Pour toi

В первую минуту он даже не понимает, что произошло. Встать не получается. Игра останавливается резким свистком судьи, который торопливо направляется к месту действия. Игроки, и свои, и соперники, с тревогой смотрят то на него, то на поляка, то на самого Артёма, который всё ещё предпринимает попытки встать, не смотря на то, что каждая отдаётся резкой болью в правой ноге. Все вокруг всё понимают, а вот до Артёма никак не доходит. Войцех Ковальский с равнодушным лицом и стеклянным взглядом разводит руками и пожимает плечами, как бы говоря, что он здесь ни при чём, в игре всякое случается. У поляка серые глаза, очень светлые, и это делает его ещё более отстранённым и похожим на рыбу. Выражение его лица не меняется, даже когда судья показывает ему красную карточку. Ковальскому вообще на всё плевать — для него это последний сезон. Артём ещё не знает, что для него тоже. Ковальский не спорит с судьёй и молча уходит с поля, напоследок отвратительно усмехается, кривя тонкие губы и глядя Артёму прямо в глаза. Нет, он не специально, но он и не сожалеет. И не собирается сожалеть. Извиняться, впрочем, тоже не собирается. Артём пытается встать, игнорируя подоспевших медиков, обеспокоенного судью, других игроков, отмахиваясь от них всех, как от назойливых насекомых, потому что единственное, что ему сейчас хочется, так это догнать Ковальского и хорошенько ударить прямо по его холёному польскому лицу за эту усмешку, но у него не получается. «Скорее всего, перелом», — сказанное кем-то из медиков на мгновение отвлекает его от всего происходящего вокруг. Переломы — это всегда неприятно, но спортсмены слишком хорошо знают, что порой травма может стоить карьеры. … На ногу наступать всё ещё больно, хотя всё уже срослось, но Артём понимает — сам виноват. Ну и Ковальский, конечно же. Но больше он сам. Нужно было слушать врачей и не торопиться с нагрузками. Но он так хотел поскорее вернуться, что, несмотря на строгие запреты, понёсся тренироваться, почти сразу, как смог нормально ходить, и махнул на всё рукой, мол, само как-нибудь пройдёт, на мне же заживает, как на собаке. Да. Но не в этот раз. После первой же тренировки он понимает, что явно поторопился, но стискивает зубы и продолжает упорно работать, уверяя себя, что больно становится только потому, что мышцы ещё не разработаны после травмы. Он и так потерял почти три месяца, нет у него столько времени на восстановление. Друзья и тренеры с сочувствием качают головами, даже пытаются уговорить его немного повременить с возвращением в спорт, но очень скоро перестают лезть с советами и наставлениями. Потому что знают, что бесполезно. Что Артём не успокоится, пока врач безапелляционно и холодно не скажет ему: всё, добегались, Артём Сергеевич, никакого больше профессионального футбола. Признать вслух, что двигаться так же, как раньше, у него уже не получается, Артём не может. А про себя он всё прекрасно понимает. Только, опять-таки, не рискует признаваться в этом, и не перестает тренироваться, смутно надеясь на то, что хотя бы на скамейке запасных ещё сможет посидеть. Он согласен даже на это, лишь бы не уходить из спорта. Что делать без футбола, Артём не представляет, потому что кроме этого он ничего не умеет, и, что важнее, ничего больше не любит так же сильно. Он понимает, что не дотягивает до самого себя трёхмесячной давности, но продолжает упорно тренироваться, пытаясь убедить всех и себя, что он сможет прийти в форму. Не сможет. Только сделает хуже. И, разумеется, тот момент, когда врач — седой мужчина в очках с тонкой золотистой оправой — выносит свой вердикт о профнепригодности Артёма, как профессионального спортсмена, настаёт. Артём, конечно же, не соглашается, пытается доказать, что он вполне пригоден и может ещё лет пять-шесть спокойно играть и ничего у него не болит, и вовсе он не хромает при каждом шаге, но врач почему-то больше верит рентгеновским снимкам и результатам анализов. Артём и сам больше верит им, но признать, что всё, вот он, конец его блестящей карьеры, выше его психологических возможностей на данный момент. Ещё больнее признавать, что он смог бы вернуться, если бы хотя бы немного подождал. Но признать приходится. Артём не знает, что делать дальше. У него даже вариантов нет.