Костолом

Что такое отходняк, Ксюха не знала, поэтому проснувшись через пару часов и обнаружив голову гудящей, горло саднящим, а тело — будто расплющенным асфальтоукладчиком, она подумала: "Так вот оно какое, похмелье". И только плеснув в лицо ледяной воды и запив наждачкой скребущие спазмы в глотке тёплой минералкой, вспомнила, что не пила. Ни вчера, ни позавчера... Она вообще никогда не напивалась до такого состояния, чтобы поутру чувствовать себя зомби, а обо всех прелестях абстинентного синдрома знала лишь благодаря красочным рассказам Женьки. Сама Женька, легка на помине, возникла в дверях комнаты, производя впечатление именно такое, о природе которого размышляла наспех одевающаяся в форменное платье Ксения. — Хреново выглядишь. Роза ждёт на кухне, давай побыстрее... Блин, я вообще не спала, мы с Валерой, короче, ты понимаешь. Щас завтрак накроем и надо будет хоть капельку вздремнуть. Эй, Ксюх, ты чего, держись, держииись! Подскочив в два прыжка, Женька подхватывает вот-вот норовящую рухнуть навзнич подругу и, превозмогая тремор в собственных конечностях, укладывает ту на застеленную кровать. — Ты чего? Заболела что ль? Алё, Ксюх! Пока подруга хлопочет над ней, то обмахивая лицо прихваченной с кухни мокрой тряпкой, то пошлёпывая по щекам, к Ксюхе потихоньку возвращается память. Целый день в сосновом лесу, партизанская вылазка под покровом нависшей над дачным кооперативом ночи, короткая, но ёмкая беседа со Светкой (так, кажется, её звали?), электрошокер, строительный скотч, гибкий стальной прут... Чужая кровь на своих руках, тяжёлый осадок чужих слов на своём сознании и горячая блевотина на затянутой кувшинками сонной глади обмельчалого пруда. Словно жуткий кошмар, который даже после пробуждения не спешит развеиваться. Словно зацикленный сон... Только вот это не сон. Это было взаправду и было с ней. Это всё по-настоящему. Щиплющая свежими ранами ладонь — осязаемое тому подтверждение. — Жек. Мне конец. Нам всем... Прости меня, Жек! — Ксю, ты что-то натворила, да? — Да. — Что? — Не могу сказать. Прости, я просто не знаю... Не знаю, как сказать! — Ладно. Ну что — ты полежишь, а мы пока сами на завтрак накроем? — Нет. Я конечно сволочь, но не до такой степени.

***

Как знать, что там навоображала подруга — вряд ли она хотя бы приблизительно представляет себе правду, но то, с каким спокойствием она позволила Ксюхе остаться при своём, ни словом, ни делом, не напомнив о случившемся утром вплоть до вожделенной минуты отдыха после завтрака, не внушает ничего, кроме щемящего чувства благодарности. А Ксюша, закончив с последней тарелкой и схватив из холодильника маленькую упаковку апельсинового сока, убегает наверх, чтобы урвать минутку тишины и уединения, пока коллеги заняты запоздалым завтраком, а постояльцы разбрелись по округе. Плюхается в плетёное кресло, порождая сдавленный скрип, и в очередной раз удивляется: интересно, станет ли скрип хрустом, и её задница окажется на кафельном полу террасы до конца смены, или кресло всё-таки переживёт лето без переломов? И тут же осекается: возможно, без переломов лето не переживёт она сама. Возможно, вообще не переживёт она это лето, будь оно неладно. Сломается. Или сломают. Упаковка с хлюпаньем выдыхает и, пустая и скомканная, летит куда-то мимо мусорного ведра. Ксения с отвращением осматривает ладонь: не успевшие затянуться глубокие борозды изрядно подъедены моющим средством — даже моя посуду в перчатках, рано или поздно словишь мыльной пены внутрь, без этого никак... Щиплет. Так же щиплет на душе — отдалённым, призрачным сожалением. Нельзя. Ей сейчас вообще всё можно — нельзя только ни о чём жалеть. Это всё испортит. Это её добьёт. — Bот ты где! А я тебя искала! Твоей соседке я уже отдала. Oна сказала, что ты здесь. — Алиса плюхается в кресло напротив — в то, в котором несколько недель назад сидела её мать, раскладывая свои нелепые и ни капли не пророческие пасьянсы. — Вот! Ксения молча принимает протянутый конверт. Ей даже раскрывать его не надо — она уже знает, от кого он. Золотистые блёстки врезаются в свежие ссадины, забиваясь под рваные края, как песок под половик. А внутри — открытка. И ровным, скучным, безыскусным почерком — почерком школяра — выведено: "Приглашение". На день pождения. Именное. От Миши Новикова. Сегодня вечером. В кафе "Мария". — Алиса... Я думала, ты уехала. Алиса видимо вовсе не то хотела услышать — счастливая улыбка гонца, принесшего благие вести, мигом покидает её ещё не тронутое пубертатным акне лицо. Хотя, в ней же кровь Квитковских — с такой кровью прыщей, должно быть, и вовсе у неё не будет. — А почему ты так думала... Потому что подслушивала. — Извини, даже не знаю. Я запуталась. Но откуда у тебя это? — Ксюша любовно потряхивает конвертом, осыпая поверхность журнального столика очередной порцией блёсток. — Миша дал — не понятно что ли? Он сегодня приезжал вместе с братом и дал нам приглашения — мне, маме и тебе с подружкой, только вы тогда заняты были, так что я вызвалась передать. — Спасибо. — А ты придёшь? — Даже не знаю. — Такого осуждения на лице юной знакомой Ксении уже не вынести. — Да приду я, приду. Только, возможно, задержусь. И Женька тоже — нам же ещё после ужина убирать. А ты... Тебя мама разве отпустит? — Так мама же со мной пойдёт! Билетов до Иркутска пока всё равно нет, вот и... Ясно. Алиса уже упорхала — сказала, ей ещё подарок купить надо. Подарок — точно... А Ксения всё никак не может отринуть дурацкое чувство несвоевременности происходящего. Не должно быть никакого праздника, а коли уж он случился, то ей на нём не место. Почему же всё так странно? — Ой, Ксюш, привет! — На этот раз кресло напротив опасно прогибается уже под Алисиной мамой. — Чего такая смурная? — Привет. Устала. И вообще... Не ожидала тебя здесь увидеть. Тебя и Алису. Ольга не отвечает. Молча перетасовывает колоду карт — ту самую, забытую ещё прошлым летом кем-то из постояльцев, а этим летом уже забытую и новообретённой владелицей. Словно ожидая второго шанса, она томилась на подоконнике веранды со времён их — Ольги и Ксении — первой беседы. — Погадать? — Брось. Чушь это всё. Ничего не сбывается. Не обращая внимания на растерянный взгляд соседки, явно не ожидавшей от неё такой резкости, Ксения молча встаёт и скрывается в стенах своей комнаты. Помнится, чёртовы карты напророчили ей чуть ли не спасителя какого-то... Ну и где же он? Минувшая ночь доказала: она — сама за себя. Иначе никак. Это знание — ценное приобретение. Оно — сокровище. Да только почему же на душе так пакостно, будто её обманули?

***

— Ксюх, ну чо — ты пойдёшь? Я чего-то даже не знаю, мы вроде с Валерой погулять собирались... Вечерняя смена подходит к концу, а девчонки впервые общаются после утреннего эксцесса. Ксения искренне удивлена замешательству подруги: — Как так, Жень? Халявный банкет, а ты подумываешь о том, чтобы его прогулять? — Да какой банкет! Новиковы — они же из этих! — Женька заносит над головой свежевымытую тарелку и закатывает глаза к потолку. — Ну и что ты пытаешься мне показать? Они пришельцы что ли, с летающей тарелки? — Тьфу! Что-то образное мышление тебе отказывает! Из этих они, говорю — из святош. — Шибко верующие, что ли? Ксюхе не верится. Она в их доме была, но ни свечей, ни образов там не видела. Да и сам Миша ни крестика нательного не имеет, ни Бога всуе не поминает... Нет, не может быть. — Хуже! Блин, как хоть это называется... Свидетели Иеговы, во! Мы по гражданскому праву проходили — они у нас приравнены к экстремистской организации, хотя я не уверена, они или ещё какие-то другие. Развелось всяких. Кругом одни сектанты. Только мы с тобой нормальные. — Она подмигивает. Выходит кривовато, а оттого — смешнo. — Погоди, то есть ты хочешь сказать, что... — Вот именно. Что хрен мы там опохмелимся. А из возраста, когда вечерами пьют тархун, я уже давно вышла. — Да не... Женька, скинув перчатки, отвлекается на очередное сообщение благоверному. Видимо теперь хочет с ним посовещаться на предмет идти или не идти. Да и Ксюше есть над чем задуматься — если она ничего не путает, то именно у этих сектантов запрещены некоторые виды оказания медицинской помощи. Кажется, связанные с переливанием крови и имплантацией донорских органов... Как ни странно, о подобном она слышала от Чернухи — на лекциях по спецпедагогике. "Как вести себя с детьми из радикальных религиозных общин?". Она ещё тогда удивилась — мол, а откуда такие дети в обычных государственных школах? Только вот Миша упоминал о том, что школу заканчивал на дому... А про больницу вообще ничего не упоминал, только про таблетки. Неужели снова её обманули? На этот раз — Ян? Утверждавший, что Мишина судьба предрешена, что бессильны все, что так тому и быть... А что если Мишу и не лечили толком? Что если ему подписали приговор, даже не попытавшись спасти? Что если нарочно откладывали лечение, пока болезнь не перешла в стадию, на которой лечение уже бесполезно? И как — как тогда — Ян этого не увидел? Возможно ли такое? Или... Увидел, но промолчал? Теперь, получается, и ему верить нельзя? — Ксю? Ксююю? Земля вызывает Волкову. — А? Жень? — Я пойду. Валера тоже. В конце концов, поквасить мы всегда успеем, а мальчишку можно и порадовать. Валера купит подарок какой-нибудь — хочешь, скажем что от нас троих? — Не хочу. Не знаю. Или ладно, давай. Жек... А больше Валера тебе ничего не говорил сегодня? — Ксю... Ты про Баграмяна имеешь в виду? — Ага. — Не, не говорил. Но ты не переживай... — А я не переживаю. — Очередная намытая до скрипа тарелка вдруг выскальзывает из затянутых латексом пальцев и летит в наполненную мыльной водой алюминиевую мойку. Не разбилась, хотя шуму понаделала... — Давай домывать уже, и пойдём собираться. Не хочу опаздывать.

***

Ксюха чувствует себя невероятно гадко. Женька всё-таки заставила её влезть в дурацкий зелёный сарафан — короткий настолько, что в нём и наклониться-то страшно, а ещё эта юбка — она такая разлетайка... Божечки, хоть бы в кафе не шуровали вентиляторы! Женька даже сама вытащила злосчастный сарафан из Ксюхиного чемодана и выгладила, а Ксюха уже двести раз пожалела, что вообще взяла его с собой. Ненависть к юбкам, всему яркому и откровенному сидит в ней крепко. Едва напялив на себя "нарядное" нечто, едва встав перед зеркалом, в отражении она не узнала себя — ей всё чудилось, будто оттуда, из зазеркалья на неё взирает та самая Светка — воздушная девочка из прошлой ночи. Потому что Артур любит таких... Но больше ничего "нарядного" в её пожитках не нашлось — а переться на чужой праздник в джинсах и футболке Жека запретила ей под угрозой расстрела. Заботливая. Наверное думает, что кусок синтетики, издали напоминающий мутировавший лист салата, а вблизи — лягушачью шкурку, — это именно то "яркое пятно" средь серых будней, в котором так остро нуждается надломленная Ксюхина психика. Выскочившие из-под раскалённой плойки локоны и щедро намазанная на губы розовая помада окончательно стирают из зеркального отражения девушку, которую Ксюха знает столько, сколько себя помнит. Оставив кого-то другого... И Ксюха сдаётся: маскарад — почему бы и нет? Может быть, в последний раз гуляет. На торжество они не то что бы опоздали — скорее, пришли позже всех. Чем совершенно точно никого не смутили. Валера встречает их на подходах к заведению. В его руках — огромная коробка, перемотанная алой подарочной лентой. — Что там? — У девушек одномоментно руки зачесались от любопытства. — Не скажу, секрет. — Валера глупо улыбается, притягивая к себе свою зазнобу для первого за день поцелуя. — Какой ещё секрет, если это от нас троих? А ну, колись — может, там гадость какая? — Женька уворачивается от его губ, демонстрируя, что подобные шуточки с ней не прокатят. — Гадость? Так, значит, ты обо мне думаешь? Ладно, скажу — там муравьиная ферма! — Что? — У Женьки глаза, как два пятака. — Та самая дрянь с живыми муравьями? И зачем они ему — он и в огороде их насобирать может, — поддакивает Ксенька, вовремя осекаясь: не может. И всё же эти муравьи имениннику, скорее всего, и даром не нужны. — А что? Ребята на работе заказали через интернет — сегодня как раз доставили. Я нам в отдел новую заказал, а эту себе забрал. Мне показалось, это прикольный подарок... Оригинальный. — Оригинальный, уж точно. — Женька, слегка оттаяв, всё-таки тянется навстречу чужим губам. — Пойдёмте уже. В кафе шумно и весело. Чуть ли не полпосёлка собралось — в основном молодёжь. Зал украшен гелиевыми шариками и прочей мишурой, и Ксюха невольно думает, что именинник, должно быть, сам всё это подбирал. Любит он всякую мишуру и блёстки — это точно. На столах фрукты, сладости, бутерброды и прочая мелочь. Сок и минералка. И музыка играет — ничуть не отличимая от той, что играет в этом кафе каждый вечер. "Попса сезона", как зовёт этот репертуар Роза, под "сезоном" подразумевая не текущее лето, a любое лето в любом курортном посёлке. "Попса сезона" — это стандартный набор, собранный из чего-то танцевального, безвкусно-шансонистого, с непременной ноткой кавказского колорита. Для местных он обыденен, а для приезжих — прочная ассоциация с отпуском, морем, жарой, домашним вином и ароматным шашлыком. В местечках, живущих от сезона до сезона, репертуар кафе "Мария" — лишь саундтрек к рабочим будням. На танцполе куча всякого народу, и Алиса — в самом центре. Девочка привыкла ко вниманию — это заметно. Таких детей всегда видать — они танцуют, не стесняясь. Ксюха с толикой остаточной зависти наблюдает за скачущей в огнях светомузыки дочерью соседки. Танцевать так, будто никто не смотрит... Такому учатся с детства. Взгляд произвольно вылавливает маму жизнерадостной девчонки — Ольга сидит за столиком у окна. Она одна, но она не одинока. Нет этой ауры отчуждённости вокруг неё, и в то же время — она грустна. Или задумчива? Вылавливает лучи садящегося солнца за блестящим стеклом, перекинув ногу за ногу, а подбородок подперев кулаком. — Привет. Скучаешь? — Оторвавшись от друзей, Ксения подсаживается к соседке. — Извини, если нагрубила сегодня. Просто не выспалась. — Ксюш? Да ты что, какие глупости! А я просто... Задумалась. — Алиса сказала, вы домой собираетесь, но билетов нет? — Угу. Бархатный сезон на носу — билеты до Сочи и обратно раскуплены давным-давно. Даже не знаю, что делать... Ксюша ничего не отвечает. Что бы она ни сказала — это будет лишним. Чувствует себя неловко, шпионка-неудачница. Вовремя поспевают друзья: — Ах, вот ты где! Ну, пойдём подарок дарить! Именинник сам к ним подходит: острые локти торчат из укороченных рукавов белоснежной рубашки, острые колени упираются в ткань летних брюк. На шее — бабочка. Интересно — это элемент маскарада или... он это серьёзно? На лице, в свете неоновых ламп кажущемся полупрозрачным, — неподдельная улыбка. — Держи, это тебе. От нас троих. — Младший лейтенант немногословен. Осторожно укладывает массивную коробку имениннику на колени. Ксюша замечает, как те дёргаются, и почти уже удивляется — хотя, с чего бы? Он же просто ослабший, а не парализованный. Миша нетерпеливо избавляется от упаковочной бумаги, бережно складывая ту в несколько раз, не порвав. Сказывается опыт? — Вау! Это ж муравьиная ферма! Такие на ютубе сейчас рекламируют! Вау! Ещё одно "вау", и Ксюха готова прослезиться. Бросает взгляд на подругу, ища поддержки своим расстрёпанным чувствам, и обнаруживает ту исподтишка подтирающую проступившую влагу с густо накрашенных ресниц. Это так удивительно — Ксюша привыкла быть плаксой, а Женька думала, что подарок от Валеры — сущий бред. А сегодня вечером они обе не попали в собственные образы. — Тебе что... Правда нравится? — Уже позже, когда друзья, отведав торта, направились прямо в центр танцпола, отловив именинника одного в уголке, жадно разглядывающим дурацкую конструкцию с кучей запчастей непонятного назначения, Ксюха тихо интересуется. — Конечно! Всю жизнь такую хотел! Это лучший подарок, вы просто супер! — Слегка успокоившись, Миша засовывает конструкцию обратно в коробку и, продолжая держать её на коленях, тихонько замечает. — А ты сегодня... Так выглядишь! Как — так? Нелепо? Вульгарно? По-идиотски? — Очень красиво. То есть... Ты всегда красивая, но в таком наряде ты похожа на... На кого? На жабу? На дуру? На Светку? — На принцессу. — Ты мне льстишь. — А вот и нет. Зачем мне? Да я бы и не смог, даже если б захотел. Потому что ты такая красивая, что всех комплиментов на свете не хватит. Ксюша, чуя, что энтузиазм вот-вот заведёт именинника в неудачное русло, принимается с деловитым видом оглядываться. — А где твои родители? — Родители? Они у родни в Краснодаре. За мной брат заедет. — В смысле... у родни? На большее Ксюшу не хватает. Ещё ни разу она не видела Мишу не одного, но сегодня, чёрт бы его побрал, его день рожденья! Может, Женькины россказни про сектантство — и чушь полная, но вот то, что с Мишиными предками что-то не так — это уже факт. — Да, они постоянно ездят. У них дел много. А когда не ездят — заняты хозяйством. Я часто остаюсь один. Как сегодня, например. — А как же брат? — Он у своей девушки сейчас живёт. Но меня домой отвезёт, если я ему позвоню. — В смысле — если позвоню? Брата что — тоже здесь нет? — Нет конечно. Он дал мне денег, остальное я сам устроил. Весело же получилось? Скажи, Ксюш, тебе весело? Ей — не весело. Ни коим образом. Ей обидно до чёртиков, ей рыдать охота. Пользуясь размытой полутьмой, промежаемой блуждающими огнями дискотечного освещения, она исподволь пытается Мишу получше рассмотреть. Аккуратная стрижка, свежие волосы — интересно, скольких трудов ему стоит банально привести себя в порядок, если он фактически живёт один? А вещи... Вспомнив, как наяривала Женька с утюгом наперевес, отпаривая платье, что за пару месяцев на дне чемодана превратилось в какую-то фигуру оригами, она пытается представить, как выглядит Мишин быт. Как он стирает, гладит, моет посуду... И как он спит по ночам — в доме, потерянном в полях, где на вёрсты вокруг нет ничего, кроме тишины и пустоты. Что при этом творится у него на душе. И почему-то ей сразу всё становится понятно — и розы, и праздник, и золотистые блёстки, которыми его жизнь, должно быть, присыпана, как безвкусный каравай — сахарной пудрой. — Не надо брату звонить. Пусть побудет с девушкой. Я тебя до дому провожу. — Правда? Как? — Глаза Мишины вспыхивают и тут же затухают. — У тебя даже машины нет. — У Валеры есть. А благодаря меню, Валера нынче трезв. Скажешь, когда тебе будет пора... — Да хоть щас! Кафе на всю ночь арендовано, пускай все веселятся. А мне ещё лекарства принимать... Отловив друзей на танцполе, Ксения скудно, без подробностей и уж точно без объяснения мотивов обрисовывает ситуацию. Десять минут спустя все четверо уже погружены в машину. Пока Женька по-хозяйски переключает радиостанции на магнитоле, а Валера пытается не прозевать нужный поворот грунтовки, Ксения делит заднее сидение с именинником. Сложенная коляска потряхивается в багажнике, на наиболее резких кочках с грохотом врезаясь в стальную крышку. Ксюхе неудобно. Потому что несмотря на то, что на заднем их двое, места между ними ещё очень-очень много, и это пространство отражается в сердце какой-то вакуумной пустотой. И не заполнить её ничем. — Ну всё, приехали. — Подкатив к калитке, Валера наконец тормозит и стремглав выскакивает, чтобы вытащить коляску. Аккомпанементом к прибытию служит надрывистый собачий лай из-за забора. — Пойдём, я помогу, — вызывается Женька. — Не надо, — шепчет ей Ксюха. — Отдыхайте. — А ты что — одна здесь... — Домой пешком дойду — здесь не далеко, дорогу знаю. А ты не спорь, — упреждающе обрывает она подругу, уже было открывшую рот для протестного заявления. — Лето скоро закончится. Пользуйтесь тем, что осталось. Она даже не представляет, как жестока — резанула правдой по праздничному настроению, и Женька обиделась бы, да только если и обижаться — то на себя. Она сама всё испортила. Она влюбилась. — Ладно. Тогда... До завтра. — До завтра. — Ксюха отвечает уверенно и с улыбкой.

***

Ксюша обходит просторный дом, как делала это уже однажды, но теперь её внимание привлекают всё новые и новые детали. Пока Миша заперся в своей комнате, совершая там ритуал переоблачения в домашнее, она с любопытством осматривает окружающее её пространство. В доме нет телевизора. Зато есть несколько ноутбуков. Убранство чистое, опрятное и неизменно старомодное. Как будто бабушкин сундук вытрясли, вдохнув в содержимое новую жизнь и разбавив угрюмый оттиск старины вкраплениями современной техники. Электрочайник, новенькая плита, четырёхкамерный холодильник, микроволновка, тостер... Это жилище не выглядит жилищем отшельников. Оно также не выглядит необитаемым — несмотря на тишину, которая сегодня, в ночь после праздника, обретает какие-то гнетущие, печальные нотки, частичка уюта проклёвывается сквозь каждый половик, через ивовые прутья плетёных стульчиков на террасе и полупрозрачные занавески на окнах. Как и в прошлый раз, Ксения поражается чистоте — дом ею полнится. А дом-то не маленький... — Кто здесь убирается? — Спрашивает она саму себя — забывшись, вслух. — Я. Она не заметила, как он появился на кухне, и оттого вздрогнула. — Сам? — Сам, а что такого? Чай будешь? У меня конфет... полно! Ксения не хочет ни чаю, ни конфет, но хочет задержаться подольше, а потому соглашается. Усевшись на яркий, с мягкой обивкой стул во главе овального дубового стола, она наблюдает за тем, как хозяин дома шурует с посудой. Старается наблюдать незаметно. Хотя, конечно, она знает, что он знает, что она на него смотрит. Мысли о вещах, которые её не касаются, никак не хотят покидать её голову. Как, зная о том, что парню осталось совсем мало, его родители могут вечно где-то пропадать? Неужели не хотят всё оставшееся у них время провести рядом с сыном? И эти братья... Неужели их не тревожит, что их родной человек, почти ещё ребёнок, ограниченный в действиях, вынужден находиться здесь один — здесь, средь полей на окраине посёлка, в километрах от других жилых домов? С постоянно пропадающей мобильной связью и возможностью тяжёлых приступов. Ничего не ёкает? — Ты наверное плохо думаешь о моих родных? — невзначай бросает Миша, выставляя чашки на скатёрку. — Не стоит. В моей болезни никто не виноват — это воля Господа. Им тяжело быть рядом... Им будет легче без меня. У меня два старших брата, они продолжат род. — Ты не расплачиваешься за их счастье, ты же понимаешь это? И вообще... Почему ты не в больнице? Разве совсем-совсем ничего нельзя поделать? — Провести последние дни жизни в палате, глядя в белый потолок, вместо того, чтобы провести их в родном доме, среди приволья? При одинаковом исходе... Выбор очевиден. — Выбор? Ты сам его сделал? Он не отвечает, но отчего-то улыбается. На время место тоски и негодования в душе Ксюхи занимает страх. — Те цветы, они... Были так неожиданны. — Она переводит тему, вспоминая забытое и тут же понимая, насколько неудачно. — Забудь. Глупо, я знаю, Но мне не стыдно. Я бы пожалел, если б не послал их. — И правильно... Я бы тоже пожалела, если б ты их не послал. — Ксюха тихонько посмеивается, осознавая, какую несуразицу сморозила. — И чем ты ещё занимаешься? Обычно. Кроме сада и домашних дел? — Много чем. Мне редко бывает скучно, если ты об этом. Когда интернет работает бeз перебоев, я скачиваю себе всё подряд — фильмы, книги, музыку... Потом, когда инет тормозит, просматриваю это всё с компа. Но больше не буду. — Почему? — Времени не так много. Займусь фермой. Хочу посмотреть, как мураши будут расти. На это и ответить-то нечего. Ксения молча цедит обжигающий чай с шиповником сквозь зубы, что почему-то скованы щекоткой, будто по ним вдарили. Ловит взгляд собеседника — тот смотрит прицельно, не отрываясь и не скрываясь. Она не против. Если ему нравятся муравьи и девушки в костюмах распутных лягушек, пусть так и будет. — Хочешь, я буду каждый день приходить? — Хм... Зачем? — Миша смотрит на неё с надеждой, плохо скрываемой за завесой недоверия. — Просто так. Лето заканчивается, и я скоро уеду. Так что у меня тоже времени мало. Можно было бы вместе выращивать муравьёв... Миша смеётся уже от души. — Я же знаю, тебе не нравятся муравьи! — А может мне нравишься ты... — Вряд ли. Но я не против. Приходи, когда хочешь. — Хорошо. Значит, завтра. То есть уже сегодня. Я обычно часов в десять заканчиваю убираться после завтрака, так что... — Тогда я не буду сегодня ферму распаковывать. Завтра вместе распакуем. — Хорошо. И ещё раз — с днём рождения! Ксения не хочет, чтоб её провожали, и хозяин дома чувствует это. Когда она, молча кивнув, выходит из-за стола и направляется к двери, он за ней не следует. Когда она, захлопнув дверь, бредёт к калитке мимо зарослей розовых кустов — он наблюдает за ней через окно кухни. Когда она прикрывает за собой калитку, чуть не прищемив нос увязавшейся следом псинке, и теряется где-то на полевом бездорожье, которого за высоким забором, увы, не видно, он выключает свет и ещё долго сидит в темноте, разглядывая звёздное небо через блестящую гладь оконного стекла.

***

Дорога пьяными петлями уводит к посёлку, но домой идти совсем неохота. Жуткий недосып будто отступил перед ясной августовской ночью — в голове у Ксюхи так же тихо и свежо, каков воздух вокруг, и слегка тревожно — а иначе здесь, на краю землю, и быть не может. Минуя поворот к гостинице, она шагает дальше — туда, где средь диких незасеянный полей стоит ещё один одинокий дом. Она даже не знает, зачем именно туда идёт — но так бывало и раньше. И всё же, знает точно — придя, она найдёт ответы. У входа она мнётся, не решаясь нажать на выпуклую кнопку звонка. В доме горит свет, а собаки суют любопытные носы в щель между землёй и калиткой — уже не лают и даже не порыкивают, лишь, шумно принюхиваясь, время от времени нетерпеливо фыркают. Жать на звонок так и не пришлось — почувствовав настроение овчарок, хозяин отпирает калитку, пропуская гостью внутрь, кажется, совсем не удивившись. Зайдя в дом, Ксения замирает в нерешительности — хозяин ничего не говорит и будто бы даже не ждёт, чтоб заговорила она. Насупившись, он водит носом по воздуху, повторяя поведение питомцев, затем пристально щурит глаза, пронзая полусвет мрачной гостиной своим обжигающим взглядом. — Я вижу их. Они повсюду. Повсюду в тебе. Ты слышала про малые и большие круги кровообращения? — Да, слышала что-то такое. В школе проходили. Причём здесь... — Змейки. Их больше ничего не давит, и они даже успели забыть, что когда-то давило. Я вижу твою кровь — вижу её не алой, а прозрачной, и по ней плавают змейки — неоново-голубые, с золотистыми опалинами по бокам. Это кровь здорового человека. Ты уже не та, что прежде. Что-то случилось? Что-то, чего я знать не могу? Не дожидаясь приглашения, гостья усаживается на вычурный диванчик напротив окна и некоторое время задумчиво созерцает камерное свечение настенных ламп. Правильно сделала, что пришла. Она уйдёт с ответами, как и хотела. — Возможно. — Хорошо. Всё в порядке? — Думаю, нет. — Ей совсем не хочется рассказывать про вылазку вчерашнего (уже позавчерашнего) дня. Стыд за содеянное всё ещё ютится на пыльных задворках сознания, а страх неминуемой расплаты довлеет дамокловым мечом. Она чувствует себя испачкавшейся и очистившейся одновременно. И она не хочет делить это чувство ни с кем. — Как бы там ни сложилось, я готова ответить за свои поступки. Ты прав. Я уже не та, что прежде. Раньше у меня и поступков-то своих не было... Мною орудовали другие. А... Можно спросить? Я видела Алису сегодня — она снова живёт у нас в гостинице. Зачем она здесь — я имею в виду, в Алиевке? Знаю, что не в отпуске. Отпускники за билетами на ближайший обратный рейс не охотятся. Ян ждал чего-то подобного. — Хочешь чаю? — Нет. — Ещё хоть чашка, и она лопнет — хватит с неё уже чаю за эту ночь. — Не хочешь рассказывать? — Тебе настолько любопытно? — Ага. — Да пожалуйста. Если коротко, то, чем я занимаюсь, предопределено наследственностью. Моё ремесло досталось мне от матери, ей — от её матери, и так далее... А детей у меня нет и, скорее всего, не будет. Зато у Оли их целых двое. — Постой... То есть вы хотите, чтобы Алиса унаследовала... — Да. И для этого ей придётся многим пожертвовать. Я не в восторге от этой идеи. Но другого выхода у нас нет. Иначе я просто... Не смогу спокойно уйти в своё время. Уйти... Такой молодой, а думает о смерти. Хотя, сколько он её уже повидал — не мудрено. Сказанное не совсем укладывается у Ксении в голове, однако проясняет многие моменты. Проясняет бегство девочки и вымученные улыбки её матери. Их странный разговор за кафельной стенкой прошлой ночью. Надежды на скорый отлёт. — Она не согласилась, да? — Да. И я не смею её осуждать. Я даже рад за неё. Но всё же... Если бы она приняла, я был бы ещё более рад. На минуту Ксения умолкает, обдумывая слова Яна. Его участь незавидна. А вот спокойствию, с которым он привык держаться, можно и позавидовать. Что ж — она утолила своё любопытство. Однако список её вопросов всё ещё не пуст. — Скажи, а ты точно уверен насчёт Миши... Что ему не помочь? — Точно. — А может так быть, что ему помогли бы врачи? — Уже нет. Почему ты спрашиваешь? — Ему девятнадцать сегодня исполнилось. Возможно, это его последний день... — Точно последний. До следующего он не доживёт. Отпусти, это не твоя забота. Он сам уже принял свою долю, и давно. Он бы не хотел, чтобы кто-то страдал из-за него. Тем более ты...

***

Утром голова свежа, словно и не было предыдущих ночей, лишь на долю состоящих из сна, а по большей части — из приключений. Раны на ладони туго затянулись в обрубцевавшуюся чешущуюся корочку. Во время завтрака Ксения замечает двух соседок, с аппетитом уплетающих омлет. И что-то в них иначе. Алиса разве что не светится счастьем, а её мама будто бы поспокойнела. Здоровый румянец оживил её засеревшую в последнее время кожу, в голосе вновь поселились восторженные нотки — дурацкое жизнелюбие, за которое Ксения с самого начала гостью и возненавидела, и по которому так скучала, когда оно пропало. — Съезжают через пару дней. Роза сказала, они уже оповестили. Мол, кто-то сдал билеты, и они могут лететь... — Перехватив взгляд подруги, Женька спешит поделиться известиями. — Ума не приложу, к чему такая спешка. Ксюха отмалчивается. Она знает — к чему, и ей нестерпимо грустно. Улизнуть после завтрака не составило труда. Одевшись поярче — пусть не в салат-сарафан, но в узкие розовые брючки и игривый цветастый топ на бретелях, Ксюха чуть припудрилась, накрасила губки и даже пшикнулась Женькиными духами — тоже цветочными. Пусть Миша порадуется, увидев её такой. Неумолимое желание быть полезной, что зародилось в ней вчера, за ночь окрепло и возросло. Это не то желание, которым она жила весь свой двадцать один. Она больше не хочет нравиться, не хочет, чтоб её хвалили. Она хочет, чтоб о ней отзывались с благодарностью. И сама мысль о неком миссионерстве или мифическом предназначении будоражит сознание. Волнует, как вновь обретённый смысл, нет — способ жизни. Окрылённая вдохновением, она несётся к Новиковским полям, словно подхваченный ветром цветок на ножках. Позавчера ей было плохо, вчера — плохо, а сегодня ей хорошо. И кажется, будто эти три дня — часть чего-то большого, единого целого. Вдохновение затихает, стоит Ксюхе в сотне метров от себя узреть цель пути. Вокруг люди и машины — белая "газелька" с красным крестом на задних дверцах и даже полицейский "козлик" с молчаливой мигалкой. Переходит на бег, больше не чувствуя лёгкости — словно лепестки цветка бьёт к земле упругими струями разразившегося средь чистого небосвода ливня. — Ксюш, а ты что здесь делаешь? — Валера первым замечает её. Он лениво отирает брюками бампер служебной машины, поглядывая в сторону настежь распахнутой калитки. — Что... Что здесь произошло? Не дожидаясь ответа и не встречая преград, она несётся в дом. Никто на неё не смотрит, никто не спешит остановить. Лишь псинка, забившаяся в угол прихожeй, одаривает её упреждающим взглядом. Становится по-настоящему страшно. В комнате, набитой людьми, она застывает, подкошенная. На кровати, накрытая плотной простынёй, выпуклыми мазками проступает щуплая человеческая фигурка. — Я утром заехал проверить, как он, а он... Рослый парень беседует в углу с Николаичем — должно быть, один из старших братьев. Сам Николаич понятливо кивает, не замечая старую знакомую. — Тащите носилки. Родителям уже позвонили? Это формальность, но понадобится опознание. Валера, мать твою, возьми это на себя! — отделавшись от растерянного парня, Николаич орёт подчинённому, высунувшись во двор через открытую дверь. "До следующего не доживёт". На столе у изголовья кровати убитой мечтой покоятся так и не очищенные от прозрачной заводской плёнки детали муравьиной фермы.