вот только женщины их, хоть и одетые в немыслимое скопище тонких многоцветных шкур и обвешанные камнями и блестящим металлом иной раз так, что лица не разглядеть, при ближайшем рассмотрении были хороши… А добиться этого самого «ближайшего рассмотрения» ему было куда как легко, хотя он никогда не задумывался о том, хороша ли его майя, тот «человек», каким он обращался.       Он сам не знал, да и не особенно хотел знать, что заставляет женщин Мало Живущих прилипать к нему, словно глина, стоит лишь ему дать понять, что он не прочь позабавиться страстью… и смотреть на него так, будто нет жизни иной, и так кричать и биться под ним, будто их резали, но не от боли, а от блаженства… Но лучше всего после этого было их убивать. Ибо иной раз если не убьешь — она начнёт преследовать тебя, и хватать руками, и ползти по песку, и испускать горькую воду из глаз… от которой лицо краснеет и делается нехорошим… и тогда хочется убить глупую ещё сильнее.       Устав от этих красных лиц и истошных воплей, однажды он решил узнать, что же это с ними. Но на свои вопросы услышал в ответ такие глупости… Из которых пробрало только одно: «Проклинаю тебя! В следующем своем рождении, бессердечный, ты сам будешь женщиной! И узнаешь!»       Зачем в следующем рождении? Будучи по асуровой природе двуполым, Нарака прекрасно знал, что значит быть женщиной — иногда ему хотелось ради новых острых чувств отдать свое тело другому асуре, могучему, отважному, хищному… или даже любопытной асурини, пожелавшей поменяться ролями. Нечасто, тело мужчины и всё связанное с ним нравилось ему больше. Но он знал. И никогда не видел, чтобы кто-то из Своих вот так обливал его глазной водой, или ему самому хотелось бы такой низости…       Что не так у этих Мало Живущих? Чтобы узнать это, однажды он навёл на себя женскую майю. И сразу едва не свалился, запутавшись в многослойных цветных одеждах. Оборвав подол до колен, содрав с головы тяжёлую, стягивающую лоб блестящую обмотку с камнями и распотрошив тугую, до боли в затылке, косу, он пошёл по улице — и тут же услышал дикие вопли сонмища людей: «Блудница!», и в него полетели камни… Но вдруг чья-то рука схватила его за локоть и увлекла за угол дома, и на него навалился, прижав к стене, сильный чернобородый Мало Живущий.       — Я не видел тебя в храме Парвати… И в доме радости Мата Шрудали тоже… Ты новенькая? Тебе нужен покровитель! Идём!       Асура, ведомый любопытством, пошёл с чернобородым — и всю ночь воистину наслаждался… наслаждалась… его страстью. И это было хорошо.       Но когда «она», насытившись, вознамерилась уйти, чернобородый схватил «её» поперек стана, бросил себе на плечо и потащил куда-то. А там, на окраине города, запер в кирпичном доме, отбросив к стене, и прорычал:       — Ты моя, девка! И не вздумай пытаться удрать, иначе выпорю. Мне надо идти, тут дел по горло… К моему приходу чтоб была готова мне служить. И помни: на ложе я люблю, когда девка умелая, а не как ты — только стонать да закатывать глаза… Тебя что, никто ничему не учил? Так научу!       Асура медленно стянул со своих плеч и без того полуразодранные женские одежды… глаза чернобородого полезли на лоб, когда из-под сари «девки» ему открылось тёмное литое тело воина, стремительно растущее вширь и ввысь… но это было последнее, что он видел. Шея похитителя хрустнула, стена кирпичного дома рухнула, Нарака в своем истинном обличии, пылая бешенством, шагнул в квартал, распугивая своим видом всех, кто, на свою беду, там оказался… Но в этот день он больше никого не тронул.       И хоть история с чернобородым уже к ночи забылась, с этого дня асуре почему-то больше уже не хотелось убивать женщин. И если бы можно было сделать так, чтобы они только наслаждались, а не уродовали свои лица глазной водой и глупыми воплями… Но он не знал, как. А значит, лучше не связываться с ними…       То ли дело асурини! Красивые, как дикие цветы, сильные, как тигрицы, гибкие, как пантеры, дерзкоглазые, острозубые… Владеющие своим телом и оружием не хуже асуров, своевольные, делающие лишь то, что пожелают… Ни одна из них не позволит унести себя и запереть, и так говорить с собой, как говорят с женщинами Мало Живущих их мужчины. Ни одна из них не замотает себя так, что трудно будет ходить, и не обвесится так, что невозможно поднять руку, чтобы защититься от похитителя… И хоть асурини можно и схватить, и прижать, и повалить в порыве страстного гона… но и она сама может сделать это с тобой… и даже сделать из тебя женщину…. если… хм… ты не успеешь первым доказать ей обратное… Но при любом из раскладов — это хорошо! И можно меняться… И после блаженной страсти и ты, и она — уходят, легко, с улыбкой, чтобы забыть друг друга, и вот так же во время нового гона наслаждаться с другим или другой… а, может, и с той же самой, но не помня прошлой встречи… А если у кого-то родится дитя, то будешь носить его с собой, выкармливая, лишь одну луну, а потом и оно уйдёт от тебя, чтобы забыть…       Но ведь есть и другие женщины — других рас. Вот апсары… они прекрасны, но их так берегут, словно сокровища, что они сами давно превратились в «драгоценности», умеющие лишь говорить заученные красивости и двигать руками, и поворачивать головки так отточено и изящно, словно никогда не были живыми… Он видел апсар, когда однажды заглянул на планету, где их держали, чтобы выдавать по одной-две тем, кто лучше всех унизился перед дэвами… Он явил себя апсарам — и они застыли, словно омертвев, не зная, что им делать… Ни одного дэва-надсмотрщика не было рядом, чтобы отдать им приказ — да хотя бы бежать в ужасе. Они даже бояться сами не умели. Их можно было смести одним движением руки, как обсевших сочащийся по весне древесный ствол бабочек, и они бы покорно пали наземь, ломая свои «крылышки», — да так там и остались бы.       Их даже убивать было противно. И их красота — хрупкая, слюдисто-нитяная, словно у всё тех же бабочек или стрекоз, отвращала. Хотя это была красота… и на неё хотелось заглядываться… но только смотреть. Это были не женщины — насекомые. И он покинул эту планету без сожаления — только с насмешкой… над теми несчастными глупцами, которым выдают такие «награды». И с отчетливой мыслью, что после смерти он не хочет в рай.       Женщин-гандхарвов он никогда не видел. Знал только, что их мало, и их тоже держат взаперти. Не потому, что берегут. А потому, что они лишь сосуды для рождения новых гандхарвов. Слышал он о том, что их даже говорить не учат — зачем? Они словно матки в муравейниках, да еще и не «царицы». И, в отличие от самих Крылатых, считающихся совершеннейшими из Долго Живущих созданий во Вселенной, их женщины бескрылы, их тела широки и раздуты, а лица, бывает, что не имеют даже глаз… Может, быть это лишь слухи, но если такие слухи есть… то лучше и не видеть их никогда. То-то мужи-гандхарвы всё больше трутся возле дэвов, заискивая их любви…       Кто еще? Нагини? Они тоже умеют наводить майю — и превращаться в каких угодно красавиц. Но он видел сквозь майю — холодных скользких змей. Хорошо хоть не порабощённых — наоборот. У нагов главенствовали женщины. Они были царицами, мужи лишь служили им, составляли гаремы. И эти холодные царицы не знали страсти. Только опредёленные дни в году, когда нужно сходиться, чтобы порождать новых змей. Наги при помощи майи сходились с Мало Живущими — он не знал, зачем, но меж этими расами рождались дети — странные существа: теплохладные, наполовину в коже, наполовину в чешуе. Люди не принимали их, разве что терпели. Они жили среди нагов, и асура так и не понял, зачем нужно было это всё. Но и эти женщины стали для него неприятным открытием.       А значит, и незачем забивать себе этим голову… подумаешь, любопытство! В этом мире есть немало других любопытных вещей, кроме женщин… Например, войти в битву Мало Живущих — и напугать до смерти оба их войска, так, что те, кто не умерли от страха, позавидуют умершим… Или вообще избегать поселений людей — от них только голова болит. Уж лучше, буде принесло тебя на их планету, проводить время в горах, тешась ветрами, перекликаясь с гулким эхом, играя глыбами, которые можно сбрасывать в долины… Или в лесах, где много зверя, которого можно пугать, гонять и убивать… мериться силой…       Да, в лесу лучше. Там хотя бы прохладно. И никаких глупых крикливых жен…       …а?       …кто это там гуляет среди лесных стволов?       Эта прекрасная девушка в серебряном одеянии и высокой диадеме не так мелка ростом, как Мало Живущая, и не так хрупка и прозрачна, как апсара… Напротив, формы её округлы и даже пышны, длинные волосы густы и черны, и переливаются, как звёздная ночь, а кожа бела, словно снег на вершине самой высокой горы… Все асурини смуглы — от тёмной бронзы до чёрного железа, да и носят лишь короткие шкуры, а не такие летящие, сияющие покровы, что тянутся за нею хвостом на пару десятков локтей и взлетают под ветром, словно крылья…       Пожалуй, ростом и статью она очень подходит ему. Для неё не нужно втискиваться в тесную майю. Но кто она? Если он уже повидал всех женщин, какие только есть… Кто — вот такая — может без страха разгуливать по лесу, полному свирепых хищников, собирая букет из белых — только белых! — крупных, как головы, цветов? Напевая что-то мурлыкаюшее — голосом, подобным журчанию чистейшего горного родника?       Он смотрел на неё сверху — с дерева, на которое взобрался, чтобы полакомиться яйцами огромной хищной птицы, чьё обширное гнездо раскинулось сразу на нескольких толстых ветвях вершины лесного исполина. Саму птицу он убил, чтобы не мешала своим клёкотом, насадил на копьё с каменным наконечником, а потом приладил это всё среди ветвей, дабы забрать позже.       От неожиданности выронил одно из яиц… прямо к ногам красавицы. Она заметила это, подняла голову… он тут же окутал себя майей — в виде этой самой огромной птицы — ничего лучшего в голову не пришло. Но… у этих крылатых такой острый взор! И можно разглядеть даже то, что одна из полос чёрного каджала на веках красавицы немного смазана… Но разве на это хочется смотреть?.. Кожа… словно снег…       Не может быть!       Адитья…       Из младших, конечно же… царственные дэви, супруги и дочери великих дэвов, никогда не появляются перед взорами смертных иначе как на золотых небесных колесницах, в окружении летящих за ними и трубящих в трубы, и бренчащих на небесных ситарах гандхарвов.       Только младшие, не из царских семейств, из служанок… у дэвов тоже есть иерархия, как у их подражателей — людей, в том числе слуги их же расы… только такая… могла убежать в свободное время от своей госпожи, чтобы развеяться в мире людей… или напротив, получить от госпожи приказ… да хотя бы набрать этих самых цветов…       Младшая… но… адитья! Вне всякого сомнения!       Богиня!       Вот ещё каких женщин он не знал… и не пробовал!       Без раздумий он слетел на крыльях своей майи с дерева, и, коснувшись земли, тут же принял свой облик. Удивился: он был выше красавицы разве что на полголовы… а ведь вершины молодых деревьев — ему по грудь, и только вековые стволы…       И она — не испугалась!       Лишь слегка удивлённо отступила на шаг. Потом изящно присела, чтобы положить свой пучок цветов на землю, снова встала — и как-то странно сложила пальцы своих рук.       — Это защитные мудры, — прозвенел дивный голосок, спокойно и уверенно. — Кто бы ты ни был, ты не сможешь причинить мне зла.       — Я и не собираюсь причинять тебе зло, женщина. Я здесь для того, чтобы подарить тебе удовольствие.       — Удово-ольствие? — глаза девушки изумлённо расширились… и снова сузились изучающе. — Прежде чем ты смог бы это сделать — если бы я захотела… тебя следовало бы отмыть!       — Что? — теперь уже он попятился, распахнув глаза.       — Да ты не омывал своего лица и тела, видно, год… А волос — так вообще лет сто не омывал и не распутывал… Ты, видимо, аскет… из тех дэвов, что изгнаны с райских планет за провинности и лишены божественных сил… и тебе так должно испытывать свою праведность… чтобы восстановить божественную силу… но…       «Дэв? Я — дэв?» — асуру аж передёрнуло. Но… за кого ещё его может принимать глупая адитья, если все прочие разумные существа, кроме ещё гандхарвов и апсар, будут ей едва выше колена?       — Но уж ежели ты дерзнул явиться мне, да ещё и говоришь об… удовольствии… тоже мне, аскет!.. я тебя всё-таки омою! Не бойся, мне для этого не нужна вода! Мне достаточно лишь подумать — и всё станет так, как я решила. Я ведь не изгнанница, меня не лишали божественной силы!       Она подняла свою руку ладонью вперед на уровень его лица — и из этой ладони изошло серебряное сияние. Оно не было ни горячим, ни холодным — неощутимым… но что-то странное стало происходить с его телом. По спине царапнуло — дёрнувшись и оглянувшись, он увидел, как длинные шипы выпадают из узла волос, сделавшихся вдруг скользкими, как вода… в такой воде не удержался бы и шлем с крепкими застёжками… и само прикосновение рассыпавшихся прядей к спине снова заставило передёрнуться: прохладные, гладкие, будто те шкуры, что носили женщины Мало Живущих… и это было неприятно до дрожи…       Асура едва не со страхом закинул руку за шею и схватил одну из прядей, поднёс её к глазам… Да что это? Вместо привычной серо-бурой крепкой сети в его руке было… шёлковое золото! Оно взблеснуло на солнце так, что он аж зажмурился. И тут же с тихим ужасом загрёб со спины все волосы на грудь — и она словно окатилась сияющим золотым водопадом до самой земли. Пряди волнились, завивались на концах в кольца, на ощупь были словно грива холёного скакового зверя Мало Живущих… или даже шкурка маленького белого зверя, питающегося грызунами… Ему захотелось стряхнуть это всё с себя, словно ничего ужаснее он в жизни не видел…       — Сделай как было, женщина! — рявкнул он, пытаясь отбросить дикое золото снова на спину — но пальцы запутались в нём! — да так, что не выдернуть…       — Ну уж нет! — адитья упрямо уставила изящные ручки в бока. — Даже если это твоя аскеза, прерви ее ненадолго — ради меня. Тем более, что я никогда ещё не видела таких очаровательных аскетов! Золотоволосый! Даже среди дэвов мало таких…       Асура снова попытался справиться с прохладным скользким потоком — но это невозможно было даже свернуть в жгут — не то что в узел! А уж сколоть — можно было и не мечтать. В конце концов, кое-как забросив внезапное «сокровище» за спину, он снова с гневом вперился в дерзкую женщину.       А она уже откровенно, неприкрыто любовалась им.       — Как же ты красив, юноша… И как хороши твои локоны… это дар богов… Но… ты не боишься? А вдруг в битве… они станут для тебя ловушкой? Тебя схватит за загривок твой враг — и ты не сможешь…       — Враг? У меня нет врагов. Битва… это что?       — Ты не похож на скорбного умом… Значит, заигрываешь? — она улыбнулась. — Да, ты очень юн, но у тебя тело воина, закалённого в сражениях. Даже шрамы есть, хоть и немного — и это не следы звериных когтей. Это отметины мечей!       — Мечей? Ты о чём, женщина?       Она снова улыбнулась.       — Довольно уже играть, юноша… Ты — воин. И ты прекрасен, как заря… Но даже после омовения кожа твоя не стала белоснежной, как у дэвов… Она матово блестит, как чёрное железо, а ногти твои — серебро, а глаза — тёмные лалы… Ты не дэв! Так кто же ты?       Злому асуре уже хотелось просто развернуться и уйти от этой глупой женщины. Но что-то было в ней такое: может быть, меняющие цвет глаза — от синих, как грозовое небо, до прозрачно-родниковых… или насмешливая улыбка пухлых губ, созданных для страстных лобзаний… или…       Он застыл, словно всё тело окаменело, когда она начала медленно обходить его, пристально разглядывая… почему-то долго задержав взгляд — обжигающий, он чувствовал это! — на его спине чуть выше лопаток…       — Я знаю! — воскликнула красавица. — Ты гандхарв! И… кто-то отрезал тебе крылья… И ты не аскет… это всё от боли и печали… вместе с крыльями ты потерял радость жизни… оплакиваешь их… Кто посмел?! Какое чудовище сделало это? Какие исчадия?       Она снова стояла перед ним, гневно сжимая руки в кулачки и потрясая ими. И в глазах её билась неподдельная боль сострадания…       — Это сделали подлые асуры? Скажи мне, кто из них! Я их накажу! Я принесу тебе их головы!!!       «Что-о-о?», — он хотел снова рявкнуть, но слова застряли в горле.       — Я знаю, кто это сделал! Только это чудовище способно на такое! О нём говорят, что он убивает и мучает всех живых существ без снисхождения, ибо его сердце — ад! И имя его — Ад! Нарака! Это сделал он??? Ты получишь его голову — только попроси!       Асура не хотел знать того слова, которым его называют, но когда его повторяют столь часто и тычут ему в лицо — трудно было бы не запомнить… Но — так?       Его руки уже сами потянулись к горлу глупой адитьи…       Но её полный сострадания взгляд…       — Нет! Сначала я верну тебе крылья! Лучше, чем прежние! Сейчас…       Она снова подняла руку…       Резким рывком он стиснул эту ладонь — и вывернул её так, что женщина вскрикнула.       Как можно спокойнее, откровенно сдерживаясь в сердце своём, хоть это было так трудно! — выговорил, глядя ей в глаза:       — Иногда нужно думать головой, женщина. А ещё — спрашивать. Даже те из нас, что считают себя женщинами, не так глупы, как ты. Я не гандхарв. Мне не нужны крылья.       Некоторое время дэви хлопала жирными от каджала пышными ресницами… Потом осторожно отняла руку. И снова отступила на шаг.       — Те из вас… что считают… Кто же ты?.. — голос её сорвался.       — Асура.       — Что?       — Асура, — повторил он. — И ты сама назвала то слово, которое сделали моим. Хотя оно не нужно мне.       — Нет… не может быть…       — Боишься? — оскалился он, увидев, как пальцы дэви снова сложились в защитные… эти… как их…       — Нет… — выдохнула она. — Я тебя не боюсь… Я не верю тебе. Я видела асуров! Я убивала асуров! Они страшные, они носят густые бороды, лохматые и чёрные… Они страшно раскрашивают свои лица кровью и смолой… на головах у них — рога, как у туров… а на шее — тигриные когти… И многие из них — с тигриными головами… и не одной… и руки у них как…       — Это майя. Чтобы пугать таких глупых, как ты.       — Я — дэви. Я вижу сквозь майю! Думаешь, на дереве я видела орла? Я видела тебя! Потому и не испугалась.       — Значит, не испугаешься и если станешь моей. Хотя мне уже кажется, что мне не нужна такая глупая женщина… Но я готов простить тебе это, если ты перестанешь трещать, как птица… Идём! Тут есть хорошая поляна с мягкой травой…       Но девушка, казалось, не слышала его.       — Так если то, что я видела, майя… то все асуры такие, как ты?..       — Как я? — он скользнул взглядом по своему телу. — Пожалуй… Но какой я?       — Я ведь уже сказала… Но могу повторить снова, хоть сотню раз! Прекрасный… как заря…       — Если я прекрасный, и ты тоже прекрасная, то зачем тратить время на птичий щебет? Идём!       — Да ты знаешь, кто я? — внезапно голос красавицы взвился гневом. — Я дэврани, супруга Величайшего из Богов! Если мой грозный супруг узнает — он не пощадит тебя!       — Не лги, женщина. Ты служанка.       — Ты не веришь, что я жена Величайшего из…       — Но и ты не веришь, что я асура, — он скривил губы.       — Не верю! Я не знаю, кто ты, но…       — Вот и я не верю тебе, младшая… Тебе меня не запугать! Она убивала асуров! Ха! Да ты и белого зверька с коротким хвостом не убьёшь — твоё сердце разорвётся от страдания…       — Тебе доказать, что я убивала асуров? Может, мне убить тебя?       — Так я же не асура…       Разговор становился совсем уж никуда не годным. Эта игра уже не забавляла… Или уйти — или снова схватить её за руку и наконец оттащить на ту уютную полянку, которую он приглядел ещё вчера и на которой так сладко выспался этой ночью…       — А даже если я супруга Величайшего… — проговорила вдруг дэви очень серьезно. — То это не значит, что Всевидящего. Я окутаю нас майей. И если мой сиятельный муж даже захочет поискать меня среди Миров — он не найдёт… Но он и не захочет… — голос её погрустнел… — Последнюю югу он холоден со мной… и у него есть другие жёны… пусть не царицы, как я, но они его тешат больше… Но и я могу потешиться, если захочу! С прекрасным юношей непонятной породы… золотоволосым сокровищем… Идём! Подожди… сначала майя…       Она воздела руку. Снова сияние… Ничего не изменилось. Но по довольному виду дэви асура понял, что задуманное ею удалось.       И, напрочь забыв о предложенной уютной полянке, белокожая женщина тут же бросилась ему на шею. Прижалась всем телом, запустила руки в золотую волну на его затылке, подняла лицо, подставляя карминно-красные уста для поцелуя… Сияющие серебряные одежды, словно вода, сами заструились вниз, упали к ногам, украшения на шее, руках и волосах сами расстегнулись и, словно снесённые ветром, разлетелись в стороны. Округлое белоснежное тело обнажилось, сияюще-чёрные волосы рассыпались, взлетели под ветром, открывая спину…       Первое желание сжать её в могучих объятиях со всею страстной силой — резко отступило: она такая хрупкая, эта неземная красота, с нею нужно быть сдержанным… Асура осторожно положил руки на обнажённые белые плечи… и едва не отдёрнулся: ему показалось, что пальцы погрузились во что-то липкое, рассыпчато-маслянистое… Он не поверил своим первым чувствам, и снова прикоснулся с женщине, к её рукам, спине, бокам… то же самое! Рыхлая, слоистая масса, в которую пальцы вдавливались, словно в мягкую глину… нет, в кхир! Это было словно остывший кхир, слепленный в фигуру!       Он отпрянул, убирая руки, попытался отстраниться, не понимая, что с ним происходит: только что столь явное, ярое желание едва не мгновенно обратилось чуть ли не в омерзение. Он вгляделся в женское лицо, которое было так близко, и едва не с ужасом узрел, что не только жирный каджал на веках и ресницах, но и эти манящие алые губы — краска, и вот даже видны её края, границы — ещё и неровные… что же будет с этими губами, с этим лицом после поцелуя? Если и эти так нежно пунцовеющие щёчки — краска, а под нею — слежавшийся кхир…       — Что же ты? — жарко выдохнула женщина, ещё сильнее вжимаясь в него своим белым рассыпчатым телом. — Робеешь? А был таким самоуверенным! Ещё бы, понимаю… Когда с тобою дэврани… ну, представь, что я просто женщина… Нет, не представляй! Я хочу, чтобы ты понимал, кто оказал тебе честь. И что ты не можешь ударить лицом в грязь. Ну же! Где твоя страсть, юноша?       Её скользкие руки оказались на удивление сильными. Надавили на его плечи, толкнули… Он от потрясения даже не понял, как оказался сидящим на земле, ошарашенный, не понимающий, что делать… А она оседлала его, обхватив голыми белыми ногами и прижалась ещё сильнее, едва не заваливая на спину.       Его едва не трясло. Уже от злости. Чего стоит — отшвырнуть от себя эту склизкую отвратительную тварь, о которой уже и не помнилось, что она — дэви… да кто бы она… оно… ни было… а вытерпеть это невозможно! Эти груди, разъехавшиеся в стороны от соприкосновения с его железным телом, и казалось, готовые отвалиться, эти маслоподобные бедра, облепившие его…       — Ну! Где же твоя страсть! Я хочу познать её! — рука женщины рванула его набедренную повязку, но содрать не смогла. И тогда липкая жадная ладонь скользнула под неё…       Асура всё-таки сумел заставить себя снова сжать плечи женщины, казалось, ставшие уже не просто рыхлыми, но обратившиеся в бело-серые катышки, едва держащиеся вместе. Даже волосы её, казавшиеся такими гладкими и крепкими, превратились в подобие смолы, обливающей тело, впитывающейся в него.       — Да! — страстно прохрипела она, выгибаясь. — Слейся со мной!       Что? Неужели у этих… дэвов… близость — это слияние между собою двух пластичных расползающихся масс? «Но я не могу так! И… не хочу!»       Руки его переместились с плеч вязко колышущейся дэви на её шею, затем он взял в ладони её лицо… Она закрыла глаза, откидываясь, каджал с ресниц осыпался на щеки и будто всосался в них, алчные губы снова раскрылись и потянулись к нему…       Асура крепко сжал её голову и резко повернул. Не было даже хруста. «Да у них и костей нет!». Но тело женщины обвалилось наземь мешком зерна. Он как можно быстрее, едва превозмогая отвращение, высвободился из студенистых белых ног и едва не обратился в бегство. Но… вскочив, наступил на собственные волосы — и снова оказался на земле, ударившись пребольно и не сдержав крепкого слова.       И в этот миг из безжизненного тела убитой вырвалось нечто — полупрозрачное, бледно-синеватое — и взлетело на уровень верхних ветвей деревьев. И зависло там, мгновенно преобразившись: «существо» с обеих сторон, как раскрывшимися веерами, обросло множеством рук, словно паук, и в каждой руке возникло такое же полупрозрачное оружие: ваджры, тришулы, чакры и ещё что-то… На голове вырос прозрачный боевой шлем, на теле — такие же доспехи и гирлянды из черепов.       Нарака, запрокинувшись, оторопело наблюдал за странными преображениями… непонятно чего… которое гневно вскричало:       — Асура!       — Я и не скрывал этого, — ответил он, усмехнувшись. — Но ты не верила.       — Наракасура!!!       Он сложил ладони в намасте и насмешливо поклонился.       — Ты ещё и смеёшься, демон! Чудовище! Знаешь ли ты, как наказывают тех, кто убивает тела дэвов?       — Тела?       — А то ты не знал, что дэвы бессмертны! Мы можем менять свои тела, когда захотим, совершенствовать их, как нам хочется, и этим мы выше всех смертных, на весь свой век заключенных в одном теле, каким бы они ни было отвратительным! Я создам себе новое тело взамен убитого тобою! А ты…       — Будешь создавать новое — так хоть сделай хорошее: из мяса и кожи.       — Что? Сотворить себе несовершенное смертное тело? Ты глупец!       — Тогда с таким совершенным… не суйся со своей похотью к смертным!       — Так разве это я предложила тебе… первой? Мужчина, соблазняющий женщину, а потом отталкивающий её, всегда наказывается — во всех Мирах! Но ты… ты… ты чудовище! Убийца!       — Но ты ведь жива.       — Убийца! Ты будешь наказан! Я сама покараю тебя, когда придёт твой час! Клянусь: вот этот тришул, именно этот, — полупрозрачная рука вытянулась, подставив острия зажатого в ней, ставшего огромным трезубца под самый нос сидящему на земле асуре, — снесет твою проклятую голову!!!       Нарака из любопытства попытался схватиться за острия, но его пальцы прошли сквозь них. Зубцы были так же синюшно-прозрачны, как и странная их обладательница — «душа» дэви, принявшей свирепую форму.       — Снесёшь мне голову? Этим? — он снова показным движением «прошёл» рукою сквозь тришул.       — Я обрету новое тело! И оружие мое будет настоящим!       — Вот сначала обрети — а потом грозись.       — Коварный демон! Твой час близок! Твоя смерть будет долгой и мучительной! Я не пощажу тебя! Я испрошу у Совета дэвов право мучить тебя и резать на куски несколько дней! И только потом снесу твою голову — когда ты тысячу раз взмолишься о смертном освобождении! Не меньше тысячи раз!       — Вот сначала испроси — а потом…       — Проклятый! Ты смеёшься!.. Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда…       С этими словами «душа» отдёрнула от него руку — и исчезла. Унеслась за новым телом — и копить гнев.       Но асуре уже и думать о ней не хотелось. Она бы забылась через мгновение, если бы не тело, так и оставшееся на земле. Обнажённое бело-сереющее тело, похожее на женское, но лишь отдалённо… И особенно в те жутковатые мгновения, когда оно начало постепенно разваливаться на неровные влажные комья, горошины, крупинки и, катышек за катышком, уходить в землю. Земля на этом месте вспучивалась чёрной пеной, лопавшейся голодными пузырями, а когда всё ушло, на ней остался след, подобный выжженному — в форме искалеченного существа.       Наконец оторвав взгляд от этой завораживающей мерзости, асура убрался как можно дальше от этого места — на свою любимую полянку. А там уселся под дерево и снова попытался разобраться с единственным напоминанием о кхиротелой и синедушей женщине — своими волосами, превращёнными ею в ошеломительно красивый, но такой неудобный золотой водопад. С трудом собрав их все, перекинул на одно плечо, попытался свернуть в жгут — не вышло: пряди выскальзывали, вывивались из пальцев и вообще словно жили своей жизнью, делая, что им пожелается. Решительно поддержав себя снова крепким асуровым словцом, Нарака додумался разделить их натрое и начать сплетать в косу. Хоть и с трудом, но это получилось, и когда в его руках оказался живой длинный крепкий кнут, подумалось: «Если к концу приладить камень — получится неплохое оружие!.. Но против кого? Зверя лучше бить копьём…». Зато скрутить этот кнут на затылке, увязать парой узлов и сколоть едва найденными в траве привычными шипами — удалось очень даже неплохо. Даже лучше, чем прежде.       А потом он снова принял птичью майю — и взлетел на вершину могучего дерева за оставленным на его ветвях копьём.