Костолом

Она выскакивает во двор, скользит по затоптанной чужаками до блеска дорожке. Собака увязывается следом — не лает, боясь навлечь на себя беду, но и не отстаёт. В проёме калитки Ксения сталкивается с Валерой — задевает его плечом, а тот, не обратив внимания, спешит в дом — к начальнику, ждущему исполнения приказа. Собаку не замечает — чуть не спотыкается о неё, в последний момент отводя занесённую над замешкавшимся животным ногу, и перепуганная псинка вылетает со двора, прошмыгнув в зазор захлопывающейся за гостьей калитки. Погоня длилась до середины поля, пока выбившаяся из сил собака наконец не поняла, что с собой её не возьмут. Лишившись хозяина, она инстинктивно ищет нового, а Ксения, выбившаяся из сил не меньше, всё бежит, не решаясь даже сбавить шаг — никто не давал ей права дразнить потерянное животное надеждой. Проводив сколько хватило сил, собака остаётся у обочины, продолжая вилять хвостом вслед исчезающей вдали гостье. Возвращаться домой псинка не спешит. Наконец новиковские поля позади. Лёгкие рвёт, воздух бурлит, пузырится в них, и они будто варятся, как медузы в кипятке. Сердца Ксюха не чувствует — наверное потеряла его по дороге или оставила там, откуда сбежала. А ладони колются, чешутся, как бывает зимой, в мороз, под грубыми шерстяными варежками, что от игры в снежки сперва промокли, а после — промёрзли… Только вот август сейчас. Роза говорит, левая чешется к потере, правая — к приобретению. Что ж, с потерей определились, пора бы и спросить по счетам — только вот с кого? И Ксюха берёт направление к дому, что принимал её ночью. Там её выслушали и обманули. Потому что Костолом был прав — Мише не выжить, он видел его смерть, и видел так близко — должно быть, лицом к лицу. И ничего ей не сказал, лишив возможности попрощаться… Кого она обманывает — саму себя? Прощаться было бы слишком страшно, но Костолом лишил её возможности подготовиться. Что бы там ни говорили, а подготовиться к смерти можно — к своей-то уж точно, а к чужой — и подавно. Ксюха сжала бы ладони в кулаки, до того она зла, но не получается — те остыли, пронзённые призрачными иголками, и совсем не слушаются. Слабость ползёт от них, как невидимая ледяная гангрена, стремясь подчинить себе всё тело, сожрать… А Ксения всё бежит, чувствуя, как холодеет в груди, и осколки уже сковавшего грудную клетку паралича ныне жестокими льдинками впиваются в мягкий живот, застревают под острыми лопатками. Слабость доползает до ног — стреляет через бёдра прямо по коленным чашечкам и, почти их подкосив, завершает своё дело, пристёгивая стопы к земле. Не может Ксения бежать дальше. Чувствует себя ещё живой бабочкой на острие иголки, которую неведомый коллекционер уже подносит к натянутому на рамку полотну, чтобы оставить там, закрыв стеклом, как саркофагом. Она оседает на дорогу, бессильно оглядываясь: вокруг степь — дикая, незасеянная. Слева в горизонт врезаются крайние ряды частносектроного новостроя — до нечёткой, изменчивой границы Алиевки рукой подать. Впереди — утекающая вдаль безлюдная дорога, на обочине которой, где-то там, вдали от крытых пёстрой черепицей разномастных владений, налепленных на карту посёлка теснее, чем вешенки на трухлявый пень, стоит одинокий дом — большой и такой странный, под стать хозяину. Ксения спешит туда, не желая задерживаться там надолго: ей просто очень надо спросить, надо знать — почему он всё видел и ничего ей не сказал? Она обнимает себя за плечи, отмечая, что льдинки потихоньку тают, телу возвращается тепло, коже — чувствительность, а рукам и ногам — подвижность. Она смыкает веки, и перед ними проносятся кадры кошмарной документалки: машина скорой у дома, распахнутая настежь дверь, незнакомцы везде, а на кровати — тело, накрытое простынёй. И собака, бегущая следом. Ксения закрывает лицо ладонями, растирая налипшую на них дорожную грязь по мокрой коже. Рыдает скоро и суматошно — будто для галочки, чтоб вместе с горячими слезами выплюнуть из себя всё лишнее. Оправившись, обтирает липкие руки о неуместно красочный топ и решает продолжить путь. Становится легче — легко до пустоты. Вовремя поднялась: через дюжину шагов по охристой пыли её настигает машина — сбавив скорость, она теснит путницу к обочине. Дорога через степь, как и обочины, как и границы посёлка, как и горизонт, как и всё здесь, размыты по ландшафту, будто акварельные — одинокого путника любой бы объехал. Но тонированный внедорожник лишь рвано сигналит и отрывается, уносясь вперёд. Пыль, поднятая в воздух мощными шинами, противно оседает на коже — на открытых плечах и полуголой спине, заползает за шиворот, скапливаясь грязной лужицей у влажной ложбинки между грудями. Отчихавшись и проморгавшись, Ксения шарит глазами по округе в поисках дурацкой машины — но той уже и след простыл.

***

Заветный дом показывается вдали, а Ксения замечает две знакомые фигуры, мнущиеся подле забора — Ольга с дочкой пожаловали в гости к родственнику. — Ой, Ксюш, привет! А мы билеты купили! Представляешь — кто-то сдал, и мы купили! Завтра же вылетаем. Я хотела попрощаться, но в гостинице тебя не было. Хорошо, что ты здесь! Кстати… А что ты здесь делаешь? — Ксения? — Посторонив дочь, Ольга ступает вперёд, придирчиво оглядывая запыхавшуюся чумазую девчонку. — Что с тобой случилось? Где ты так перепачкалась? Ты упала? Не поранилась? — Ища ответы, она легонько ощупывает Ксюхины плечи и локти, не уставая при этом заглядывать в опухшие от слёз и забившейся под веки пыли глаза. — Ты плакала? — Ольга в замешательстве — неловко пытается отряхнуть Ксюхины джинсы, даже забыв спросить о цели её визита в этот дом, как забыв поведать и о своей. — Где Ян? Это важно. Вместо ответа — собачьи носы, фыркающие в щель под забором. Но где же сам хозяин? Ксения в ожидании поглядывает на запертую калитку — вот-вот она откроется, не станет же он держать родных за порогом? — Ксения… Он не хочет с нами разговаривать. Но мы… У нас ещё есть время. Мы здесь подождём — рано или поздно он сдастся. — Ольга неразборчиво жестикулирует, скованными пассами то ли призывая небеса на помощь, то ли посылая всё к чертям. — Семейные разборки, не обращай внимания. — Понятно. Я, как всегда, не вовремя. — "Всегда не вовремя" — дежурная мысль, выраженная дежурной фразой. В иной раз она бы задумалась, возможно даже расстроилась. Но не сегодня. — Ян, открой дверь, чёрт возьми! Поговори со мной! — Она барабанит кулаками по железной калитке, а та отвечает упруго, не поддаётся. Кнопку звонка слева от свежевыкрашенных стальных петель упрямо игнорируют. — Объясни, почему не сказал, если знал всё заранее? За что ты так? Сцена столь же внезапная, сколь и нелепая. Собаки, растревоженные неожиданной атакой на вверенный им периметр, подают голос, отправляя в адрес непрошенной гости свои рыки, как проклятия. Прижавшись ухом к забору, Ксения ещё долго пытается через лай уловить звук шагов — тщетно. Открывать ей никто не собирается — похоже, у целителя сегодня не приёмный день. Алиса, потрясённая поведением гостьи, сперва оторопев в замешательстве, всё же приходит в себя. — Что, что, что случилось, почему ты так себя ведёшь… — мямлит она, с трудом проговаривая слова. — Что? — Отдёрнув руку от калитки, Ксения резко оборачивается: — Миша умер. И вновь срывается в рёв, не стесняясь ни себя, ни невольных свидетельниц своей истерики. Сквозь мутную пелену видит девчонку, сотрясающуюся в немых рыданиях — как собственное искажённое отражение. Мать накрепко прижимает её к груди, с укором косясь на Ксению — гонцов, приносящих дурные вести, нигде не любят. Текут мгновенья, и укор сменяется растерянностью, растерянность — осознанием, а то — прозрачной солёной плёнкой в тёмных глазах. Теперь они все трое заодно — скорбят в молчании по человечку, которого едва знали, и не могут иначе. А собаки уже не просто рявкают — захлёбываются лаем, как в день, когда Ксения впервые пришла к этому дому. Тогда в человеке, оставившем у забора картошку, собаки учуяли чужака. И сейчас учуяли, но… Слишком поздно Ксения понимает, что псы не на неё бесятся — среди трёх женщин, отделённых от них железным заслоном, чужих нет. Знакомый уже внедорожник тормозит у калитки, заставляя их сперва вздрогнуть, затем попятиться, и наконец, собравшись в кучку, вжаться в забор. За тёмными стёклами тех, кто внутри, не видно, но Ксения уже знает, кто там. А ещё она точно знает, что он, наученный собственным опытом, не нагрянул бы один. В подтверждение её слов дверцы автомобиля распахиваются, и на землю ступают трое: Баграмян и два бритоголовых качка, типичных, карикатурных, словно нагрянувших в наши дни из позапрошлой декады. — Пришлось за тобой помотаться. В гостинице слишком много свидетелей. А там, куда ты потом направилась, менты пасутся. Мог бы подобрать тебя на дороге, но блять… Так не интересно! Будто знал, что приведёшь меня в лучшее место. — Показушно повертев головой, оглядев окрестности, Артур присвистывает. — Хата нехилая. Камер не видно. Вокруг никого. Будете орать — а вы будете — никто не услышит. Без лишних свидетелей. Но с нелишними. — Он мечет фразы через паузы — обрубленные, выразительные. Это экспромт — Ксения знает: он — не она, он не из тех, кто смог бы целый день выжидать своего часа в лесу, кормя комаров. Он из тех, кто привык сразу от слов переходить к делу. Вот и сейчас — минуты не прошло, как они встретились вновь, а его план уже готов: — Разобраться с тобой, сучка, я всегда успею. Так что оставлю тебя напоследок — ты же уступишь очередь своим подружкам? Ребята, считайте вам повезло, — он обращается к бугаям, плотоядно скалящим квадратные челюсти, пока их главарь снова переводит взгляд на случайных жертв: — А сейчас вы сдадите свои мобильники, и мы пойдём в дом. — Артур, — встревает один из бугаёв. — Tам эти… — Он тычет пальцем в забор, очевидно намекая на обезумевших уже от непрестанного лая овчарок. — Проблем не будет? — Хм… — Bместо ответа вожак достаёт из кармана пистолет, вальяжно примеряя его к ладони. — Жаль, конечно. Так-то я люблю животных, но… Открывайте двери, чей там это дом! — Любовно оглаживая пальцем спусковой крючок, он косится на Ольгу, ревностно сжимающую в объятиях трясущуюся в истерике дочь. Ксения находит в себе силы поднять глаза на врага. Она ожидала чего-то такого. Она знала, что её выходка во спасение собственной души рано или поздно обернётся крахом чего-то большего. И случилось именно то, чего она опасалась более всего — под удар она попала не одна. Он сам признался, что следил за ней — должно быть, приехал в Алиевку ни свет ни заря и ждал подходящего момента. Она привела его на хвосте. Она во всём виновата… А руки-то у него нетвёрдые! Если присмотреться, можно заметить, как подрагивает тот самый палец у крючка, как вибрирует израненное запястье под тяжестью ПМ. Поджившие гематомы на лице сияют ярче солнца, а сколько их наверное на теле, под одеждой... Он строит из себя зверя — раненого, но не поверженного, но на деле он… Никто. Чучело волка из краеведческого музея — дети малые боятся его пластмассовых клыков, а те, что вырастают из молочного возраста, смеются над выеденными молью проплешинами в его линялой шкуре. Ксения тихонькo хмыкает. Её хмык обрывает стынущую тишину, долетает до уха врага, срывает последние пломбы. — Тебе весело, а, Ксюшенька? Погоди немного — сейчас будет ещё веселее. Дверь открыли быстро! Баграмян искусно корчит голосом вымученную усталость, переходящую в гнев. Будто понимая, что на ту, по чью душу он явился, его чары больше не действуют, обращается к незнакомке. Опускает руку со стволом в карман, нетерпеливо притоптывает острым носком кожаной туфли. Приподнимает в ожидании брови над глазами тёмными, как обратная сторона луны — любой бы уже давно понял, что шутить здесь никто не собирается. Но Ольга не шевелится — за спиной их дом, и она не может… — Мамочка, мне страшно, — хнычет Алиса, давясь слезами. Затянувшееся ожидание, грозящее вот-вот перевести выяснение отношений в физическую плоскость, прерывает лязг засовов — калитка открывается, являя непрошенным визитёрам настоящего хозяина территории. Ян, как и тогда, в виноградниках, предстаёт в почти сценической мрачности. Стройное тело обтянуто чёрной одеждой, как второй кожей. На его бледном лице — усталость, в его чёрных глазах — гнев. Овчарки наконец успокоились и застыли в выжидательной стойке по обе стороны от своего человека. А у того в руке ружьё — придерживая за ствол, он опирает его прикладом о землю, но твёрдость позы не оставляет сомнений: если надо, приклад окажется у плеча в долю секунды. А уж хозяин не промажет — с нескольких метров из охотничьей двустволки и слепой бы не промазал, не то что мужчина, вынужденный защищать свой дом и своих родных. — Это ещё что за чучело? — хихикнул один из подельников, едва отойдя от удивления. — Артур, затолкай своих дрессированных горилл обратно в скотовозку и отправляйся восвояси, — цедит Ксюха сквозь зубы, сдерживая рвущуюся из неё ярость. Она, ярость, никуда не пропадала, лишь спала глубоко, но её разбудили… — Вали отсюда. Потому что второй раз я тебя не пожалею. — Ты… Ты что — совсем ебанутая? — Проглотив плюнутую ему в лицо дерзость, настолько внезапную, что отреагировать мгновенно не получается, Баграмян делает полшага в сторону девушки. Полшага, даже не шаг — и зажатый в опущенной в карман пиджака ладони ствол уже не придаёт уверенности. — Совсем. А до тебя только дошло? Ты реально такой тупой, что с первого раза не понимаешь? Лицо Артура кривит в ненависти — так сильно, что даже синяки на нём поплыли, меняя очертания. Пока он пытается придумать, что бы такое ответить, отвечает один из подпевал — запоздало и не в тему, подтверждая своё горилье происхождение. — Точно ебанутая. Ты говорил, у неё подруга какая-то ебанутая, и какие-то дружки мусорские, а теперь ещё и этот. Ты говорил, дело на раз, всё тихо будет. А у него ствол. Ну на хер, поехали отсюда. — Зассал? — откликается Артур, почти срываясь на истерические нотки. — А этот, — он кивает в сторону Яна, тут же переводя взгляд на Ксению: — Твой новый ёбарь что ли? Я в шоке, если честно. — Oн закатывает глаза и смеётся — так громко и неправдоподобно, да так долго, что в конце концов начинает казаться, будто он это искренне. — Что-то я раньше о нём не слышал. А то бы… — Я тоже никогда о тебе не слышал, — отвечает Ян, оглашая правду. — Но я знаю о тебе всё. — Его голос тих и спокоен, а взгляд направлен на того, кому обращены его слова. — Всё. Просто всё. Артур должен ответить — это было бы логично, но он снова стопорится с реакцией, даря остальным время, которое каждый использует по-своему. И Ксению вдруг накрывает пониманием: он действительно знал всё. В том числе и о её вылазке в прошлый выходной. И о причинах этой вылазки. И о том, что было с ней до того, как у неё появились причины. Знал и ничего не сказал, как не сказал и о Мише… Значит, он просто привык молчать о том, над чем не волен? — У вас три секунды, чтобы убраться, — устав ждать, Костолом снова берёт слово. Он спокоен, очень спокоен — а всё потому, что в отличие от оппонента он умеет казаться спокойным, если захочет. Грудь распирает от нехорошего предчувствия — нет, всё же он не ясновидящий, его глаза — всего лишь глаза человека, видит он не только ими. Глубоко втянув носом жаркий воздух, едва заметно морщится: воздух над степью пронизан душноватым, дымным запахом горячего пороха. — А потом я спущу собак. Странное слово — "спущу". Будто они на привязи или в загоне, но их, кроме воли хозяина, ничто не держит. Это так странно, что бандюки быстро смекают: чтобы спустить роняющих пену с клыков псин, хозяину хватит и слова. Смекают-то быстро, да всё же с опозданием… "Раз-два-три" — хозяин не шутил, он действительно считает. За три отмеренные им мгновения ничего не происходит, а вместо "Четыре" звучит ёмкое "Взять!". Сорвавшись с места, собаки в секунду достигают целей — одна из них мощным наскоком валит на бок первого приспешника, смыкая челюсти на его руке. Пена, всё ещё капающая с клыков, окрашивается в розовый. Другая же прыжком впечатывает второго пособника в дверцу автомобиля. — Скорее, заходите, — поторапливает хозяин девушек, зазывая перешагнуть порог и укрыться во дворе. Вовремя — едва Алиса оказывается внутри, тот из громил, что зажат между животным и машиной, лишается левой щеки. Раздаётся дикий вопль, но свидетельницей ужасного зрелища Алиса стать не успела — счастливица. Зато им всласть насладилась Ксюха — её взгляду предстают картины одна волшебнее другой: кровь, стекающая по глянцевой поверхности дверцы, трепыхающиеся у колёс туши, раздираемые безудержными клыками, и среди видов, ярких и сюрреалистичных, как мазки свежей зелени на полотне с октябрьским пейзажем — Артур, мечущийся от дверцы к дверце. Его план прост — сесть за руль и уехать, бросив подельников, но подступы к машине надёжно охраняются животными, распробовавшими кровь и вошедшими во вкус. Он бы ещё долго метался, если бы вовремя не вспомнил об опущенном в карман оружие. Вспомнила о нём и Ксения, да поздно. — Скорее заходи, и дверь запрём. Собаки сами разберутся. — Слышит она нетерпеливый голос хозяина у себя за спиной. — Ян… У него пистолет. — Только и успевает вымолвить девушка, прежде чем застывший над степью воздух сотрясают два несмелых выстрела. На мгновенье замирают все: Ольга, хоронящаяся с дочерью за забором и не видящая происходящего, Ян, застывший в проёме калитки — он застигнут врасплох, и Ксения, округлившимися глазами вперившая взор в труп собаки рядом с расстерзанным телом одного из бандюков. Земля под брюшиной пса питается алым — как и земля под шеей бандюка: перед тем, как погибнуть за хозяина, собака успела сомкнуть челюсти на толстой, заборовевшей, обвитой золотой цепью шее. Второй подельник всё ещё корячится у колеса — целясь по овчарке, Баграмян ненароком угодил в него самого, спугнув псину и заставив её попятится. — Сука, блять, — сплёвывает он, вновь наводя ствол и на этот раз уже приканчивая раненого подельника в голову. Всё происходит так быстро, что среагировать не успевает никто. Собака, очередным выстрелом будто выдернутая из затмения, берёт новую цель — оставшегося противника, сперва группируясь на задних лапах, затем пружинисто отталкиваясь… Пуля прошивает бочину, и раненое животное падает к ногам агрессора, за что он тут же награждает её пинком носка ботинка в дырявый бок. Истошный визг разносится над степью, а за ним — ещё один: — Ян, стреляй, чего ждёшь! Ты же видишь, он не остановится! — Это Ольга, отстранив от себя дочку, с рыданий перешедшую на дикий вой, обращается к брату. И Ян стреляет. Дважды — и оба раза мимо. Пули пробивают дверцу в считанных сантиметрах от оцепеневшего Баграмяна. Снова пауза — и пахнет порохом уже по-настоящему. Предчувствие беды спустилось на землю — теперь его можно осязать, можно лицезреть и вдыхать, оно — дым. Как сценический спецэффект, призванный сокрыть изъяны самого представления. Ян тянется в карман за патронами — чтоб перезарядить ружьё, всего-то пару секунд и нужно. Артур ловит его движение, вздрагивая всем телом, и успевает первым: выпускает весь магазин, прошив забор в нескольких местах. Патроны давно закончились, а он всё жмёт и жмёт на спусковой крючок, ловя глухие щелчки и не веря в них. Лишь когда уставший палец перестаёт его слушаться, опускает руку с орудием и несмело, ожидая подвоха, озирается. Из пуль, что он выпустил, две задели Яна, и обе — в грудь. Хозяин оседает на землю, на свою землю, его рубаха меняет цвет, а в уголках губ уже скапливается кровь — прострелено лёгкое. Его глаза будто сделаны из чёрного хрусталя — блестят, в них стынет агония. Рядом падает разряженная двустволка, а из раскрытой ладони катятся на землю два бесполезных патрона. И лишь выбежавшая из укрытия Алиса видит чуть дальше: — Смотрите! Он уезжает! — И тычет пальцами в машину. Подхватив под руки, Ксения заталкивает девочку обратно во двор. Уже там, схоронившись поодаль, они замечают, что Ольга покинула своё укрытие. Встрепенённая выкриком дочери, она отрывается от брата, к которому бросилась, едва узрев того поверженным. На её одежде — лёгких расклешённых брюках цвета индиго и молочно-белой шёлковой блузе — его кровь. Она поднимает ружьё и собирает патроны, умелым движением тонких пальцев отправляя их в срезы, наводит прицел… Отдача сильна, но её хрупкое тело двойным содроганием едва ли тронуто. Между ней и противником — дымовая завеса. Вялый полуденный ветерок разгоняет её, открывая обзор, расчищая путь — Ольга бросает ствол и шагает через порог калитки. Обратно возвращается с раненой собакой на руках — к мазкам чужой крови на блузе добавляются новые. Кладёт псину на траву, сама падает рядом. Прижав колени к груди, она скукоживается, становится совсем маленькой. Её плечи дрожат, а плач глухо тонет в разрываемой на части груди. Время теряет счёт, а девушки, застывшие в сторонке, не спешат давать ему ход — они знают, Ольга вернётся сама. Когда сможет. — Где ты так научилась? — спрашивает Ксения. Как долго длилось это небытие? Никто не знает — Ольга рыдала так, как рыдают лишь раз в жизни, казалось, она никогда не остановится, но она остановилась — слёз больше нет, нет больше сил на них. Осталась только боль. — У меня муж… военный, — произносит Ольга, едва шевеля опухшими губами. То ли случайно, то ли намеренно, на вопрос она не ответила. Муж-военный может научить держать оружие в руках, но стрелять в живого человека, не дрогнув и веком, не может. Такому конечно учатся, но не у мужей.

***

Захлопывая калитку — то, что за уже не представляет угрозы, потому что за нет ничего живого, — Ксения крепко жмурится, стараясь перебороть себя, победить щемящее желание заглянуть за… Увидеть его. Но чувствует — не надо оно ей. Она привела его на хвосте, она привела с собой смерть. — Ян… — Опускаясь на корточки перед целителем, она долго всматривается в его лицо, что, кажется, теряет краски, а ведь прежде казалось, что красок в нём и не было. Его глаза широко распахнуты, в них не чувствуется укора — слишком ярко они блестят. Его грудь тяжело вздымается, и если вслушаться, можно уловить, как в проделанных пулями отверстиях гуляет воздух, завывает тоненько, словно попавший в западню ветерок, с бульканьем — то в нём беснуются капельки крови. — Прости меня… Прости. Я всё испортила. Только держись — мы сейчас вызовем скорую… — Она тянется в карман за мобильником, и едва тот оказывается в её ладони, как его тут же отнимают. Внезапностью чужого касания Ксения плюхается на задницу, смотря на Ольгу снизу вверх. Ольга кажется ей исполином, неземным великаном, затмевающим собой небо. — Мы не будем звонить в скорую. Не сейчас, — тихо поясняет она и отправляет чужой мобильник в свой карман. — Почему? Мама! Почему ты не вызываешь врача? — Алиса бросается к матери. — Потому что, — отвечает Ольга несмело, запинаясь, гоня из горла предательскую хрипотцу. — Потому что если его увезут в реанимацию, он может умереть там. — Мамочка, о чём ты говоришь! Дядя Ян не умрёт! — визжит мелкая, повисая на материнском плече. Но Ксюха понимает Ольгу верно. Он может умереть — это главное. И он должен умереть только здесь. А до того должен кое-что успеть. — А если всё-таки не умрёт? — осторожно спрашивает она, чувствуя острую вину за то, что они в третьем лице говорят о человеке, что ещё здесь, с ними. — А если его можно спасти? — Мы попробуем, мы всё попробуем, девочки. Но мы не можем рисковать. Сперва… — Ты не поняла! А если он передаст дар, но не умрёт? — орёт Ксюха, и тут же спохватывается: этих слов при Алисе не следовало бы произносить. — Значит, он освободится при жизни. И мы сделаем всё возможное, чтобы так оно и было, ведь тогда он сможет ещё много лет помогать ей. — Приобнимая повиснувшую на ней дочь, Ольга шепчет той в самое темечко: — Алиса. Прости. Но мы не может поступить иначе, — шепчет успокаивающе, убаюкивающе, словно не замечая, как расширяются девичьи глаза от осознания ужаса грядущей участи. — Ксения… Я отнесу Яна в дом, к печи. Пожалуйста, помоги. — Конечно, — та неуверенно отвечает, направляясь к слабо дышащему мужчине. Она и представить не может, как они будут его нести, ведь он, должно быть, такой тяжёлый… — Нет, ты не поняла, Ксюш. — Останавливает её Ольга, схватив за запястье. — Я сама его отнесу, а ты… Проследи чтоб Алиса не убежала. Мрачная тишина нависает над двором. Мгновенье спустя она пронзается тихим, молебным, младенчески-канючащим: — Ма-ам, но я думала… Я не хочу, мам! Я не хочу! Хочу домой, к папе! И она несётся к калитке. Только куда побежит? Человека, давшего ей приют во время предыдущего побега, больше нет. А ещё там, за забором — кровь и трупы. Стоит об этом подумать, и Ксения бросается следом, настигая беглянку в паре шагов от калитки. До сего дня Ксения никогда не видела настоящей детской истерики. Всё, что она видела раньше — боль, обиду — ничто в сравнении с актом безумия, зиждущимся на чувстве бесповоротной обречённости. Алиса бросается на землю, и даже вдвоём старшие не могут её утихомирить. Она бьёт по траве кулачками, врезает в неё носки кросовок, страшно извиваясь, она орёт так, что закладывает уши, её лицо грязно-красное, одежда перепачкана, она задыхается, рвано выплёвывая воздух через забитые влагой ноздри. Её так много и она такая громкая, что Яну удаётся привлечь к себе внимание лишь случайно. Не в силах больше наблюдать подростковую истерику, Ксения отводит взгляд и сталкивается им со взглядом хозяина. Его голова повёрнута в их сторону, а губы едва заметно шевелятся. От губ к подбородку тянется тонкая алая струйка. — Тихо! — шепчет Ксения, совершая упреждающий взмах рукой. Алисе всё равно, но Ольга слушается и следует её зову, оборачиваясь к брату. — Тихо! — кричит уже она, зажимая рот дочери ладонью и вскоре отпуская. Подбегает к брату и склоняется ухом над его лицом. Он нащупывает в воздухе её ладонь и сжимает её в своей, водружая себе на грудь. Так проносятся мгновения, что дольше вечности. Даже Алиса замерла в изумлении, забыв на минуту свою боль — так чисто и загадочно таинство общения брата и сестры. Наконец Ольга произносит: — Нет, ты не можешь… Нет, так нельзя! Так вообще никто никогда не делал, а если и делал… Где гарантия, что тебе повезёт? Так нельзя, не проси даже! Её губы мелко дрожат — то ли от злости, то ли от бессилия, то ли всё сразу. — Ч-что? — выдавливает Ксения, переждав, пока разрозненные всхлипы всё ещё удерживаемой ею девочки наконец утихнут. — Что он сказал? — Алиса умолкла: по застывшей на лице надежде ясно — она тоже ждёт ответа. — Что, что он сказал? — Он сказал, что не надо ничего передавать. Что он согласен уйти с даром… — А так можно? — вопрошают младшие хором. — Так — нельзя. — Отвечает Ольга. — Оставить дар, покинув землю — значит обречь себя на вечное небытие. Это первое, чему научила нас мама. Поэтому… Так нельзя. — Я. Я могу, — шепчет Ксюха так тихо, что её никто не слышит. — Я могу. Заевшей пластинкой oна повторяет простые два слова бесцветно и монотонно, зажёвывая их между зубами. Наконец её услышали. Ольга пожирает её глазами, полными упрёка — мало тебе того, что ты уже натворила, девчонка? Ты находишь это забавным? Так подумал бы каждый, и Ольга возможно тоже так подумала, но вслух сказала иное: — Ты чувствуешь вину, но пойми… Ты ничего нам не должна. Это вопрос крови. — Значит… Не могу? Или вы просто не хотите? Ей не отвечают. Тянутся минуты, свист чужого дыхания становится размереннее. — Это несправедливо по отношению к тебе, — вновь берёт слово Ольга. — Это мне решать, разве нет? Ты же сама сказала, что если Яна спасут, он поможет Алисе. Так вот: если его спасут — он поможет мне. А пока… Да мы здесь просто тратим время! Мы тратим время, разве ты не… Ольга подходит к ней вплотную, приобнимает за плечи — несмело, но настойчиво, и пристально, изучающе, всматривается в её глаза. — Ты уверена? Ты понимаешь, на что идёшь? — Нет, — честно отвечает Ксения. — Но я пойму, обязательно пойму. — Тогда… Алиса, попридержи дверь. Я принесу из дома плед. Мы ведь дотащим его вдвоём, верно? — Верно, — отвечает Ксения, мельком припоминая, что ещё несколько минут назад Ольга собиралась тащить брата одна. Взяв плотное покрывало с разных концов, они следуют к двери в дом. Раненая собака, о которой почти забыли, всё ещё поскуливает на лужайке, не желая проигрывать смерти свою последнюю битву. У Ксении сердце щемит, резонируя с собачим скулежом. Они — пёс и сердце её — ладно спелись в единой тональности. Устроив Яна на диване в гостиной, дрожащими руками Ольга отодвигает задвижку дымохода в печи. — Возьми его за руку и ничего не бойся. Я помогу. Я теперь во всём тебе буду помогать.

***

Она чувствовала, как её телом завладевало нечто чужеродное — словно лёд и лава сплелись вместе и заполнили собою вены, артерии, вытеснив кровь, побежали по ним в единой связке, обжигая огнём и холодом одновременно. Было очень странно, непривычно и не по-настоящему. Будто видела очень реалистичный сон, точно зная, что это сон. Когда она очнулась ото сна, что не был сном, тела своего она не чувствовала. Зато чувствовала душу — затерявшись под рёбрами, та будто потяжелела, нарастив в довесок к собственной эфемерной сущности пудовую гирю. — У меня… У нас получилось? — произнесла она, как только снова начала чувствовать свой язык. Ей не ответили, и она продолжила: — А почему Ян… Почему он здесь? — Она смотрела на него, а он смотрел на неё, пока к ней возвращалось сознание. — Срочно звоните в скорую! — Ещё не время, — Ольга тянется, порываясь взять её за локоть, но тут же одёргивает руку. — Нужно проверить, я не уверена. — Проверить? — теряется Ксения. — Проверить что… Как… Её манят жестом, она послушно поднимается и следует за провожатой. На дворе жарко и слепит. Небо затягивает облаками, ещё не грозовыми, ну уже достаточно плотными, чтобы стать для беспощадного солнца сетчатым фильтром — то, почуяв скорую осень, палит нещадно, словно стараясь впрок прогреть землю за те малые дни, что у него остались. Не говоря ни слова, Ольга указывает на собаку — та ещё жива, а ярко-салатовая трава под меховым туловищем неутешительно багровеет. Ксения понимает, хотя нет — она ничего не понимает, но всё чувствует. Подходит к собаке, что даже уже не пытается поскуливать. Садится на колени, жмурясь от рассеянных лучей. Будто поняв её неудобство, Алиса и Ольга обходят её, становясь напротив, создавая своими телами тонкую спасительную тень. — Думаешь, забыли все тебя? — проговаривает Ксю, несмело занося ладонь над коричневой шестью. Ответом ей служит тихое пофыркивание. — Потерпи ещё немного, потерпи. — Кладёт ладонь на шерсть, тут же ощущая её холод, её страх, её обиду, её всю — да, собаку, она чувствует собаку изнутри — не через шерсть, а со стороны всей её преданной собачьей души. Не представляя, что делать, она хаотично водит ладонями по туловищу животного, прислушиваясь к наитию. Там, где печёт особо жарко, останавливается, нажимает плотнее, закрывает глаза, блуждая в собачьем бреду. Как же это сложно — отсеивать собственные ощущения от чужих. А ведь это всего лишь пёс, каково же ей будет оказаться в сознании человека — больного, напуганного скорым знакомством со смертью человека? Не время об этом думать — она вновь обращает к мохнатой пациентке свой внутренний взор, открывшийся ей только что и уже разрушивший в ней всё. Она чувствует кожей, как горячих точек на шкуре животного становится меньше, как ладони начинает покалывать — остро, будто снова их пронзили миллионами льдинок. Она чувствует разумом, как успокаивается пёс, из агонии возвращаясь в сонливую негу. Боль животного сменяется усталостью, и зверь засыпает, на этот раз не в бреднях, а по-настоящему, по-своему — с чёрно-белыми снами, в которых много еды и сестрица, подстреленная из ПМ, всё ещё жива. Ксения приходит в себя, лёжа на траве. Распахивает глаза, всматриваясь в небо — оно больше не слепит. Облака кажутся ей домом, а земля, что под нею — адом, который горит. Но где же Ольга? А вот же она — жмётся к углу дома, накрепко обняв дочь, пока собака, не помня произошедшего, метёт хвостом землю у её ног. — Ксения, ты меня слышишь? — Говорит Ольга и, поймав согласный кивок, тихонько напутствует. — Прошу, только не приближайся… Там, с задней стороны дома — поленница. Запомни: не прикасайся к живому, пока не сможешь держать полено в руках, оставляя его целым. Ксения пока не понимает. Пошатываясь, поднимается на ноги, ощутимо ведомая тошнотой. Перед глазами — стрекозы, режущие сетчатку своими острыми крылышками, в голове — они же. Ей мутно и щекотно. И снова жжёт ладони. Следуя указаниям старшей, она огибает дом, и каждый шаг кажется ей шагом, сделанным каменным гостем — до того тяжёлой она себя ощущает, до того упруго прогибается почва под её подошвами. За домом — навес для машины. А за ним… Несколько рядов могильных плит. Некоторые из них такие старые, что обкрошились почти до основания, другие же — напротив, целые, можно было бы прочесть имена, подойди она ближе… Наконец Ксения обнаруживает поленницу. Её подстёгивает необъяснимой жаждой — жаждой разрушения, она как чесотка, что обуяла её ладони и вообще — её всю. Девушка кидается к поленьям, выхватывая первое попавшееся из нижнего ряда, отчего остальные осыпаются с кладки, раскатываясь по двору. Но ей всё равно — у неё руки чешутся и она их чешет… Чешет…

***

Со двора Ксения не идёт — её тащат под руки, а она лишь ногами успевает перебирать по земле, но ей кажется, что по воздуху. Ладони раздирает въевшимися в расцарапанную кожу древесными крошками. Хозяин встречает там же, где она его покинула. Его глаза — чуть влажные, в них спокойствие. Он всё понял — понял, что у неё получилось. А значит — и у него. Он свободен — он может идти… Грудь едва слышно вздымается под грязно-бордовой рубашкой. Сменить бы её, но нельзя — впереди другие дела, земные… Люди в форме не поймут. Мать и дочь за порог не ступают — застыли в дверном проёме, перечеркнув рассеянный дневной свет сгорбленными усталостью силуэтами. За ними — земля без краёв. За ними — небо в облаках. Перед ними — то, что больше не их. — Оставим, Алис. Пусть… Взявшись за руки, они ступают прочь с крыльца, напоследок легонько хлопнув дверью. Ксения будто вспоминает, что едва держится на ногах — падает в кресло у изголовья дивана. Она смотрит в потолок, находя в созерцании монохромной побелки долгожданное отдохновение. Летят минуты — их в комнате никто не считает. Мысли летят — их не замечают. Опомнившись, Ксения заставляет свой взгляд покинуть пустоту и обратиться к тому, кто скоро станет памятью. Ресницы Яна плотно сомкнуты, и как ни щурится, как ни силится, уловить их дрожь Ксения уже не может. Отрывается от кресла, чтоб сделать полшага, и ложится рядом — диван большой, просторный. Не чувствует ни стыда, ни волнения — их не потревожат, она знает. Спокойно. Она уносится прочь из своего измученного тела. Она уже под потолком. Она уже над ним. Она в небе и над ним. Она там, где тьма космоса прорежается звездопадами и смазанными дорожками млечных путей. Она не одна по ним шагает — Ян рядом, рука об руку. — Спасибо, что вызвалась проводить, — он улыбается, отряхивая с напитанной кровью рубашки собранную в дымоходе сажу. — Я сплю? — Она догадалась. — Ты со мной ненадолго. Но всё равно спасибо — одному мне было бы куда страшнее. — Не бойся. — Думаешь — не стоит? — Не стоит. Всё страшное позади. — Тогда и ты не бойся. Ксения согласно кивает. Она не видит будущего, но ей не страшно, ведь теперь она знает — в конце пути её ждёт космос. На дороге их уже трое — одинокая фигура ступает им навстречу прямо из звёздного средоточия. Ступает ровно, размеренно, её лица не видно, но видно, что это женщина. И чувствуется, что она улыбается. Когда наконец они встречаются, Ксения может её рассмотреть: высокая, статная, с короткими светлыми волосами, она одета в чёрное платье. — Приветствую вас, дети. Её голос — как звёздная песня. — Кто… ты? — превозмогая смущение вопрошает Ксю. Но это сон, а во сне можно всё, даже разговаривать с призраками. Женщина одаривает её добрым взглядом. — Я — та, что взяла чужую долю и сделала её своей. Я была первой такой из нас. Ты — вторая. Ксения кивает — этот ответ исчерпывающий. — Мы не ожидали тебя так рано, наш мальчик, — она поворачивается к Яну, что застыл, сражённый нежданным видением. — Но мы рады, что теперь ты с нами. Пойдём — тебя встретят. — Она берёт его за руку, а Ксюху — не берёт. — Кто меня встретит? — спрашивает Ян, и теперь его голос звучит иначе — тоже не по-земному. — Мы все. Нас много. Пойдём. Твоя мама не знала покоя — наконец ты её утешишь. А ты, дочка, — сделав несколько шагов прочь, женщина оборачивается, чтобы подарить растерянной Ксении свои последние слова: — Возвращайся. Твой путь только начался, и он будет долог. А в конце пути мы снова встретимся здесь. Не отвечая, Ксения, вмёрзшая подошвами кроссовок в звёздную дорожку, машет уходящим путникам, пока не перестаёт чувствовать звёзды под ногами: проваливается сквозь них и летит вниз сбитой ракетой — сперва через мерцающую тьму, потом — через рыхлые, пенные облака, наконец — через крышу, падая прямо на диван. Открыв глаза, она не спешит переводить взгляд с нетронутой потолочной побелки. Она знает, что рядом — мёртвое тело. Она не знает, что будет дальше. Она помнит, что в конце пути её ждёт космос. Мигалки служебных автомобилей бьют по окнам сине-красными всполохами. Нехотя Ксения поднимается и бредёт к двери. Она теперь хозяйка — ей и открывать.

***

— Ну и денёк… — изрекает Николаич, запихивая в рот очередной кусок остывшей запеканки. На кухне полутьма, разрежаемая светом настольной лампы, и почти даже тишина, разрежаемая лишь лязганьем столовых приборов о посуду да несмелыми разговорами. Женька вызвалась побыть с Алисой, пока та не уснёт в своей комнате — идти спать без матери она сперва наотрез отказывалась, но усталость вкупе с пережитым ужасом, осевшим на подкорке детского сознания, взяли своё. Сама Ольга осталась в доме брата — вместе с дежурным нарядом, что пробудет там, пока работают эксперты, приехавшие из Новороссийска уже ближе к ночи. Говорят, утром её доставят на дознание — в том, что стреляла в Баграмяна, она уже призналась. — Коленька, и что же теперь будет? — несмело интересуется Роза. Гостиница полна отдыхающих, которые и не догадываются о "тайной жизни" Алиевки — её настоящей жизни, той, что так далека от шашлычка под коньячок на пляжной дискотеке. — Я разговаривал с главой СК по краю. Дело такое, что обернуться оно может как угодно… Но удача на нашей стороне: дело передали в центральное отделение, а краснодарским Багромяновский папаша не указ — у них проверка из Москвы на носу, они хотят закрыть всё быстро, без шума и чтоб никто не подкопался. — Быстро — это… — Ксения подаёт голос, не договаривая. — Не переживай. — Николаич хотел бы быть участливым, да стесняется. Очень не хватает отправленного им же в Геленджик Валерки — с ним было бы спокойней. — Уже подтвердили, что двое были застрелены из ствола, который привёз с собой Артур — оружие зарегистрировано на Баграмяна-старшего. Личности убитых устанавливаются. Что до ружья, то разрешение на хранение у Квитковского было. Поступок Ольги попадает под статью о необходимой самообороне — ведь на момент смерти Баграмян всё ещё держал в руке своё, да и пули, которые извлекли из тела Квитковского, были выпущены из него же. К тому же, Баграмян находился под подпиской, готовился его арест по делу о подготовке нападения… В Алиевку он уехал сам, у нас есть записи с камер наблюдения на одной из заправок Роснефти как раз между Новороссийском и Алиевкой — на них за рулём машины именно он. В общем… Впереди дознания, потаскают вас по допросам знатно. Потом суд. Но ни тебе, ни Ольге скорее всего ничего не грозит. Все обстоятельства в вашу пользу, если можно так выразиться… Ксения молча осмысливает слова полицейского. Тот всего лишь озвучил её собственные соображения, но оттого, что кто-то сторонний и знающий произнёс их вслух, становится легче. За Ольгу страшно — что будет с Алисой, если её задержат хотя бы на сутки? — Мы уже связались с её мужем, — будто читая её мысли, продолжает Николаич. — Он обещал вылететь первым же рейсом. Выяснилось, что человек он непростой, серьёзную должность занимает в военном ведомстве по Сибирскому ФО. Всё обойдётся, всё будет хорошо. Ксения чувствует это на неведомом доселе уровне — чувствует свободу, как та окутывает её с головы до ног, помещая в уютный, безопасный кокон. Будто она теперь под защитой. Всё обойдётся — Ольгу отпустят, и они с Алисой уедут. А что будет дальше — она не знает. Будет новая жизнь.

***

Хоронят Мишу всем посёлком. Дом, до которого в иной день, месяц, год мало кто доезжал, ныне полнится людьми. Ксения очень боялась идти — боялась косых взглядов, перешёптываний. Боялась помешать чужой скорби. Ещё на подъездах они с Олей договорились, что если что-то пойдёт не так, они сразу же уедут. Опасения не подтвердились — как Николаич и обещал, происшествие в доме отшельника серьёзной огласке не придавали. Личности участников не разглашают в интересах следствия, а до одинокого "колдуна", нарвавшегося на криминальные разборки с кем-то из неместных, по большому счёту дела никому и нет. — Как и с теми двумя из виноградников — замнут. Шумиха в регионе никому не нужна… — декларирует Валера, перед тем, как остановить машину у ворот. Вот и замкнулся круг, думает Ксения, хлопая дверцей. На ней чёрные брюки, белая блуза и тонкий серый кардиган — под стать дымчатому небу. В такие дни принято говорить "небо плачет", но небо над Алиевкой не плачет — лишь хмурится, грозясь пролиться, но всё ещё держится. Пухлые облака скрывают собою солнце, погружая посёлок в досрочную осень. Ксения переступает порог калитки вслед за спутниками и закрывает её за собой. Их никто не приветствует, кроме игриво взвизгнувшей псинки — та подлетела к гостье, едва завидев, и тут же смущённо попятилась. Вопреки ожиданиям, священника на панихиде не видать. Кроме местных здесь много незнакомцев — наверное, друзья и родственники семейства из окрестных городов. Гроб вынесли во двор, и пока гости поминают усопшего речами разной степени казённости, безутешные родители дежурят у его изголовья. Наконец-то Ксения их увидела — в окружении старших сыновей они стоически принимают соболезнования, не срываясь ни в рыдания, ни в причитания. — На кладбище поедем? — интересуется Валера у спутниц шёпотом, дабы никого вокруг не потревожить. — А стоит? — несмело отвечает Ольга. Таскать ребёнка по погосту ей не хочется, но они приехали все вместе, значит и решать будут сообща. — Не-а, — отзывается Женька. — Что мы там не видели. Попозже сходим — может, через год… Когда земля осядет. Могилка — это навсегда, она никуда не денется. На том и порешили. Прежде чем покинуть двор — так же незаметно, как и приехали — напоследок осматривают угодья: розы пожухли, никто не поливает их больше. Собака тоскливо выглядывает из-за сарая — стесняется подходить, не желая снова быть навязчивой. — Подождите, — просит Ксюша. — Я на минуту. Там, за сараем, груда мусора — все Мишины вещи, включая кровать и одежду… По неведомой причине родители решили избавиться от всего, что могло бы напомнить им о младшем сыне. Наверное, они правы — всё лучше, чем создавать дома целый музей имени почившего чада. Но… Странно это. В куче, ожидающий то ли сожжения, то ли отправки на свалку, среди остальных игрушек, валяется коробка. Ксения несмело подходит к нагромождению, оглядываясь — не видит ли кто? Чувствует себя воровкой — воровкой чужой скорби. Никто не смотрит — панихида идёт своим чередом, и никому нет дела до выброшенных за сарай вещей. — Ну, где ты там? — окликает Женька. Как и спутницам, ей тоже неуютно — она хочет убраться отсюда поскорее. — Уже иду. — На цыпочках Ксения возвращается, держа в руках муравьиную ферму в заводской упаковке. И только на улице, уже готовясь сесть в машину, замечает, что кроме муравьёв прихватила с собой ещё кое-кого. — Интересно, как его зовут? — Валера воспротивился было тому, чтобы безродная шавка прыгала за заднее сидение служебного авто, но Алиса быстро сориентировалась — приютила псинку у себя на коленях и принялась гладить. Не отбирать же зверушку у ребёнка? — Не знаю, — неуверенно отвечает Ксения. — То есть я вообще не думаю, что у него есть имя. — Значит, будет. — Алиса прикладывает палец к уголку губ, крепко задумавшись. Тут иной раз и куклу не знаешь как прозвать, не то что настоящую собаку. — Дай-ка. — Ольга осторожно теснит дочь и приподнимает собачью лапу. — Девочка. Пусть будет Марго. Алиса согласно кивает: Марго — в честь овчарки, что похоронена за дядиным домом.

***

Тело убитого выдали сегодня утром, с помощью вездесущих Розиных знакомых наняли работников не из болтливых, и к обеду всё было готово. Сейчас же гости, ступая по разросшейся траве, следуют по двору. Осиротевшая овчарка рада гостям, а завидев дышащий комочек белой свалявшейся шерсти на руках младшей, принимается вилять хвостом с удвоенной силой. Поддавшись на уговоры матери, Алиса опасливо выпускает новонаречённую Маргошу с рук, и та, едва принюхавшись, тут же отдаётся безудержным собачьим игрищам со своей новой соседкой. За домом, между поленницей и забором, тенисто и тихо, как и подобает погосту. Новая могилка выделяется из рядов соседних свежей насыпью. В стороне — кованая скамья со столиком. — У нас без церемоний, располагайтесь пока. Ксюш, пойдём похозяйничаем? Ксения, оторвав наконец взгляд от рыхлой насыпи, следует за сестрой бывшего хозяина дома. — Здесь у нас праздничная посуда. Не думала, что когда-нибудь она нам пригодится… Есть и настойка. Ставь-ка рюмочки на поднос — на всех, кроме водителя и мелкой. Ксения послушно выгружает из шкафа три рюмки, споласкивает их водой из-под крана и ставит на изящный медный поднос. Рюмки хрустальные, тончайшие. Сколько же здесь всего… интересного. Не дожидаясь дальнейших указаний, переливает настойку из домашней тары в пузатый графин того же сервиза. — Теперь здесь всё твоё. Как за домом смотреть ты сама разберёшься, а с остальным… Муж приедет завтра и заберёт Алиску. А я останусь. Побуду здесь, пока ты полностью не освоишься. — Хорошо, — кивает Ксения. У неё будто гора с плеч упала — она ведь на самом деле думала, что останется со своей новой жизнью один на один. — Ксюш… — А? — А можно я пока у тебя поживу? — У меня? А… В смысле. Почему вообще ты спрашиваешь! Конечно можно! — Я должна была спросить. Спасибо. Посиделки на заднем дворе затягиваются до вечера. Почившего все знали по-разному, а кто-то и вовсе не знал, поэтому скорбь решают опустить, предаваясь расслабленной болтовне обо всём на свете. Настойка под простенькую закуску развязывает языки, и Женька уже не чувствует себя так странно, как почувствовала, впервые перешагнув порог загадочной обители. — Ксю, кстати… Мы хотели тебе сказать, всем сказать… Да всё не было поводу. В общем… — Женька переводит взгляд на парня, предоставляя ему право голоса. — Я подал прошение о переводе, и его подтвердили. Мы с Женей к первому сентября уезжаем в Новороссийск. Мы решили пожениться. — Ксюх, ты с нами? В город в смысле. — Женька не знает природы своего предчувствия, но ощущение, будто подруга что-то скрывает, не покидает её с того самого дня, когда Николаич и Валера впервые появились в гостиничной кухне. — Да. — Отвечает та. — Съезжу. Зайду в деканат, попрошу перевести на заочку. Попрощаюсь с родителями. — Оценив степень непонимания в глазах подруги, она поясняет: — Я решила остаться здесь. Навсегда. Она молчит и про дом, и про свою долю. Потом расскажет, когда сама во всём разберётся. Ей важно, чтоб её поняли и поддержали. Но она не обидится, если не поймут и не поддержат — она должна привыкнуть думать о себе как о той, что сама по себе. Всеобщее молчание тянется непозволительно долго, и только собачья возня разряжает её гнетущую тяжесть. — А знаешь что, Ксю, может так оно и лучше. Там, в городе, сейчас мутно. Кто знает… Следствие ещё ведётся. А здесь ты в безопасности. — Точно, — поддакивает Валера, сглотнув слюну, что неминуемо скапливается во рту при каждом взгляде на полные чего-то аппетитного рюмки в руках дам. — Николаич с тётей Розой помогут если что… Ой. Взболтнул лишнего — растрепал секрет теперь уже бывшего начальника. Секрет, который для всего посёлка уже давно не секрет. Не дожидаясь сумерек, собираются обратно. В машину грузятся вчетвером. Ксения провожает их от порога, затем запирает калитку на все засовы и идёт в дом. Нужно выяснить, где бывший хозяин держал собачью еду. А ещё — как включать нагреватель, и есть ли в доме вай-фай, и в какой комнате она будет спать, и есть ли в холодильнике еда, и куда пристроить муравьиную ферму. Тяжело вздохнув, она отправляется на освоение своих новых владений.

Эпилог

День знаний в городе выдался солнечным и душным — календарное лето осталось позади, но лето настоящее ещё поборется с неминуемой осенью за свои позиции. Ксения покидает здание университета, не дожидаясь окончания пары — встречаться с теперь уже бывшими одногруппниками ей не хочется. Заполнив все необходимые бумаги, она оставила их у секретаря, что обещал отправить подтверждение о переводе по почте. До декабря она теперь на самостоятельном обучении, ну, а сессия — прекрасный повод наведаться в город снова и навестить родителей. Сами же родители ждут её у дверей университета. Они до последнего надеялись, что дочь пошутила… Но она не пошутила. — Ксюшенька, подумай ещё раз, ну что такое заочка! Не диплом, а филькина грамота. Где ты потом работу искать будешь? — принимается отец за старую песню с новыми силами. — Ведь всё же было хорошо… — Да какая работа! Что ты там делать-то будешь в этой деревне? Это ж село, а мужа где искать? Или хочешь в старые девы, как Женькина тётка, податься? — перехватывает эстафетную палочку мама. — Да брось, — вновь встревает отец. — Ксюха-то у нас без особых запросов, деревенского какого себе подцепит. Одна точно не останется, но вот диплом… — Какой диплом, ей уж третий десяток, рожать пора, а она ишь чё учудила! Совсем родителей не уважаешь! Мы столько сил в тебя вложили, растили, ни в чём не отказывали. И вот она — благодарность? Ты хоть о родителях-то подумала? Нам уж до пенсии недалеко, а кто о нас позаботится? — Мать дело говорит, Ксюх, мы ж тебе и квартиру завещаем. Одумайся, пока не поздно. Уже поздно. Махнув на прощание, Ксения ловит такси и диктует адрес: городской ЗАГС. Украдкой поглядывает на часы — как бы не опоздать. Сегодня Жека с Валерой подают документы, а её позвали в качестве моральной поддержки. Для подруг это день прощания.

***

К середине октября Алиевку покидают последние туристы, и посёлок отдаётся дождям. Поёжившись, Ксения забегает в дом — ездила ставить машину на переучёт, да не повезло с погодой. В доме её ждёт лучезарная Ольга: — Вот, — протягивает она документы. — Наконец всё готово. Это дарственная на дом. Всё, что кoгда-то принадлежало Яну, теперь принадлежит ей не только по их праву, но и по гражданскому. Даже ружьё — пришлось сдавать аттестацию, а перед этим — стрелять по мишеням в поле под чутким руководством старшей подруги. — И ещё, — Ольга мнётся. — Завтра у тебя будут гости. Готовься. А послезавтра… Я уеду — муж один с детьми не справляется, и… — Я поняла, Оль. Ты и так уже сделала для меня больше, чем я могла надеяться. Я навеки тебе обязана. А что насчёт завтрашних гостей? — Как мне сказали, маленькая девочка. Приедет с родителями. Историю болезни сейчас вместе с тобой посмотрим… ты главное не волнуйся. Ты разберёшься. Мы завтра вместе их встретим, и родителей я куда-нибудь отвезу, пока всё не закончится. Ты уже столько тренировалась, что всё получится. Не может не получиться. Тренировалась она и вправду много — по заветам предшественниц, осваивала новое ремесло на лесных зверюшках. Училась диагностировать, оценивать свои силы, целить, когда можно, снимать боль, когда исцелить уже нельзя, спускать собранную боль вдали от всего живого и оставаться один на один с неминуемо накрывающим после каждого сеанса смятением. Повесив промокшую куртку сушиться и наскоро перекусив бутербродом, она поднимается наверх, чтоб подготовиться к завтрашней встрече. Bпервые ей предстоит встретиться с человеческой болезнью лицом к лицу и вступить с ней в бой.

***

Конец ноября, серого, бесснежного, пронизанного лютыми ветрами. На набережной — бесконечная пустота, развиваемая морскими вихрями. Осенние приливы шумными волнами, голодными и хищными, наступают на берег, откусывая по кусочку суши и грозясь к зиме сожрать целый пляж. Холодно. Все, кто мог, разъехались на заработки. В посёлке остались только фермеры да те, кому некуда ехать и незачем — как Розе с Николаичем. К ним-то Ксюха и направляется, вжимая голову в плечи и пряча обветренные губы в колючем плену шерстяного шарфа. Впереди новый год — она уедет на сессию, а вернётся уже с подругой и её мужем. Каникулы проведут все вместе — в тёплой просторной гостинице, с вкусной едой и домашней настойкой под аккомпанемент вечерних телешоу. И вроде бы всё идёт как нельзя лучше, да только вкрадчивые частички тревоги проникают под кожу через поры — а что если… Пережить бы первую зиму, а потом — новый сезон, новые возможности. А Ксюха уже всё решила: грядущим летом она наконец рискнёт последовать Женькиному примеру — поприсматривается к курортникам, возможно, встретит кого-то подходящего. Впервые перспектива провести лето с пользой не только для души, но и для тела, не кажется ей глупой. Она ещё очень молода, но дом огромен и ей пусто в нём, даже с собаками. Улыбаясь своим планам, целительница шагает по замерзающему посёлку навстречу судьбе.