Лето 1899

Альбус приоткрыл рот, но не сказал ни слова, во все глаза уставившись на незнакомца. Он был красив, до невозможности, ошеломляюще красив. И помимо этого было что-то еще, что-то затаенное в глубине глаз, словно эффектом резонанса затронувшее что-то внутри, впечатлившее до такой степени, что он временно потерял дар речи и способность трезво мыслить. В свою очередь, первоначальное изумление Геллерта очень быстро сменилось на непроницаемое выражение лица, а затем — на вопросительную поллусмешку. — Понравился? — вскинув бровь, наконец поинтересовался он. Дамблдор моргнул и закрыл рот. — Что? — тупо спросил он. Светловолосый юноша, кажется, с трудом подавлял желание рассмеяться. — Ничего, — быстро ответил он с невинным видом, а затем протянул ладонь. — Геллерт Гриндевальд. Дамблдор, казалось, не замечал протянутой руки, продолжая смотреть на незнакомца. Впрочем, удивление в его взгляде теперь сменилось на предельную сосредоточенность, словно он решал какую-то сложнейшую задачу. Геллерт терпеливо ждал, с легкой улыбкой наблюдая за юношей. Спустя несколько секунд Альбус наконец-то более-менее пришел в себя, сообразил, что со стороны это все смотрелось, должно быть, чрезвычайно глупо, и поспешил принять меры. — Прошу прощения, кажется, я не совсем хорошо себя чувствую, — улыбнувшись, сказал он, стараясь звучать как можно более естественно, будто ничего особенного не произошло, и пожал протянутую руку. — Альбус Дамблдор. — Да уж, я заметил. Могу я… — Геллерт нахмурился, ощутив подушечками пальцев содранную на костяшках кожу, и осторожно развернул кисть, рассматривая повреждения. — Чем-то помочь? Дамблдор не успел ответить, поскольку в этот момент входная дверь внезапно отворилась, и они одновременно отшатнулись друг от друга. На порог вышла улыбающаяся Батильда и первым делом поспешила крепко обнять Альбуса. — Здравствуй, дорогой. Смотрю, уже познакомился с моим внуком? — Да, миссис Бэгшот, — ответил он, обнимая женщину в ответ. — Действительно, очень приятный сюрприз. Гриндевальд за спиной бабушки, заслышав это, поймал взгляд Дамблдора и, прижав ладонь ко рту, изобразил кокетливое смущение. Альбус с трудом удержался от того, чтобы не рассмеяться. Ему стало вдруг очень легко и весело. — Прекрасно, просто замечательно! — Батильду, казалось, чрезвычайно осчастливил этот факт. — Так, а что же вы не заходите? Давайте скорее в дом, чай остынет. Следующий час прошел за лимонным пирогом, имбирным чаем и непринужденной беседой. Они обсудили последние события в волшебном мире, поведение Аберфорта, исключение Геллерта (здесь Альбусу показалось, что тот явно чего-то не договаривает, хоть Батильда и была уверена, что с ее внуком обошлись крайне несправедливо), погоду, наилучшие способы ухода за яблонями, научные работы Дамблдора (после чего Гриндевальд стал бросать заинтересованные взгляды в его сторону в несколько раз чаще). Позже он вызвался проводить его до дома. — Это правда? Насчет Николаса Фламеля? — повернувшись, спросил он, едва за ними захлопнулась дверь. — Мм? Да. А что? — Альбус пошел вперед. Казалось, он избегал смотреть на юношу, благо что в темноте это было просто. — И о чем вы переписываетесь? — продолжал допытываться он. — Больше о жизни, чем о трансфигурации, — пожав плечами, ответил Альбус. — Кто-то, кто прожил 600 лет, должен что-то в ней понимать. Неожиданно Гриндевальд рассмеялся, но не своим обычным смехом — легким и донельзя заразительным, а мрачно, с явно выраженным презрением. — Что такое? — нахмурился Дамблдор. — Долголетие — не гарантия мудрости, — сухо произнес он. — Какой толк от его изобретения, если он никак не использует его на благо общества? — Но он участвует в благотвори… — Да нет же! — с неожиданной горячностью воскликнул Геллерт, перебив собеседника. — В благотворительности может любой идиот участвовать, для этого вовсе не обязательно иметь философский камень, главная ценность которого — в бессмертии, а главная ценность бессмертия — это то, что оно делает тебя практически непобедимым. Я говорю о чем-то более масштабном. О чем-то, о чем Фламель, должно быть, боится даже подумать. О чем-то, о чем все магическое сообщество всегда боялось подумать. — И о чем же? — спросил Альбус, прекрасно, впрочем, понимая, о чем же. — О том, чтобы перестать наконец прятаться от маглов, как последние крысы. Объявить войну и выиграть. Обладание бессмертием значительно облегчило бы эту задачу, и если Фламель понимает, что в его силах, но не предпринимает никаких действий, то он ничем не лучше заключенных в Азкабане, потому что бездействовать, не используя данные тебе способности в полной мере, в действительно полной мере  — одно из худших преступлений. Он куда больше похож на труса, нежели на мудреца. Дамблдор молчал, переваривая услышанное. Какая-то часть его, рациональная, правильная во всех смыслах, носящая значок старосты школы и читающая нотации Аберфорту, была возмущена, выступала определенно против Геллерта, и даже начала подготавливать аргументы в свою защиту. Но другая его часть — та, что заставляла его срываться на стены от безысходности, та, что была полностью на стороне отца после несчастного случая с Арианой, та, что неожиданно встрепенулась при встрече с Гриндевальдом, сейчас словно взбунтовалась. — Ты молчишь, потому что думаешь, что я — поехавший идиот? — в голосе Геллерта слышалось разочарование. — Нет, — Альбус покачал головой и набрал в грудь побольше воздуха. — Во-первых, поехавший идиот — это скорее я, чем ты, а во-вторых, я, кажется, самому себе боюсь признаться, насколько с тобой согласен. Гриндевальд не ответил, и когда Альбус искоса взглянул на него, то увидел, что тот улыбается. В голову вдруг пришла мысль, что ночное небо еще никогда не было таким красивым. — Я думаю, нам очень многое надо обсудить, — произнес Геллерт уже когда они остановились у дома Дамблдоров. — Определенно, — юноша улыбнулся. — Но уже поздно. — Поздно, да. — Поэтому сейчас я пойду, а завтра… — Да. Они переглянулись и тут же рассмеялись. Вдруг Геллерт кое о чем вспомнил и посерьезнел. — Кстати, я ведь правда могу помочь. — Мм? — Дамблдор вопросительно посмотрел на него. — Ну… — вздохнув, он взял руку нового знакомого в свою, и накрыл ее свободной ладонью. Альбус ощутил теплое покалывание в области костяшек, а еще — мурашки по спине и пропущенный удар в сердце. — Ну вот, — юноша выпустил руку. Ранки теперь были едва заметными. — Круто, — вымолвил Альбус. — Спасибо. — Ерунда, — отмахнулся Геллерт. — Это еще не круто, я умею гораздо большее. — Завтра? — Завтра. Спокойной ночи? — Спокойной ночи. Гриндевальд улыбнулся, шагнул назад, не сводя взгляда с юноши, и исчез в темноте. Альбус опустился на скамейку и посмотрел в небо. Прошло не меньше часа, прежде чем он поднялся и пошел в дом.