Костолом

Так как Ксения уснула рано, измотанная дневными приключениями, то подругу не дождалась, решив, что та по обыкновению заявится лишь к утру. А все новости начали вливаться ей в уши вместе со звонком будильника. Пока наскоро умывались, пока одевались в форму и спускались на кухню, Женька не замолкала ни на секунду. — Ой, а ты знаешь, когда Валера ему звонил, у него голос такой был страшный! — У кого — у него? Ты же сказала, что самого Баграмяна не слышала? — У кого-кого — у Валеры, говорю, такой страшный, любой бы обосрался! — Как страшный, если ты сама сказала, что Валера пыкался-мыкался, заикался и тупил весь вечер. — Ой, да ты ничего не поняла вообще, не перебивай меня лучше... Баба Поля, размашисто орудуя половником, разливает овсянку в подносимые к окну раздачи пиалочки — не глядя, не запинаясь и не упуская ни капли мимо. Ксения косится на свои выглядывающие из коротких рукавов униформы руки — занятые тяжеленными подносами, они напряжены, и уже очень даже заметно, что за несколько недель работы они стали рельефнее. Если заставить себя ещё и плавать каждый день, да таки взять у Женьки уроки маникюра, а заработанные деньги потратить на шмотки, то осенью можно будет вернуться к учёбе совсем другим человеком. В своих самых смелых мечтах Ксения красится из родного каштанового в иссиня-чёрный, а пару прядок на чёлке выделяет ярко-розовым. Конечно, она никогда на такое не решится — из-за преподши по психологии (ведь других причин нет?), но мечтать-то приятно... После завтрака Женька торжественно вручает мобильник законной хозяйке и предлагает прогуляться, но планам не суждено сбыться: её новоиспечённый ухажёр не долго выжидал паузу — уже дал о себе знать, да сразу с предложением вместе пообедать. Он даже готов перенести свой законный перерыв на время, когда в гостинице окно между обедом и ужином. Какой понимающий! — Девки, нужна ваша помощь. Роза, которую с утра девушки ещё сегодня не видели, заваливает в их комнату без стука. По чересчур тёплой кофте, никак не сочетающейся с погодой за окном, взъерошенным, явно не мытым с вечера волосам и скрипучему голосу сразу становится ясно — Роза приболела. — Надо накладные забрать у поставщика. Мне нашептали в администрации, что налоговая с проверкой не сегодня-завтра нагрянет. У меня бумаги-то в порядке, да только за сладости я уж который месяц их не вижу — шофёр приезжает без документов, говорит — все у хозяина. А хозяин в Геленджике, мне не с руки туда... — Ну здорово, мы съездим! — потирает ладошки Женя. Ей до города прокатиться — в радость. Улыбка на её лице сменяется гримасой непонимания — Ксения, выглядывая из-за Розиного плеча, крутит пальцем у виска и что-то пытается артикулировать. "А-как-же-ва-ле-ра" — наконец удаётся прочесть по губам. Теперь уже Женькина очередь кукситься — Валеру кидать неохота, а просить его подбросить их до города — неудобно. — Я одна съезжу. Да не волнуйтесь вы так! — Поймав взгляды двух пар глаз, уставившихся на неё в недоумении, Ксюша машет руками, словно отбивается от невидимого роя мух. — Съезжу, ничего со мной не случится. Сразу же после обеда. К ужину вернусь.

***

Хозяйка скрепя сердце собирает работницу в дорогу. Причина, по которой племянница отказалась ехать с подругой, ей не известна, а затуманенный внезапной летней простудой разум не особо-то спешит копаться в недомолвках. Задача перед посланницей поставлена: автовокзал, Геленджик, частный дом на улице Толстого, позвонить, сказать, что от Розы, взять бумаги, проверить, чтобы дата везде стояла верная и подпись с печатью, и быстро обратно. Ксения немного переживает — город она знает плохо, хотя и заблудиться там сложно. Пока едет в маршрутке, крепко прижимая к животу сумочку с болтающимися на дне мобильником и кошельком, рассматривает в окно проносящиеся мимо пейзажи — в основном это виноградники, ограждённые от трассы лишь проволочной изгородью. Когда заканчиваются виноградники, начинаются дома — посёлки, такие же как Алиевка, только чуть дальше от моря. В таких посёлках жизнь есть даже зимой, потому что люди там живут, а не только работают... Въехав в город, микроавтобус сразу же попадает в пробку. Середина дня, центральная улица — вереницы туристического транспорта, таксисты-частники, курортники из близлежащих регионов на своих легковушках. Добравшись до автобусной станции, Ксения успевает прочувствовать всю эту суету, которой в Алиевке, где и регулируемых светофором перекрёстков на весь посёлок — раз-два и обчёлся, даже близко не наблюдается. Путь с автовокзала к улице Толстого, как она успела выяснить в Яндексе, лежит наискосок, через улицу Булгакова. Квартал пятиэтажек с островками частного сектора. Запомнить дорогу легко — одни писатели вокруг. Нужный дом находит не сразу, но в целом — без особых проблем. Её ждут — заботливая Роза своих бизнес-партнёров уже успела предупредить о визите помощницы. Все документы, на первый взгляд, в порядке, а вторым взглядом пускай рассматривают те, кто в них разбирается. Ксения вежливо отказывается от предложения пройти в дом и выпить чайку — то ли молодой хозяин, стройный, чернявый и улыбчивый, и не важно, что Розин знакомый, чем-то её смущает, то ли просто хочется поскорее вернуться в свою зону комфорта. Алиевка — ей не дом и не родина, но так уж вышло, что в гостиницe "У Розы" она нашла своё убежище, свою скорлупку. Живот снова напоминает о себе — будто сворачивается в трубочку. Ранний голод тому виной или всё же переживания? Последний раз такое было, когда она картошку носила... Стыд-то какой. Ксения уверена, что покраснела от одного воспоминания. Дело не в припекающем макушку солнце и даже не в подозрительном мужике, который только что на этот самый "чай" её чуть ли силком не затащил, без рук, конечно — насилу отвертелась и удрала, не потеряв лица... Просто идея с картошкой действительно была позорной. До такой степени, что прокрутив свой тогдашний поход к дому таинственного отшельника, который теперь ей уже как будто бы не кажется абсолютным незнакомцем, она даже улыбается. Так, с улыбкой, протягивает водителю купюру и плюхается на заднее сидение — если снова не попадёт в пробку, дома будет минут через сорок...

***

В Алиевке на автовокзале немноголюдно, но и не пусто — стандартная ситуация буднего дня: основная часть приезжих заселяется до обеда, так что к вечеру платформы немного пустеют. Не глядя ни по сторонам, ни под ноги, Ксения соскальзывает с подножки душного микроавтобуса, пахнущего нагретым кожзамом сидений и, едва ощутимо, бензином. До гостиницы доберётся за четверть часа пешком — такси решила не брать. Бумаги в пластиковых файлах, что, как назло, в пустую сумку не вместились по размеру, так и норовят выскользнуть из влажных ладоней, и Ксения впивается в них пальцами сильнее, переходя дорогу. Грубый толчок в плечо: рука дёргается, файлы разлетаются по асфальту, зелёные человечки на светофорах, что впереди, что сзади, вовсю мигают, а она — между ними. Нет чтобы бежать в любую из сторон, нет чтобы поспешить подобрать документы, пока те не пропали под колёсами: она застывает в оцепенении, глядя вслед обидчику — быкообразному молодчику в чёрной майке и псевдоармейских штанах. Лица его Ксюше уже не разглядеть — грубиян удаляется, не сбавляя шага, не остановившись, не извинившись. Но по бритому затылку и мощным плечищам у неё в уме сразу складывается надуманный образ, взращенный стереотипами: близко посаженые поросячьи глаза, нос — картохой всмятку, квадратная челюсть и непременно неполный набор зубов. А на чёрной майке — крест с черепами или какая-нибудь неофашистская символика... — Если будете и дальше таращиться ему вслед, то не только бумажек своих с асфальта не соберёте, но и костей. Кто-то почти насильно хватает её под локоть и тянет за собой. В секунду, когда они переступают черту, условно отграничивающую проезжую часть от тротуара, мигающий зелёный человечек сменяется красным, немигающим, а в руки зеваке опускаются файлы — чуть запылённые, а один даже помятый, зато их полный комплект! Собрав сперва глаза в кучу, а после и мысли, она поднимает взгляд на случайного спасителя и от смеси чувств, её охвативших, начинает пятиться назад... — Что же Вас под колёса так и тянет, — улыбается Костолом, вновь хватает её под локоть и дёргает на себя, утаскивая в сторону от шумной дороги. — Что Вы здесь делаете? — мямлит она, вырывая руку из чужой хватки. Её жест груб, притом — более чем объясним. — Извините? — он никак не реагирует на её неприветливость, лишь приподнимает брови, отчего его огромные тёмные глаза становятся ещё огромнее. Такую бы внешность старику — колдуну, который тысячу жизней отмотал и так запарился, что уже и стараться не хочет выглядеть помоложе. Точно: он выглядит, как молодой старик — ни одной морщинки, спина прямая, идеальная, кожа белая, без изъяна, но глаза... Откуда у молодого такие глаза? — Что вы делаете здесь, на автовокзале? — повторяет свой вопрос Ксю чуть более развёрнуто. — Наверное, то же, что и Вы? — Вы... преследуете меня? — сквозь страх выдавливает Ксения, не подумав. — Хм... Преследую? Простите, а мы вообще знакомы? — сквозь смешок выдавливает Ян, а перед глазами проносится всё: и ночь в виноградниках, и холодные чужие сны, и даже чёртова картошка. — Н-нет. Нет, наверное. — Опомнившись, Ксюха вспыхивает ярче того самого человечка, что уже успел поменяться с зелёным и вернуться вновь, пока они так стояли — в паре шагов от свеженарисованной "зебры". — Простите, кажется, я Вас с кем-то перепутала. — Вряд ли. Пойдёмте, провожу немного. Впереди ещё один перекрёсток, а Вашей реакции доверия нет. Она покорно плетётся за ним, а он идёт на полшага впереди, явно зная направление, ступая дорогой, ведущей точно к отелю. — Отвечая на Ваш вопрос — я знакомого провожал. Он только что уехал. — Знакомого? — Ксюха переспрашивает, готовая уже укусить себя за язык. Как попугай, нет — как дура, честное слово. — А что? Думаете, у таких подозрительных личностей, как я, знакомых не бывает? Зря так думаете. И Ксюха вспыхивает с новой силой. Значит, он знает, что она знает, кто он такой, или... Или его просто все в округе знают, так что ничего особенного. — Н-нет... Я не это имела в виду. — Вы не похожи на местную — нет в Вас хватки. Но и на приезжую — тоже. Так кто же Вы, и какими судьбами? — не унимается попутчик. Очередная случайная встреча? Только вот эта череда совпадений уже начинает смахивать на закономерность. В том, что Ольга в беседах с ним её личность никак не затрагивала, Ксения не сомневается: ну зачем бы ей обсуждать со своим... кто он ей, какую-то незнакомую девчонку? — Я здесь работаю. Весь сезон. В гостинице. — Странный выбор. Выглядите обычной студенткой, при этом весьма скромной, уж простите — такие редко выбирают подработки в глуши, да ещё и в сфере услуг. Если только Вы здесь от кого-то не скрываетесь. Или от чего-то? Ксюха уже не вспыхивает, потому что краска, кажется, в её кожу просто въелась. Почему он так говорит? И тут же вспоминаются все слухи об отшельнике в чёрном, когда-либо до неё доходившие. Жара ведь, а он в рубашке с длинными рукавами, при этом его пальцы холодные — это она успела прочувствовать, когда он вытаскивал её с проезжей части. — С чего Вы взяли? — Таким ответом невозможно ничего опровергнуть — только подтвердить. — А что — я не прав? Врать Ксения никогда не умела, как и давать отпор прямолинейным собеседникам и наглецам, один из которых, несомненно, сейчас увязался с ней и чешет её дорогой, опережая на полшага. Хорошо хоть он на неё не смотрит и не видит пылающих щёк! Не успевает она об этом подумать, как провожатый резко останавливается, и Ксения по инерции чуть не врезается в его спину. Проклятые файлы на этот раз лишь чудом снова не разлетаются по земле. Он разворачивается, а она судорожно начинает озираться, ища спасения: какого-нибудь знакомого, которого можно было бы окликнуть и убежать от неудобной компании под благовидным предлогом. Но вокруг уже дома — улица, ведущая к гостинице. На улице никого, как назло. Даже во дворах — никого. Жара ещё не спала, а рутинные дела уже переделаны — народ прячется в прохладе. Отцветающий шиповник да вишнёвые деревца с завязавшимися плодами вдоль заборов. Солнце палит в макушку, и даже сквозь стёкла тёмных очков оно слепит. На Костоломе очков нет, но он не щурится. Распахнутые миндалевидные глазищи против прямых солнечных лучей — это противоестественно. А если учесть, что сейчас они прожигают её насквозь хлеще самого солнца, и бежать некуда... — Я не прав? — повторяет он с долей вызова. — Что Вам нужно? — Ксения снова пятится, но спотыкнувшись об острый камушек, тут же стынет на месте — не хватало ещё растянуться посреди дороги, чтобы окончательно потерять лицо (красное, пылающее лицо, кое-как полуспрятанное за тёмными стёклами). — Что Вам нужно? — шепчет она, облизывая губы. Язык сухой и шершавый, и к таким же пересушенным губам просто липнет. — Что нужно мне, я сам ещё не понял. Недостаточно исходных данных. Зато тебе явно нужна помощь. — Н-нет, не нужна... — Неужели? А я вот думаю, что девушкам, скрывающимся ночами в виноградниках от погони знатных головорезов, помощь нужна. Ведь головорезов... больше нет, а погоня не прекратилась? Ксюхе так страшно, и тысячи мыслей роятся в голове: что бы он ни задумал, но говорить о той ночи так открыто, так уверенно... И при этом — только сейчас? Это меньше всего напоминает нормальное положение дел. — Подумай. Терять тебе нечего, а игнорировать знаки судьбы — не самый лучший вариант. Мне можешь в этом деле верить. Если решишься — приходи. Ты знаешь, где я живу. И ничего не бойся — даже собак. А сейчас — мне пора. Чуть задирая краешек рукава на левой руке, он бросает рассеянный взгляд на запястье, на котором, к слову, часов нет, зато есть едва заметный след от ремешка. Автоматический, рефлексивный жест. И шагает прочь — в сторону, противоположную от гостиницы.

***

Домой сейчас он не пойдёт. Ему нужно собраться с мыслями, переварить события уходящего дня. Утром у него был посетитель — из числа тех счастливчиков, что будут жить. Сделав всё, на что был способен, целитель оставил посетителя в доме, попросив дождаться — тот был ещё слаб, а провожатых с ним не оказалось. Необычная ситуация. Костолом ушёл через поле — к лесу, где сражённая июньской грозой лежала осина с подпаленным во всю длину стволом. Мёртвое дерево он изрубил, а щепки, что вышли вместо поленьев, сжёг. Лишь убедившись, что огонь забрал всё ему причитающееся и большего не потребует, вернулся в дом. Вымылся, переоделся, разбудил отсыпавшегося после ритуала гостя и вызвался проводить того до автобуса. Благо, гость был не из далёких. Он мог бы его подвезти, но машиной, припаркованной под жестяным навесом с задней стороны дома, он пользуется редко — просто не хочет, чтоб она примелькалась в посёлке, ни к чему это, а автовокзал — место людное... Посадив гостя на автобус, поспешил уже домой, как вдруг, переходя улицу, чуть было не врезался в оцепеневшую статую девчонки из виноградников. Та была так потеряна, что даже разглядывать её времени не нашлось — до смены цвета на светофоре оставались считанные секунды... И сейчас, усевшись под деревом в лесочке неподалёку от дома, он водит носом по ветру. Девчонка, наверное, уже давно в гостинице, а её дух как будто никуда и не девался — он рядом с ним, ни на йоту не ослабел. Неожиданно получилось, конечно. Oно и к лучшему. Но он ещё никому не помогал просто так — всегда получал что-то взамен. Таков порядок вещей, и даже пациенты знают о нём по наитию, без лишнего увещевания. Самый простой способ отблагодарить — деньги, подарки. Но это явно не девчонкин случай. Если она так настойчиво, сама того не осознавая, плывёт к нему в руки вместе со всеми своими змейками, значит найдётся у неё что-то и для него. И уж точно не пятитысячная купюра или мёд. От дальнейшего хода мыслей Яну становится не по себе, он тут же его пресекает, и, с удивлением обнаружив, что лучи уже клонятся к земле, а день доживает своё, вскакивает и торопится домой.

***

Дорога к дому петляет пустынными тропинками — напрямую, через частный сектор, было бы куда короче, но Ян людных мест привычно избегает, предпочитая держаться в стороне от подозрительных взглядов односельчан. Когда вдали показывается монументальный забор, он с неудовольствием щурится — у ворот явно кто-то стоит. Очередные любители пошвыряться газетами? Так вроде не было повода. Прикрыв глаза и не сбавляя шаг, он концентрирует обоняние и тут же спотыкается — учуянное бьёт его по лбу одновременно с собственной ладонью. Распахнув глаза, ему остаётся лишь убедиться в том, как сильно он накосячил. За странной беседой с девчонкой из виноградников он забыл о чём-то куда более важном! — Извини, пришлось задержаться. Давно ждёшь? Почему не позвонила? Ольга дёргано топчется на врезающихся в пыль каблуках. У забора нет ни лавочки, ни даже какого-нибудь бревна, чтобы присесть. Судя по хмурому лицу, ждёт она его уже давно. Она зла и имеет на это право. — Ты же сказал, гостя проводишь и всё! Если проводы затянулись — мог бы и сам позвонить! Или... — Едва хозяин отпирает калитку, она проскальзывает внутрь, словно за ней гонятся. Собаки встречают гостью сдержанным повиливанием хвостов. — Или случилось что? — Она испуганно таращится: всё же, бросать её на произвол судьбы — не в его характере, и если он опоздал — возможно, на то была причина? — Ничего не случилось. Я просто время не рассчитал. Прости. Ян наверное впервые в жизни так беззастенчиво врёт. Жить в недосказанности — для него нормально, но умалчивать правду и произносить неправду — совсем разные вещи! Поэтому в дом он уже проходит первым, нарочито разворачиваясь к гостье спиной — у той глаз-алмаз, и ложь она прочтёт в его глазах влёгкую. Она всё равно читает — и даже не по глазам, а... Просто читает. Но толкует её совсем неверно. — Не ври мне. Тебе настолько неприятен предстоящий разговор, что ты решил где-то загулять в надежде, что мне надоест ждать и я просто уйду? Или что я обижусь, а завтра уеду, не попрощавшись? Не ожидала от тебя такого малодушия... Она умолкает, а он ничего не отвечает. Положение дел — отчаянное. И причина тому не в ней и не в нём. Так уж случилось, что у матери он не один. Есть у него старшая сестра, которая, в отличие от молчаливого, не по годам серьёзного брата, всегда любила жизнь. Любила её настолько, что в день, когда их мать почуяла любовь в её груди и новую жизнь в её чреве, она поступила так, как не поступала в их роду ещё ни одна женщина. Она переписала правила, хотя и не имела права. Лишь правом матери, она спасла любимую дочь от повторения собственной судьбы — от жизни на этой земле, в этом доме, от гонений односельчан и бесконечных потоков чужеродной человеческой боли... И, когда пришла пора начать обучение наследницы, сидя перед нетопленной печью с открытым дымоходом, она призвала к себе не дочь, а сына. Мама была мудрой, но любовь застилает глаза. Годами позже, почуяв смерть, уже готовясь вылететь в трубу и оставить дом на сына, она поняла, что натворила: даровала свободу одному ребёнку, навсегда лишив её другого. И перед тем, как проводить гостившую на каникулах Ольгу домой к мужу, она собрала обоих детей подле себя и взяла с них клятву. Пока брат отлучился во двор покормить собак, Ольга по-хозяйски орудует на кухне. Уже много лет она не появлялась в этом доме — они так договорились, чтобы не оставить ей шанса на сожаление с губительным порывом всё исправить, пойдя при этом против воли матери; чтобы не оставить ему шанса на ненависть. — Так, ладно. Давай отринем эмоции. Дождавшись, пока Ян вымоет руки и усядется за стол, Ольга участливо разливает чай по чашкам и ставит на скатерть тарелку с печеньями. Печенья она нашла здесь же — в одном из кухонных шкафчиков. Брат рад и такой заботе. — Хорошо, — отвечает он, бесшумно отпивая горячий напиток. — Алисе на следующей неделе стукнет двенадцать. Чем раньше она переедет, тем проще ей будет привыкнуть к нашему месту. И тем раньше она научится. Думаю это лишнее, но я напомню: так всем будет спокойнее. Кто знает, что может со мной случиться? Мне важно... — Я знаю, что тебе важно, Ян. Тебе важно быть уверенным, что без наследницы ты не останешься. До старости тебе далеко, но страх заставляет время бежать особенно быстро. Я тебя понимаю. Теперь пойми и ты меня, насколько это возможно. Алиса — ребёнок. У неё школа, подружки и занятия танцами четыре раза в неделю. У неё на уме модные шмотки, а на стенах спальни — постеры с кумирами. Она все уши мне прожужжала, что после девятого пойдёт поступать на хорягу, а когда закончит — уедет в Москву учиться. Во ВГИК. А теперь представь, как я, её мать, подойду к ней однажды, совсем скоро, и скажу: знаешь, доча, что бы ты там себе ни напридумывала — всему этому не суждено сбыться. У судьбы на тебя другие планы. Собирай чемодан и отправляйся за тридевять земель, к дядюшке. Она умолкает, потому что вопреки всем её словам, её мысли вдруг поворачиваются к младшему ребёнку — к сыну. Он в безопасности, но именно сейчас ей удаётся так явственно вжиться в кожу собственной матери. Та, нарушив все законы, позволила себе выбор и выбрала её. Ольга тоже нарушает законы — уже не по своему разумению, да и выбора у неё нет. А поймёт ли это дочь? Не задаст ли самого очевидного вопроса: "Почему я?". И как ей объяснить, почему брату нельзя вместо неё? Как, как это всё... — Как это всё ты себе представляешь? — продолжает Ольга уже вслух. — Здесь даже школа — сельского пошиба. Сколько в ней учеников? От силы пара сотен. О танцах, думаю, говорить не стоит. В город возить ты её каждый день не сможешь, а одну — не отпустишь. — Ты так говоришь об этой несчастной школе, будто сама в ней не училась. И ничего — это не помешало тебе... Ян тоже умолкает. Похоже, этот разговор клеится лишь из полуфраз да недомолвок. А как иначе, что он скажет? Что Алиевская общеобразовательная школа, единственная на весь посёлок, не помешала Ольге уехать в большой город, отучиться на режиссёра массовых мероприятий, занять своё место в жизни? В то время как ему эта самая школа, в которую он наведывался только на экзамены, большую часть года находясь на домашнем обучении, не дала ничего. Всё, что он знает, дала ему мать. А передача дара — это таинство, а не повод для ревнивых склок. Но как же заставить себя не злиться самому и простить Ольге её праведную злость? — Я знаю, что ничего изменить нельзя! — сестра переходит на хныканье. — Я лишь хочу, чтобы будущее моей дочери было счастливым, насколько это возможно. До тех пор, пока это возможно. Пока она не примет дар. К тому времени она будет взрослой женщиной, и я хочу, чтобы у неё была жизнь до, чтобы ей было что вспомнить после того, как... — После того, как жизнь станет другой. Отлично, я тебя понял. Твои предложения? Они некоторое время молчат, разглядывая друг друга в полумраке сгущающихся сумерек. Свет на кухне не зажигают нарочно — почему-то им обоим кажется, что щёлкни они по выключателю, и где-то между ними порвётся. — Если абстрагироваться от понятий "возможно" и "невозможно", мне бы хотелось, чтобы у неё был шанс общаться с ровесниками, продолжить занятия танцами, получить качественное образование в соответствии с современными стандартами, путешествовать, хотя бы иногда, и самое главное — чтобы она чувствовала себя особенной, но не обделённой. Как думаешь — мы можем дать ей этот шанс? Ян задумался, хотя думать тут не о чем. С детьми он дела не имел никогда. Изредка приводили к нему тех, кто страдал: иногда — родители, но часто и бабушки — тайком от родителей. Только в тех детях не было ничего детского — за болью, по крайней мере, его было не разглядеть. А тут — девочка-подросток, живая и здоровая. Он даже не представляет толком, о чём с ней разговаривать! — Хорошо, что твой муж в курсе. Со временем мы со всем разберёмся. Сейчас лето — поэтому лучше было бы, чтоб Алиса приехала до августа. Спокойно устроим её в школу, до начала занятий она успеет обвыкнуться с местностью... "И с местными", — хотел добавить он, но Ольга перебивает: — Муж как бы в курсе, но не совсем... — Поймав настороженный взгляд сестры, на сердце у Яна холодеет. Не хватало ещё разборок с отцом племянницы — его он видел последний раз, когда сам ещё был почти ребёнком. Тогда Ольга только начала встречаться с молодым военным, командированным из Сибири и расстроившим своим появлением в их жизни всё. — То есть он думает, что ты гомеопатией занимаешься, или типа того. Я в подробности, ясное дело, его никогда не посвящала — по молодости боялась, а потом решила, что не стоит ворошить. Он думает, что Алиса будет у тебя учиться чему-то вроде альтернативной медицины, да и то исключительно по собственному желанию и в качестве хобби, к тому же... Он думает, что это случится когда-то потом. От таких новостей сердце Костолома окончательно проваливается в холод, как в полынью. То, что он слышит сейчас, не укладывается у него в голове. Может быть, и сама Алиса не до конца осознаёт, к чему её готовят? — Да, ты прав, — прочтя его мысли по расширенным зрачкам, тихо выдыхает Ольга. — С дочкой я ещё не объяснялась. Не хотела заранее пугать... Договаривать не имеет смысла. Завтра Ольга улетает. Поезд на Сочи рано утром, и он пойдёт её провожать. А может и не пойдёт. Самолёт до Иркутска после обеда. А когда она прилетит домой, у неё будет пара недель на то, чтобы всё уладить, собрать дочь и вылететь обратно — на этот раз уже не одной. И что-то Яну подсказывает, что задача эта для Ольги окажется непосильной. А совсем-совсем подспудно он думает, что не очень-то она и будет стараться. Как ожидал он её приезда в этом году, сколько надежд питал. А сколько лет до этого он ждал именно этого лета? Кажется, все надежды рушатся тонкими осколками и тают. В глубине души он всегда допускал мысль, что так оно и выйдет. Что, несмотря на данную у смертного одра матери клятву, следовать завету до конца у них не получится. И самое неприятное во всей этой ситуации конечно не поведение сестры — оно объяснимо, и злиться за то, что она ставит будущее своего ребёнка выше будущего своего взрослого брата, бессмысленно. Самое неприятное — чувство собственного бессилия. Свою судьбу он не проживёт — чужой волей его одарили чужой судьбой, и тёплым огоньком надежды на грани его сознания ещё блестела искорка конечности. Он мечтал, что пройдёт весь вверенный ему путь, как бы тяжко ни было, но этот путь имеет конец, а по тут сторону будет свобода. Теперь собственная жизнь ему рисуется клубком, который сколько не разматывай — он не иссякнет, даже мельче не станет. От этих мыслей на душе становится так скорбно, что на разговоры с сестрой уже не остаётся ни сил, ни желания. Посидев ещё немного в тишине и так и не дождавшись от брата ни слова, Ольга покидает дом, тихонько прикрыв за собой и дверь, и калитку. Что-то ей подсказывает, что на вокзал завтра в шесть утра ей придётся ехать одной.

***

Обогнув гостиницу вдоль забора и убедившись, что её никто не заметил, Ксюха шмыгает в ближайший проулок. Там лавочка, а вокруг — никого. На лавочку приземляется с невероятным облегчением, будто весь день вагоны разгружала — таков груз усталости на её плечах. Почему этот человек не представился? Почему не спросил её имени? С какой стати так внезапно и бесцеремонно перешёл на "ты"? Почему позвал к себе, но даже не попросил держать всё это в тайне? Будто заранее знает, что она бы о подобном никогда никому не заикнулась. Но при этом, неужели он не знает, что никогда она не пойдёт в тот страшный дом? Одна, не ведая, на что подписывается? И пусть любопытство, пусть тайные фантазии, пусть что угодно её туда манит — она ещё в своём уме. А от мыслей о том, с какими целями незнакомый мужчина зазывает её в гости, становится волнительно и неприятно. Тут же вспоминается навязчивый геленджикский бизнесмен — тот самый, что вручал ей бумаги сквозь сальные намёки. С чего она вообще взяла, что бывает иначе? В её жизни не бывало иначе, а этот тип, пусть и интересен ей, но он же как маньяк из сериалов — хрестоматийный! Ну и вляпалась она — позор какой-то. Нужно согнать краску с лица, выровнять дыхание. Прокашляться, чтоб голос не шалил. Нужно с достоинством передать Розе документы, при этом ни словом, ни жестом не спровоцировав расспросов Женьки. Кстати — она, наверное, уже дома. Должно быть, ужин вовсю накрывает. Приступ совестливости застигает Ксюху врасплох — пока она тут прохлаждается, хоть и вынужденно, подруга, не успев со свиданки вернуться, там в одни руки в столовке шурует. Тяжело вздохнув, Ксения отрывает зад от деревянной скамьи и, стараясь больше не перемалывать в уме недавние события, направляется к гостинице. Едва переступает порог, и Рoза налетает на неё с разбегу. От хозяйки пахнет эвкалиптом — свежо и даже остренько, и аспирином — едва уловимо, кисло. — Хорошо, что ты здесь, Ксю! — Роза не глядя выхватывает из её рук многострадальные файлы, снимает сумку с её плеча и толкает девушку в сторону лестницы. — Быстро переодевайся и накрывать! Полчаса осталось! Я бы сама взялась, но не с моими соплями — не хватало ещё полгостиницы заразить... — А Женька? Ей не отвечают, но и так ясно: Женька ещё не вернулась. Трубку не берёт. Обидно аж до злости, и в то же время странно — Женька загулять любит, этого не отнять, да только никогда она не жертвовала своими обязанностями в угоду гулянкам. Впрочем, как и наоборот — до сих пор ей удавалось с успехом оба занятия совмещать. Не явилась Женька и после ужина. Домыв последнюю тарелку, Ксюха, уже совсем без сил, поднимается к себе, на третий, и прямо в униформе плюхается в плетёное кресло на веранде. Дверь в комнату соседки закрыта. Неужели тот, кто ещё несколько часов назад был с ней, сейчас с другой? Развить мысль не получается: рядом возникает Роза с двумя бутылками пивка. Так неожиданно! — Не перепутай. Тебе — холодненькое, запотевшее... А мне — просто запотевшее. В кастрюле с горячей водой полчаса держала. Говорят, от горла хорошо помогает. Едва откушенная открывалкой стальная крышка падает на пол, воздух наполняется густым и противным ароматом нагретого хмеля — он куда кислее, чем аспирин. Ну, если от горла помогает, говорят... Ксения откупоривает свою и делает несколько жадных глотков, чуть не давясь хлынувшей к горлышку и щекотно бьющей в нос холодной пеной. — Переживаю я. — Да что же мы сидим! — Метнувшись мухой в свою комнату, Ксюша возвращается с помятой визиткой, выуженной из прикроватной тумбочки подруги, и уже спешно набирает номер Валеры. Под недоумённым взглядом Розы переговаривает с ним, и тут уж не до соблюдения конспирации — прости, загулявшая подруга, но тётушка вообще-то волнуется. — Она на свидании была. Но парень сказал, что они расстались около пяти... Он, кажется, перепуган моим звонком. Я ему верю... Схватив со стола небрежно брошенную визитку, Роза всматривается в имя на ней. — То есть племяшка уже и до ментов наших добралась? Не ожидала... Значит, она сейчас не с ним? — В глазах за толстыми линзами мелькает уже не тень, а самая настоящая тьма. — Выходит, не с ним. Пару минут обе сидят молча, перебирая в уме возможные причины происходящего — от самых нелепых до самых серьёзных, и отвлечься их заставляет лишь скрип калитки во дворе. Не сговариваясь, они вскакивают со своих мест и кидаются к перилам. Во двор заваливает Женька: в темноте виден лишь её силуэт — шатающийся, пьяный. Бегут вниз и, едва выскочив во двор, успевают колышущееся тело подхватить. Тащат наверх, надеясь, что никто из жильцов, собравшихся в холле вокруг телевизора, на них внимание не обратит. Ещё на лестнице Ксюха замечает, что алкоголем от Жени вообще-то не пахнет, зато на ладонях, крепко схвативших её поперёк груди, тут же ощущается что-то липкое и грязное. Лишь затащив её в комнату, щёлкнув выключателем и заперев дверь, они могут в полной мере разглядеть жуткую картину: Женька вся помятая, исцарапанная, а на губе — глубокая трещина. Одежда замызганная — и вправду, словно в грязи вывалeнная. Не дожидаясь распросов, Женька сама начинает говорить — монотонно, на одном дыхании, словно боясь чего-то не успеть: — Мы у ментовки с Валерой попрощались. Я шла через рынок. Мне ещё тогда показалось, будто за мной следят. После, между рынком и вокзалом, где пустырь... На меня напали. Затолкали в машину. Везли куда-то, но я их не рассмотрела! Угрожали. Сказали, что это только начало. Выбросили чуть ли не на полном ходу... Я не помню, как шла — там одна дорога была, ею и шла. Телефон потеряла. Хорошо хоть сумку с собой не брала. Набрела на Новиковские поля, а оттуда уже нашла путь домой... Я ничего не понимаю! Пока Роза курсирует между ванной и комнатой, то снимая с племянницы грязную одежду, то обтирая её изуродованную ссадинами кожу влажным полотенцем, Ксюха трясущимися от охватившего её ужаса пальцами нажимает на повтор последнего вызова в своём телефоне. Дело принимает серьёзный оборот — не знаешь, что думать, за что хвататься! И помощь правоохранителей сейчас точно не помешает.