Костолом

Найти таксиста нетрудно, но вот найти подходящую гостиницу — куда сложнее. Уже с полчаса машина колесит по округе, останавливаясь то у одного гостевого дома, то у другого, и, пока гостья разглядывает сквозь боковое стекло знакомые улочки — знакомые, но так сильно изменившиеся со времени её последнего визита в Алиевку — Костолом пытается побороть внутреннее смятение. Снова она — девчонка из виноградников. Он опять её учуял, на этот раз отчётливо. Ошибки быть не может. Неужели — следит? Нет, уж слежку бы он распознал. Алиевка маленькая, а девчонка — неместная. Точно неместная, иначе они давно бы уже встретились… Он бы запомнил, если бы они встречались раньше. Слишком необычно она горела той ночью, на пороге грозы. Бежала прямо на него, а в глазах её было темно, и Костолом не уверен даже, разбирала ли она свой путь или же неслась наугад. В паре шагов до столкновения он планировал отступить — странную девчонку не хотелось бы ранить, но она первой свернула и унеслась прочь с полей, оставив на сухой земле цепочку горячих следов… Вообще-то, ей нужна помощь, но пока она о ней не попросит, помощи не будет. А она не попросит — она даже не знает, что так можно. — О чём задумался? Спутница игриво дёргает его за рукав, вырывая из размышлений. Она улыбается, почти всегда. Наверное, она даже родилась с улыбкой. Лёгкая, как ветер. Рядом с ней Костолом и сам как будто бы легчает. Она — как ураган: способна поднять над землёй, над родной землёй, к которой он прикован судьбой, и унести прочь, пусть хотя бы иллюзорно, хотя бы на время. Но после её визитов — после полётов с ней — ему всегда легче. Она — как ураган: сильная, своенравная, редкая. А ведь ураганам, кажется, принято давать женские имена, зато тайфунам — мужские. Где принято? Где-то там… В Алиевке, в крохотной точке между морем и землёй, все ветра — безымянные. — Да так… — Костолом тоже улыбается: улыбка выходит грустной, но искренней. — Знаю, я не должен этого говорить, но мне по-прежнему жаль, очень жаль, что ты не можешь остановиться дома… У меня дома. Там дымоход, там тебе не место. — Знаю, Янчик. Мне ли не знать… — Она отводит взгляд, направляя его в зеркало над водительским сидением. Сложно понять, что она чувствует: стеснение, вину? И кто сказал, что выразительный жест обязательно должен что-то значить? — Эй, товарищ, — обращается она уже к таксисту. Тот хмурится, перехватывая ясный взгляд вертлявой пассажирки в зеркале заднего вида. Что это ещё за обращение такое — "товарищ"? Таким, как этот, он не товарищ. — Остановите здесь. Спрошу, есть ли свободные номера… Парочка покидает машину и направляется ко входу большого белокаменного особняка с блеклой табличкой "Гостевой дом "Южный" над дверью. Таксист мотор не глушит — знает: сейчас вернутся и дальше поедут, как было это уже дважды за время их непродолжительного вояжа. Искать у моря погоды. Будто сами не понимают, что ей, пока она с этим, никто комнату не сдаст. Пассажиры возвращаются через минуту. Снова неудача. Гостья наверняка вымотана перелётом, пересадкой, электричкой… А как гудят её ноги — их слышно! Ну кто надевает в дорогу босоножки на каблуках? Только самые упрямые женщины на свете, в честь которых называют ураганы. Костолом виду не подаёт, но всё же перед спутницей ему неудобно. — Оля, послушай. В следующую гостиницу пойдёшь одна. — Хорошо. — Она без лиших объяснений понимает, в чём дело. Не успели они проехать и пару километров по просторной бетонной дороге, полнящейся и машинами, и пешеходами вперемешку, как вдруг, радостно заёрзав на месте, она восклицает, тыча тонким пальчиком в сторону неуклюжей бледно-розовой постройки, просвечивающейся из-за сетчатого забора. Вдоль забора растёт шиповник. — Эй, товарищ, останови! Думаю, на этот раз повезёт! Выскочив из автомобиля, она лезет в багажник за чемоданами. — Куда торопишься? Как бы не пришлось снова возвращаться, — окончательно погрустневший Ян нехотя помогает ей с багажом. У него странное предчувствие насчёт этого места. Он не бывал тут никогда, но пахнет здесь так, будто бывал. Пахнет чем-то знакомым. Наверное, дело в цветущем шиповнике, ведь он повсюду… — Не переживай, не придётся. — Отворив неплотно захлопнутую калитку, она ликующе указывает спутнику на название гостиницы, выведенное по всему фасаду рукописными алыми буквами. С улицы букв видно не было. — "У Розы". Мне сон приснился: ты держишь в руках одинокую розу, а вокруг неё вьются голубенькие змейки. Хороший сон. Здесь точно повезёт. — Она чмокает спутника в щёку, для чего ей даже не приходится привставать на носочки, и берётся обеими ладошками за ручки розовых саквояжей. На плече болтается лёгкая сумочка. — Такси ждёт, езжай домой, отдохни. Позже встретимся… Всё будет хорошо.

***

Уже дома, насыпая собакам еду по мискам, Костолом, едва заметно, будто стыдясь себя самого, усмехается. Голубые змейки? Ольга — не волшебница конечно, но всё же есть в ней что-то волшебное. Сам-то он этих змеек помнит. Там, в виноградниках, он узрел их издалека — кажется, ещё до того, как странная девчонка выскочила на перекрёсток. Змейки живут в её груди. Резвятся тугим клубком, обнимая друг друга, и никогда не спят. А в центре клубка — чёрная дыра… Издали это выглядит как горящая газовая комфорка, только вместо язычков пламени — по неоновой змейке. Костолому всегда нравились люди со змеями в груди — в отличие от прочих, от большинства из тех, с кем ему приходится встречаться, такие люди не безнадёжны. Змеи — это её душа, девчонкина душа, а чёрная дыра, смявшая их в кучу, придавившая неподьёмным грузом, не позволяющая им свободно разползтись по венам — это обида. Кто же её так обидел? Если бы он мог прочувствовать её подольше и поближе, то наверняка бы узнал… Минуты наедине, лицом к лицу, ему хватило бы для более точной диагностики. А, неважно. Она к нему не придёт по той же причине, по которой не ходит к нему никто из посёлка, а значит, её боль — не его дело. Убедившись, что псы сыты, Костолом удаляется в спальню. В его спальне чужаков не бывает, и ему там даже думается как-то спокойнее, безболезненнее. Нужно распланировать их время. Его обычно не хватает — хотя его не хватило бы, даже будь у них вечность. Но вечности у них нет, есть только у него. Ольга приехала, а значит, здесь и сейчас им нужно многое успеть.

***

Так и не дождавшись подругу к обеду, Женьке прошлось накрывать столы самой. A на Ксюхе — вся грязная посуда. Всё по-честному! Закончив мыть посуду, измотанная Ксюша выходит в холл. Есть свободный часик, есть тяжёлые мысли — самое время посмотреть телек. Ищет пульт, шарит по холлу глазами, подслепшими от яркого солнечного света, врывающегося в помещение сквозь огромные незанавешанные окна, и застывает на месте снова. Уже второй раз за сегодня! Роскошная молодая шатенка, неуклюже затащив два розовых саквояжа на три крылечных порога, бросает их на пол, в точности повторив свой же жест — прямо как тогда, на перроне, и подходит к стойке ресепшна. На самом деле, стойка здесь лишь для виду. Все заезды — групповые, и распеделены они на сезон вперёд. Гостями Розу обеспечивают агентства-партнёры, а людей "с улицы" здесь и не бывает… Шатенка нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Ксюшу она не замечает. — Эй, есть кто-нибудь? Ксю не видит лица незнакомки — она видит лишь её шикарную задницу, туго обтянутую лёгкими брючками — но всё же ей кажется, что незнакомка улыбается. От неё так и веет… лёгкостью. И голос у неё такой звонкий! — Ау-у! — Иду я, иду, — из служебного помещения, что за стойкой, появляется Женька, и Ксюха едва успевает шмыгнуть обратно за дверь кухни и остаться незамеченной. Сцену общения двух дам ей приходится наблюдать уже из укрытия. — Вы чего-то хотели? Женька бесцеремонно осматривает гостью с ног до головы, непонимающе покачивая головой. Ксюша не может сдержать улыбки: подруга себе не изменяет. Да, гостья — экземпляр для здешних просторов редкий, но какой-то же такт должен быть! — Девушка, а во сколько у Вас в гостинице чек-ин? Сейчас уже полтретьего, номера должны быть готовы… — Чего-чего? — Женя морщится, поднося раскрытую ладонь к уху. Будто не расслышала. — Чек-ин во сколько… — кажется, гостья уже смущена. — Словечки-то какие… Тоже мне! Здесь Вам, мадам, не Дубай. А заезд у нас уже был. Вчера. Все, кто надо, уже заехали, — не сдаётся она, явно наслаждаясь смущением гостьи. — Но у Вас же есть свободные номера? Есть, я знаю, — вкрадчиво парирует шатенка, слегка перегибаясь через пластиковую стойку. — Интересно, откуда это у Вас такие сведения? — уже Женькина очередь смущаться. — Остался только люкс. Шесть пятьсот за сутки на завтраках, а если Вам нужен полный пансион… — Вот и славно, — немного покопавшись в маленькой ручной сумочке, шатенка выуживает блестящую визовскую кредитку. — Мне люкс на завтраках, пожалуйста, и… — Мадааам, — перебивает её Женя. — Говорю же: здесь Вам не Дубай! Вновь оторопевшая гостья уже и не знает, что думать, пока наконец не перехватывает направление Женькиного взгляда. Работница одновременно с удивлением, любопытством и насмешкой разглядывает банковскую карту. — Ах! Шатенка прячет карту в сумку и извлекает пачку наличных. Какова беспечность! Кажется, она на плече целое состояние таскает. Ксюша, превозмогая непонятные ещё, но однозначно неприятные чувства в отношении нежданной гостьи, мысленно всё же советует той хотя бы на базар не суваться. Столичная штучка, сразу видно. Волосы роскошные, цвета молочного шоколада, глянцевыми локонами спускаются до лопаток. Фигурка — огонь. Стройная, грудь стоит, попка крепкая и округлая. А ножки… Даже в свободных брюках понятно, насколько они стройны и изящны. Салатовые босоножки открывают обзору идеально напедекюренные стопы — алые ноготочки, гладкие пяточки. Ксения с сожалением оглядывает свои руки: шелушающаяся от латекса и бытовой химии кожа, коротко остриженные бесцветные ногти, ещё не зажившие после виноградных злоключений царапки… Да у этой фифы ноги ухоженнее, чем у неё руки! Ощутив свою полную некчёмность на фоне новой почти знакомой, она глотает комок зависти-ревности. Немудрено, что у Костолома такая девушка. Он — особенный, с этим никто не поспорит, пусть и смысл этого словa далеко не всегда очевиден. И девушка у Костолома особенная — ему под стать. — Ладно. — Женя протягивает документы для заполнения, и, пока гостья в новеньком бланке карябает казённой ручкой, прикованной к стойке истёртым шнурком ("Шоб не спёрли", как Роза говорит), сама она делает ксерокопию её паспорта. — На самом деле, люкса два свободных. — Целых два? И какой из них Вы посоветуете? — не отрывая глаз от листка и не гася улыбки, спрашивает визитёрка. — Если честно, то Вам я посоветую тот, что на третьем этаже. Там веранда общая, но в комнатах живёт только персонал. Ну как живёт… Ночует. Да и немного нас здесь. А второй весь заселён мамками с детками. Сами понимаете… — Пожалуй, воспользуюсь Вашим советом. — Гостья улыбается, и под очарованием её улыбки тает даже Женька. Шатенка уже тащит свои чемоданы вверх по узкой каменной лестнице, зажав в зубах выданный ключ (старинный, с брелоком — не какая-то там новомодная электронная карточка). Едва она скрывается из вида, Ксения покидает своё укрытие, стараясь сделать это как можно непринуждённей. — А, Ксюх! — заметив подругу, Женька сияет. — Закончила уже с посудой? А я тебе щас такое расскажу! У нас новая постоялица. Роза ещё не в курсе. Я её на люкс развела, прикинь. За шесть пятьсот! А она даже не торговалась! Пускай поживёт на третьем — не всё же люксу нашему годами простаивать… Хорошо хоть я на днях там прибралась… — она мнётся, будто взболтнула лишнего. Ещё бы не прибралась — после того, как знатно покувыркалась там с каким-то саратовским курортником. Эх, знала бы тётка, чем её племяшка по ночам занимается… — Вот Роза удивится! Шесть пятьсот! А баба эта — ну, которая заехала — выглядит… Ну как звезда прямо! Интересно, что она здесь забыла… Ксюха знает, что. Кого. Но с Женькой делиться знанием не спешит. Стыдно.

***

Едва добежав до комнаты, девчонки плюхаются на кровати, не снимая обуви, с наслаждением раскидывая конечности и предвкушая драгоценное время дневного сна. Если бы не "тихий час", работяжки бы летнего марафона не выдержали: когда работаешь без выходных, даже казавшиеся некогда неиссякаемыми силы молодого организма иссякают. — Чуть не забыла, Жек! — Ксюша лезет в карман небрежно брошенной на спинку стоящего неподалёку стула ветровки. — Вот. Мент дал. Тот, что молодой. Валееееера. — Ксюх, да ты чо! Клеился что ль? — Клеился, да не ко мне. Телефончик для тебя. Звонить будешь? Не ожидала она такого: улыбка мгновенно сползает с припухших, вечно чуть обветренных Женькиных губок, а самопальная визитка отправляется в переполненную корзину. — Надо бы мусор выбросить. Вон — уже мошкара кружится, — лепечет Женя, вымученно ухмыляясь случайному "мусорскому" каламбуру. — Ты мне зубы-то не заговаривай! Неужели прям совсем парнишка не понравился? — Ксюша не знает, кого ей больше жалко: заочно отверженного ухажёра или себя — всё же она надеялась побыть селестиной, хотя бы однажды. Хоть разок оказаться на месте тех, кто по жизни пытался сосватать кого-то ей самой. — Ксюх, давай начистоту. Где я, а где он — мент деревенский. — Постой, когда это тебя смущали мезaльянсы? Ты из "Марии" чуть ли не через день с очередным курортником уходишь, а тут парень приличный, никуда не сбежит опять же… — В том-то и дело, Ксюх, что не сбежит. Здесь останется, а мы в сентябре уедем. Понравился он мне… Продолжать допрос Ксения уже не решается: подруга её — общительная до безобразия, бойкая, бесцеремонная — к откровениям вовсе не склона. В это сложно поверить, но Жека — одна из самых загадочных персон, которых ей доводилось встречать. Вся жизнь напоказ, все мысли — на языке, а что у неё на сердце — никто и не знает. Когда Ксю взглянула на подругу снова, та уже спала, свернув маленькое мягкое тельце калачиком, подобрав под себя округлые коленки, раскидав каштановые локоны по подушке. Стало грустно и спокойно одновременно — такое чувство бывает, когда ты наконец осознаёшь и саму суть вещей, и её безысходность, и находишь в себе силы всё это принять. Какие же мы по сути одинокие. Все! Все, без исключения. Встречаем друг друга, чтобы обмануться и разбежаться, и не важно, случится ли это следующим утром, или через десяток лет, или же причиной тому станет смерть от старости; итог один — мы все рождаемся и умираем одинокими.

***

Редкие моменты цветного заката — южные сумерки короткие, стремительные и очень яркие. Проводив подругу в очередное странствие до пляжного кафе "Мария", покончив с уборкой после ужина, приняв душ и расчесавшись, Ксения вышла на общую веранду третьего этажа и стоит теперь рядом с их с Женькой комнатой, наблюдает закат. Ей бы хотелось, чтоб солнце зависло, как колёсико на экране компьютера. Чтобы где-нибудь в уголке неба возникла надпись "Server not responding", а солнце висело бы и висело, и продолжало бы висеть, ожидая перезагрузки, и благодаря ему зависла бы вся жизнь на земле. Жаль, что уже через минуту-другую алый шар окончательно утонет за зубчатой линией горного горизонта, и Ксюше снова будет нечем заняться. Когда ночь, она теряется. — Девушка, извините, а Вы давно приехали? Как здесь вообще, как водичка? Прогрелась? Купаться уже можно? Слова доносятся до потерянной в созерцании неумолимого светила Ксении не сразу — пока солнце двумя красными точками догорало в её зрачках, она ничего не слышала. — Ауу, девушка? — А? Что? — Ксения поворачивается на голос. В Алиевке официально наступает ночь. Роскошная шатенка, которую, судя по копии главной страницы паспорта, что Ксюша уже успела подсмотреть, тайком пробравшись в Розин офис, зовут Ольга Белова, она на целых двенадцать лет старше Ксении (даже не верится!), и прибыла она аж из самого Иркутска. Шатенку не узнать невозможно — по улыбке, по звонкому голосу, по стати. От дневного же лоска сейчас в ней мало что осталось: точёное тельце закутано в бесформенный банный халат, свежевымытые волосы влажными сосульками свисают вдоль спины, умытое лицо впотьмах толком и не рассмотреть. А на ногах — пляжные шлёпки. Но даже без каблуков гостья почти на голову выше Ксении. — Извините, я не отдыхаю. Я работаю здесь. А водичка… Нормальная водичка. — Работаете? Тогда, наверное, я вас отвлекаю? — шатенка извиняется одними глазами и собирается уже удалиться. — Нет, что Вы, моя смена закончилась. И вообще, я совсем… совсем ничем сейчас не занята, — Ксюша даже не верит, что выпалила такое! Будто сам демон-искуситель так и подначивает её к шатенке в товарки навязаться. — Кстати, я Ксения. Мы с подругой здесь всё лето работать будем. А Вы… Только на рынок не ходите! Обворуют! — Очень приятно, а я — Оля, — Оля руки не подаёт, потому что в руке у неё чашка чая. — Значит, по вечерам здесь заняться совсем нечем? Простите, но смотреть телевизор я не пойду: "Дом-2" — не моё. А насчёт рынка… Спасибо за предупреждение! Столько лет прошло, а воровать так и не перестали… Ксюша не может сдержать улыбки. — Это точно… — Сказать больше нечего: на то, что хотелось бы — смелости не хватит, а болтать ниочём она к своим двадцати так и не научилась. — А хотите, в карты сыграем? — ляпает она первое, что приходит на ум: взгляд упал на подоконник родной комнаты, где лежит чужая, забытая кем-то из предыдущих постояльцев игральная колода. — Ох, Ксюш, извините, но я не по играм. Азарт, честно говоря, — тоже не моё. Хотя… Если колода полная, могу Вам погадать! — Погадать? — У Ксюши единомоментно зачесалось всё. — А Вы умеете? — Конечно она умеет — небось, парень её научил. — Умею, — Оля подмигнула, или показалось? — Мой муж говорит, я немного цыганка. Хоть это и не так. Щекотка оборачивается ознобом — Ксения невесомо опускается в плетёное кресло, ни живая ни мёртвая. Муж? Костолом — её муж? Это уже не ревность, это… это… — И дети ему вторят. Ох, и устала же я мужу повторять, чтоб хотя бы при детях всякой ерунды не болтал… Ну, на что раскладывать будем? На любовь? На учёбу? Я на всё могу. Она присаживается в кресло напротив и со знанием дела принимается тусовать засаленную колоду. — Хотя, знаешь что… — Она с ней уже на "ты"? Но Ксении не до того — она думает о своём: у проходимки семья, а здесь она получается… К любовнику прехала? — Вот смотрю я на тебя и вижу: надо бы разложить на судьбу. Тревожит тебя что-то… — Да, давайте на судьбу. — Хорошо, Только чур на "ты" — не такая уж я и старая, в конце концов! Карты с бледно-голубой клетчатой рубашкой опускаются на стеклянную поверхность низенького кофейного столика, за которым уже сто лет никто не сидел. Карты образуют квадрат, из четырёх углов которого вырастают косые лучи: странный расклад, Ксения ничего подобного ранее не видела. — Итак: смотрю, ты неверующая. В счастье не веришь, — начинает гадалка-самозванка. — А это важно? Разве важно верить? Разве от нашей веры что-то зависит? — тихонько проговаривает девушка, скорее для себя, или для ночных сверчков, но не для гостьи. — Ты права. Совсем не важно, ибо вера сама по себе бесполезна. Но я не о том, — она переворачивает вторую пару карт с верхних углов квадрата. — Но от веры зависит, примешь ли ты судьбу или так и будешь от неё бежать. Так… Вижу, отношения. Ты оставила их в прошлом, но для тебя они ещё не закончены. От сказанного Ксению передёргивает. — К-как это — не закончены? — Я не знаю — как, милая. Я только говорю, что вижу, а толковать — не моё дело. Незакончены и всё. Стоп! Вижу… Как будто две дороги пересекаются. Перекрёсток, понимаешь. Вижу, от беды ты бежишь. А беда бежит следом. Но скоро твой путь встретится с чужим путём. Она переворачивает карты, венчающие нижние лучи фигуры. — И тут уже от твоей веры будет зависеть — примешь ли ты спасение или погибель. — А как же судьба? — По судьбе тебя спасёт человек. От чего спасёт — не знаю, тебе виднее. Человек незнакомый. Но ежели ты не поверишь, то с судьбой своей разминёшься. — Скажите, спасёт или спас? — Ксения явстевенно видит перед собой ту ночь в виноградниках, и Костолома в центре перекрёстка. Он спас её уже, гадалка всё напутала — она видит прошлое, а не будущее… — Спасёт, милая. Может быть. Моё гадание о грядущем только — всё впереди, и очень скоро… — Ах, чёрт! Она всплескивает руками, роняя карты и задевая краешком рукава чашку с недопитым чаем. — Совсем засиделась! Боюсь, мне пора — за мной скоро друг заедет. Договорились ночью покататься. Ксения просто не успевает ничего ответить. Гостья исчезла скоро и невесомо, подобно порыву стремительного вольного ветерка. Её уже нет, лишь чашка со следами заварки по краям напоминает о её присутствии, а Ксюша всё ещё сидит, вросшись в кресло, будто сплетясь с лозой, из которой то создано. Такая же гибкая, такая же… неживая. Уже в комнате её тошнит, и она не может понять от чего же тошнит её больше: от мерзотности этой гадалки, которая сбежала от мужа и детей сюда, к любовнику, или от сказанного ею. Верить… Не прозевать судьбу… А что же она говорила про отношения? Не закончились? Гадание — дурацкая забава, суеверие... Доказательство, подтверждение, точка. Артур её не оставит. Вздрагивать, сидя на унитазе, могут только очень, очень пугливые люди. Ксения подскочила на сидении, да чуть не поскользнулась на гладкой плитке. Чуть все кости себе не переломала. А всё из-за едва уловимого гула: там, в комнате, на кровати завибрировал небрежно брошенный ею мобильник. Хоть бы Женька. Хоть бы она опять с кем-то познакомилась и звонит предупредить, что вернётся поздно… Сердце уходит в пятки, а воздух уходит из лёгких. Из ванной комнаты Ксюша уже крадётся — боится упасть, боится… Сообщение в вотсаппе с неизвестного номера: "Ксюшенька, девочка моя, ты уже закрыла свой гештальт?" И следом: "Помнишь, ты говорила, что больна мною?" "Я помню. Лечишься? Выздоравливаешь?" "Не думаю, милая. Я вот неизлечим" "Знаешь, солнышко, а ведь ты была права: я — твоя болезнь" "НЕизлечимая (извини, я не хотел)" "Но так получилось, и назад пути нет" "Диагноз поставлен, Ксюшечка, приговор вынесен" "Знаешь, мне этого совсем не хочется…" "Но, наверное, мне придётся тебя убить". Телефон всё ещё продолжает гудеть в тесной комнатке, убивая стрекот сверчков за окном, разрезая темноту своим полупрозрачным экранным свечением. Но Ксения на экран уже не смотрит. Зажав подушку между ног, засунув палец в рот, она трясётся в полустрахе. Нет, не ужас, не кошмар. Пока ещё — неверие. Не может, не может, этого просто не может быть…

***

— Ой, Ксанк, а чего это ты ещё не спишь? — Женька заваливает в комнату в полвторого ночи, явно навеселе, но, что нетипично, без провожающих. — Что делаешь? — Ногти крашу. Ксюша сосредоточенно домалёвывает мелкий ноготок на правом мизинчике, аккуратно закрывает флакон и принимается с чрезмерным усилием дуть на свой новодел. Лак она позаимствовала у Женьки — алый, глянцевый — ведь своего у неё нет, да и не было никогда. Артур всегда говорил, что полюбил её за естестенность. Естественность. Что вообще значит это слово? Артур ненавидел косметику, длинные ногти, яркую одежду и любые причёски, кроме конского хвоста. Во всём этом их с Ксюшей вкусы совпадали. Совпадали… — А ну, дай гляну! — Женька аккуратно хватает подругу за ладошку и щурит глаза. Алый глянец бликует в неярком свете электрической лампочки. — Мазня — так себе. Но ничего — завтра блёстаки подрехтуем, и будет нормально. А с опытом и сама научишься ровно красить… — Женя продолжает чего-то лепетать: про преподшу по возрaстной психологии, Ольгу Сергеевну Черниченко, которую студенты за глаза величают Чернухой, про то, как бы она запыхтела, увидь Ксюху с такими ногтями, ведь Ксю — будущий педагог, образец для подрaжания подрaстающим поколениям, а тут такая "порнография". Да, Чернуха — та ещё дурында православнутая, как её только в вуз пустили преподавать… Она лепетала и лепетала, держа ладонь подруги в своей, и замолчала, когда чужую ладонь начало трясти. — Эй, Ксю… Эй? Ксю? А чего? Чего ты… Наконец, вырвавшись из тисков подружкиной заботы, Ксения тянется к мобильнику и, ничего не объясняя, просто передает его Жене. При этом на Женю она не смотрит, глаза прячет. Отчего-то ей кажется, что всё — всё: и сообщения, и нервотряска, и даже её неумелый маникюрный экзерцис — это так стыдно… — Так! — Женька с размаху бросает телефон на кровать, тот отпружинивает и мягко приземляется обратно. Экспрессия без риска. Фразы Женя не продолжает — просто хватает мусорную корзину и вытряхивает всё её содержимое на пол. — Вот она. Почти не помялась… — В следующую минуту она уже набивает сообщение на указанный в самопальной визитке номер. — Жек? Ты чего? Ты же сказала… — Сказала, не сказала — какая разница! Тут дело такое… Думаю, дружба с ментом нам теперь не повредит. — Но сейчас же ночь… — Ксюша шепчет. По ночам принято шептать… — Заодно и посмотрим, чего он стоит, ухажёр этот. Хочет за мной побегать? Пусть привыкает! Она сосредоточенно что-то набирает в открывшемся чате, а закончив, разворачивает свой мобильник экраном вниз и просто ждёт. Ксюша тоже ждёт. Обе молчат, друг на друга не смотрят. Ну же, Валера… Валера не подвёл. Противный гудок — сигнал о новом сообщении, доносится из хриплого динамика уже через минуту. Женя аккуратно переворачивает смартфон, сильно жмурясь, подносит экран к самому носу, открывает сперва один глаз, потом другой и обегченно выдыхает. — Читай, — протягивает она телефон соседке. "Привет! Рад, что ты написала! Насчёт вашей ситуации… Зря подругу не пугай, но будьте осторожны — мы засекли контакты А. Баграмяна с каким-то уголовником из Геленджика (подробностей сам не знаю). По закону это ничего не значит. Формально он ничего не нарушает. Просто. Будьте осторожны". "Завтра встретимся? У меня дежурство до семи…" Отвечать Женя, естественно, не собирается, хотя по едва скользнувшей на её губах улыбке становится ясно: Валерина прыть пришлась ей по нраву. — Жаль, что "дельфин" не рифмуется с "ментом", а "русалка" — с "адвокатессой". — Неожиданно, Валерино сообщение подействовало на Ксюшу успокаивающе. — Вот скажи, Женька, что ему надо? Ну вот что? Зачем я ему? Почему другую себе не найдёт? — Потому что он психопат. Женя ляпнула первое, что пришло в голову. Она никогда не произносила этого слова при подруге. Это вроде как унизительно — если та встречалась с психом, то кто же тогда она сама? Но слово это витало в воздухе, витало между ними с тех самых пор, как Артур появился в Ксениной жизни. — Ой, прости, я не… — Ты права. И хватит меня жалеть. Все говорят: "Ты не виновата". А кто? Кто тогда? Я не верю, что такие вещи не имеют причины. Иногда кажется, что меня просто прокляли… — Ага, не иначе сама Мадина тебя прокляла. — Какая ещё Мадина? Ксения слышала это выражение неоднократно — и от Розы, и от других местных. Наверное, это какой-то локальный мем. — Да так… Типа легенда Алиевская. — Расскажи! — Что-то вдруг жалит Ксюху изнутри. Остро, даже больно, но хочется ещё. Нечто, что заставляет её уставиться на подругу во все глаза и застыть так надолго, не моргая. — Чего уж тут рассказывать. Вроде как давным давно, когда Алиевка ещё была черкесским посёлком, жила неподалёку отсюда одна женщина. И звали её Мадина. Была она типа отшельницей, знахаркой, и ходили к ней лечиться. Вроде как и не положено по Исламу такое, но народ шёл, и до поры до времени всё было нормально. И вдруг, одна за другой, на Алиевку посыпались беды. То тиф, то засуха, то турки набегут. В конце концов, у местного князя умер новорожденный сын, и князь, рассверипев, объявил, что это подданные его виноваты — прогневали Аллаха своими связями с карапанкой, накликали проклятье на княжеский род. Местным долго объяснять не пришлось… В общем, ту женщину казнили. А выражение осталось: "Мадина прокляла". Когда что-то плохое случается, местные так говорят. А ты… — Женя мечтательно возводит взгляд к потолку, как бывалый чтец — она готова к овациям. Однако в награду обретает лишь тишину, слегка разряженную шумным посапованием. — Эй, эй, Ксюх, я тут распинаюсь, понимаешь, а ты уже храпака задвинуть решила? — Да не сплю я, не сплю… — Ксю привирает. Спать не спит, но подрёмывает. — Просто задумалась. Скажи, а где именно она жила? Где был её дом? — Кто? Кого? — Ну, Мадина эта, колдунья. — Ксень, ты чего? — Женька снисходительно потрёпывает подружку по голому плечу. — Это ж сказка. Не было никакой колдуньи. И проклятий не существует. И с тобой всё в порядке. А то, что ты с психопатом встретилась — простая случайность. Про молнию слышала? Которая два раза в одно место не бьёт. Ты своё отмучилась — значит, в следующий раз встретишь кого получше. Ну? Ксюююш… Почти три. Светает в четыре сорок, подъём в полшестого. Подружки спали вместе, скинув покрывало на пол и даже не занавесив окна. Они не слышали звук мотора у ворот, цокот каблуков сперва по бетонной тропинке к гостинице, двери которой никогда не закрываются, после — по каменным ступеням, и наконец — по веранде третьего этажа. Не слышали, как в люксе по соседству щёлкнул выключатель. Не слышали шума воды из ванной комнаты. И женского плача, глухого, удушливого, тоже не слышали.