Побег.

***

Человек — хозяин собственной судьбы в том смысле, что у него есть свобода распоряжаться своей свободой. Но к чему это приведет — человеку неизвестно.

***

      Свобода распоряжаться своей свободой… Тихо хмыкнув себе под нос, захлопываю книгу, чтобы отложить её куда подальше и больше никогда не брать в руки. Какой-то бессмысленный бред, честно говоря. Ну и что, что у меня совсем нет этой самой свободы, за то я всегда знаю, что меня ждёт завтра, послезавтра, через месяц, и скорее всего даже через год. И постоянство ни капли меня не угнетает. Чёрт, пытаюсь обмануть саму себя, ведя внутренний диалог. Эта жизнь, где все решения за меня принимают родители, где они прокладывают мне дорогу к тому, о чём когда-то мечтали сами, не просто угнетает, а в самом деле медленно и мучительно убивает.       Я тяжело вздыхаю, проведя кончиками пальцев по запотевшему окну. На улице лил настолько сильный дождь, что я не могла рассмотреть через него даже калитку от нашего двора. Такая погода для конца июля была непривычной, всё-таки хотелось подольше понежиться в тёплых солнечных лучах и насладиться последним беззаботным временем в моей жизни. Но вместо этого я могу лишь печально наблюдать за бегущими по стеклу каплям воды, мысленно делая ставку на ту, которая по моему мнению быстрее достигнет подоконика.       Новый порыв холодного ветра заставляет поёжиться и сильнее закутаться в плед. Подтянув ноги, которые успели к этому моменту покрыться мурашками, ближе к груди, перевожу взгляд на кота, который с явным недовольством дёргает своим чёрным ушком. Я мягко усмехаюсь и нарочно трепаю животное по голове, чтобы окончательно прогнать с него сон. Нуар, зло блеснув на меня своими зелёными глазами тут же отворачивается. Иногда мне кажется, что этот кот ненавидит меня, например, за то, что я постоянно изливаю ему душу, то и дело жалуясь на своих сумасшедших родителей. Однако, деваться ему особо некуда, ибо я единственный человек в этом доме, который о нём заботится и балует вкусной едой. Но всё равно, не слишком ли нагло он себя ведёт?!       Снова вздыхаю, разговор со своим внутренним «я» быстро уносит меня глубоко в свои мысли. Вообще, это нормально, все так делают: ведут внутренний монолог. Это часть постоянного потока сознания, которого не может не быть, когда мы бодрствуем. Ну, а ещё мне просто не с кем обсудить всё что скопилось внутри, чёрный кот — мой единственный слушатель.       Да, я опять назвала своих родителей сумасшедшими, хотя ничем от них не отличаюсь. А если серьёзно, то как ещё можно назвать людей, которые ни с того, ни с сего собрали все свои вещи и вдруг переехали из столицы страны за город, где заперли свою шестилетнюю дочь в четырёх стенах и на протяжении двенадцати лет ограничивают её практически во всём. А если учитывать ещё то, что в самом центре Парижа остался шикарный дом, бизнес и старший ребёнок … я могу сказать, что они натуральные психи.       От накативших в очередной раз ярости и раздражения я сильнее сжимаю челюсти и закатываю глаза. Отлично, Маринетт Дюпен-Чен, ты как всегда вспыхнула всего за пару секунд, и вместо того, чтобы успокоиться, делаешь ещё хуже. Кто ещё кроме меня, может так быстро разозлить саму себя, вспомнив лишь пару моментов из прошлого?! Эта мысль заставляет усмехнуться, однако ненадолго, ибо я снова погружаюсь в вереницу воспоминаний о давно потерянном брате.       Ник был старше меня на семь лет и от того выше больше, чем на две головы. Даже по истечении двенадцати лет я отчётливо помню, как мне приходилось постоянно задирать голову вверх, чтобы взглянуть в родные глаза, поймать тёплую улыбку, и получить нежное поглаживание по голове. Хорошо помню и тёмные волосы, из которых я так любила делать многочисленные хвостики. Ник постоянно делал вид, что ему не нравится это занятие, но всегда покорно подставлял мне свою голову, если я того сильно просила. Наверное, он никогда бы не признался в том, что это доставляло удовольствие не только мне, но и ему.       Я закрываю глаза, пытаясь представить в своей голове образ повзрослевшего брата, но ничего путного снова не получается. Что ж, учитывая то, что даже его ещё детское лицо покрылось мутной пеленой непроглядного тумана уже около пяти лет назад, вряд ли я смогу вообразить себе что-то правдоподобное. Я стала забывать не только его лицо, но и голос, и от этого было невыносимо больно. Мой взгляд резко скользит на противоположную от окна стену, где были развешаны все мои рисунки, среди которых были и не очень удачные портреты Ника.       — Что же с тобой произошло, Ник? — не замечаю, как произношу вопрос в слух. Вопрос, который мучает меня уже больше десяти лет, вопрос, который так упорно игнорируют наши родители, вопрос, на который я скорее всего уже никогда не получу ответа.       От таких мыслей становится горько и неприятно на душе. Я устала мучить себя догадками, устала сидеть в четырёх стенах, устала играть роль идеальной дочери. Я устала быть птицей в тесной золотой клетке. Золотая клетка, или старый потрёпанный сарай, я больше не хочу здесь находиться. Мне надоело выбираться из этого дома раз в полгода на вечера для крутых бизнесменов, где нельзя даже слова лишнего сказать, ибо все только и делают, что наблюдают за каждым твоим шагом и жестом. Мне надоело получать упрёки за неправильную осанку и слышать разочарованные вздохи Дюпен-Ченов, которые кажется помешаны на мне и моей репутации в этом самом обществе. Всё это достало меня до чёртиков!       Конечно, для них это важно. Репутация для них важнее чувств собственной дочери. Дюпен-Чены известны на весь Париж лучшей сетью ресторанов, и тем, что они примерные и любящие родители, которые просто напросто стёрли из своей жизни старшего ребёнка. Удивительно то, что во всём этом мире, кажется только я помню о его существовании. Все просто делают вид, что Николас Дюпен-Чен никогда не рождался.       Я снова сжимаю руки в кулаки, да с такой злостью, что ногти болезненно впиваются в кожу ладошек. После пары глубоких выдохов, разжимаю их и вижу красные следы, за которые меня скорее всего снова будут отчитывать.       Уронив голову на прижатые к груди колени вспоминаю слова мамы. «Ты — леди, Маринетт, и впервую очередь должна заботиться о своём внешнем виде. Я не хочу, чтобы на твоей идеальной коже был хотя бы один шрамик.» Я усмехаюсь и легонько пробегаюсь пальцами вдоль рёбер под грудью. Шрам, полученный два с половиной года назад, хоть и был небольшим, но довольно-таки уродливым. Мама бы наверное упала в обморок, увидев его, к счастью она о нём не знает. Так же она не знает и об ещё одном, моём самом первом шраме, полученным от старшего братца. Он находится за ухом, поэтом совсем не заметен под волосами, но именно наличие этого следа даёт мне уверенность в том, что Ник — настоящий человек, а не плод моего воображения.       Где-то в далеке появляется свет фар, заставляя меня быстро соскочить с подоконника и погасить в спальне свет. Это были мои родители. Не то чтобы я совсем их не любила, но в последнее время, в связи с моим окончанием программы лицея, которую я проходила дома под контролем нанятых педагогов, и сдачей выпускных экзаменов, мы стали слишком часто ссориться. Нет, ещё пару лет в этом дурдоме я не протяну. Я не хочу проходить дома ещё и программу университета, и я отчётливо дала знать об этом родителям. Только им, как об стенку горох.       «Ты — наше драгоценное дитя, мы не можем отпутить тебя в город, полный опасностей. Ты не готова к этому!» — будто по сигналу прозвучал в голове голос матери. «Потерпи ещё пару лет, милая, после ты сможешь помогать нам с делами в городе, обещаю.» — следом пропел голос отца. Пару лет… делами в бизнесе… а что, если я не хочу?! Что если это не моё?! Они совершенно меня не слышали.       «Ты не сможешь зарабатывать на жизнь, рисуя какой-то бесполезный… мусор!»       Ух, не будь я такой трусихой, то я бы сказала, что на самом деле считаю мусором. Однако в последние два года я даже в глаза спокойно не могу посмотреть своей матери, не то чтобы вставить слово поперёк. Ощущение, что чем взрослее я становлюсь, тем категоричнее становится Сабина Дюпен-Чен. И чем чаще я упоминаю брата, стараясь узнать что же произошло в тот злополучный год, тем меньше становится шансов на то, что меня когда-нибудь добровольно выпустят из этого заточения. Волосы дыбом встают при воспоминании о том, как резко эта женщина нагибается к моему уху и переходит на вкрадчивый шёпот. Вещи, о которых она говорит таким образом, обычно заставляют меня закрыться в своей комнате на пару недель.       «Твоего брата никогда не существовало, Маринетт. Он — это всего лишь твой воображаемый друг, от которого нам удалось избавиться, когда мы переехали сюда.»       Не верила, не верю, и никогда не буду верить в это. Ник существовал, я точно это знаю, и я докопаюсь до истины. Сбегу, устрою свою жизнь и обязательно найду его.       Я слышу звук открывающейся двери на первом этаже, когда уже лежу в кровати. Да бы не слышать голоса родителей, я накрываюсь одеялом с головой и посильнее жмурю глаза. Мысли о предстоящем побеге беспокоят меня, но я всё равно слишком быстро погружаюсь в сон.

Тот, кто отдаёт свою свободу за безопасность, как правило не получает ни того, ни другого.