вежливей пиратов, кусачей чили и мягче соленых волн

Избавившись от одного препятствия, разорвав и выкинув, чувствуешь облегчение, Но проходит несколько дней, и я получаю другое, это меня беспокоит.

      Его зовут Чан, у него ямочки на щеках и пластырь с Микки Маусом на разбитой недавно коленке. Его зовут Чан, у него непослушные кудрявые черные волосы и сильный непонятный акцент. Его зовут Чан, у него крутая гитара дома, на которой он умеет играть, и второе имя — Крис, такое прикольное, совсем инородное, с привкусом песка и фруктового льда. Джисон на океане отдыхает каждое лето и каждую зиму и знает, как океан пахнет и хрустит в зубах, а море так вообще видит каждый день, спасибо Пусану. И Чан определённо как летний океан, такой же тёплый, чарующий, глубокий, насколько чарующим и глубоким может казаться десятилетний мальчик семилетнему, и даже солоноватый на вкус, если лизнуть в шею. Джисон бывалый, Джисон плавал и получил такой нехилый подзатыльник.       Они все время тусуются, как говорит мама, поправляя укладку, вместе, и Джисон, мальчик высокомерный, заносчивый, избалованный и в принципе у мамочки самый лучший, потихоньку раскрывается совершенно иначе, распускается, как огромный пахучий пион и начинает видеть что-то, кроме любимого себя. Ведь Чан, честно и откровенно, намного лучше. Красиво читает стихи так, что матери утирают второпях скупую слезу, бренчит на гитаре исключительно после того, как сделает домашнее задание, тащит домой все более-менее живое и не менее брошенное, смотрит аниме тоннами, собирает гигантские наборы лего и коллекционирует игрушечные машинки. И вроде Джисон плевал с Бурдж-Халифы и на подслеповатых котят, наводнивших квартиру Чана, и на аниме это дурацкое, и на тонны домашнего задания, которым он обычно завален, а вот на гитару и машинки с лего не плевал. И на самого Чана, наверно, немного тоже.       Чанбин в их дворе появляется через год. Маленький, немного сутулый, с плоскостопием, с острыми коленками, торчащими из-под коротких шорт цвета хаки, и не менее острым подбородком, со странной формой головы ("Ты похож на фасоль, Чанбинни!" и "Я тебя сейчас ударю, еще раз забудешь про уважение!") и грозной складочкой между бровей, в огромных черных футболках и очках в белой оправе с поразительно толстыми стеклами. Чанбин, наверно, подслеповатый, как крот, и неловкий, как пятнадцать девственников с горячими девчонками (восьмилетний Джисон подцепил этот эпитет в каком-то американском фильме про гангстеров), но держится уверенно, когда протягивает руку и важно выпячивает свое "Со Чанбин". Подает, как элегантный деликатес на блюде, и Джисон сразу понимает, что с ним не забалуешь.       Чанбин оказывается каким-то неземным, волшебным и в то же время совершенно обыкновенным, почти заурядным. Чанбин начинает раньше всех материться (тихо и колко, пока мама не видит), за что не раз огребает подзатыльники от благовоспитанного Чана, пробует курить первый раз лет в десять (Чан чуть не захлебывается в своей правильности) и пишет тексты с семи, пока Джисон стеснительно изображает облака и бабочек на уроках рисования и чувствует себя впервые немного уязвленным. Все его интересы крошатся и падают ниц перед увлечениями Чанбина, у которого наушники последней модели и крутой телефон, а еще гора какой-то мудрости, вседозволенности и нелепых шуток про мамаш (с которых Джисон смеется).       Они почти все дни проводят вместе, в одном дворе, лазают по деревьям, играют в казаки-разбойники, прятки, салки, валяются на песке вверх ногами и наблюдают закат с семнадцатого этажа. Ходят поочередно то к Чану за домашней едой (его бабушка не упускает возможности потискать Джисона за пухлые щеки и сказать, какой он милый мальчик. Джисон морщится, но в душе ему этого очень не хватает) и лего (у него огромные завалы кубиков, о которые то и дело приходится спотыкаться и жертвовать мизинцами на ногах), то к Чанбину за приставкой (и, если совсем честно, поглядеть на красавицу-нуну). А у Джисона квартира-студия на пятнадцатом этаже, белая и пустая, увешанная зеркалами (они втроем не упускают возможности вызывать тут Пиковую даму, за что потом влетает от мамы) и фотографиями с обложек журналов, скучная, душная, вечно нагретая июльским солнцем. Джисону за эту пустоту и скукоту немного стыдно, поэтому к себе он не зовет, хотя мамы дома никогда не бывает. "Любовники", — хмыкает он почти эфемерное, взрослое, не очень понятное слово, будто из другого мира, на которое Чан с Чанбином поджимают сочувственно губы.       — У мамы работа, Джисони, мы переезжаем, — заявляет с порога мать, глядя в зеркало и снова до маниакального самозабвенно поправляя укладку. Джисону десять, у Джисона два лучших друга, планы на этот вечер — пересмотреть Железного человека, хрустя домашними морковными чипсами от тети Чана, и на всю следующую неделю, если не на всю жизнь. Как сказал бы Чанбин, какой к херам переезд? Джисон впервые ссорится с мамой до слез и сбегает к Чану на ночевку. Тот долго гладит по спине, шепчет, что они всегда будут ждать и честно клянется ничего не рассказывать Чанбину, потому что если Чанбин узнает, как Джисон ревел, словно последняя девчонка, будет прикалываться до конца жизни.       Они прощаются так тяжело, что у Джисона скручивает внутренности очень неприятно и начинает болеть живот. Чан на пробу растягивает губы в подобие улыбки и крепко обнимает. Чанбин не улыбается, снова грозно хмурясь, как в первую встречу, и подает руку, совсем как не родной. Джисон нервно выдыхает и целует обоих в щеку под бибиканье маминой машины.

Зная, что не конец, а начало, я не могу улыбаться. И знаю – это жадность, но мое сердце тянется вернуться назад.

      А в Малайзии не так уж плохо. Жарко, влажно, сам Куала Лумпур маленький, круто застроенный пафосными высотками, за городом джунгли, поля, на которых растут пиздатые разноцветные редкие фрукты. Как город среди лесов. Однако тоскливо первое время, мучительно тягостно, каждую секунду хочется сорваться назад в Пусан, к холодному морю, но Джисон рожден, чтобы адаптироваться. Быстро сходится с людьми, становится звездой класса, выступает на каждом шоу талантов с песнями и танцами и потихоньку взрослеет. К двенадцати заводит нового лучшего друга Пита, к тринадцати перестает выходить с Чаном и Чанбином в скайп, к четырнадцати решает не писать вообще, к пятнадцати в голове остаются лишь смутные детские образы, все вытесняется новыми увлечениями (читай как курением за школой), девчонками (обязательно постарше) и музыкой.       Да, к музыке у Джисона страсть похлеще, чем к нунам из выпускного класса. Страсть, всепоглощающая, сильная, резкая, и почти такого же алого цвета, что и ненависть. Джисон закашливается, давится помпезными строчками, отхаркивает бесталантные, неровные тексты и никому их не показывает, держит у сердца, как родного ребенка. Боится общественного мнения. Боится не понравиться. Как это всемогущий Хан Джисон и вдруг такие дурацкие, нелепые, пафосные слова. "Ни о чем", — скажут они. "Оно от сердца", — скажет Джисон.       — Еще раз уснете на моем уроке, Хан, и я вызову вашу мать, — шипит учитель, больно хлопнув по шее. Джисон нехотя разлепляет глаза и почему-то вспоминает теплую руку Чана, почти эфемерную и нереальную, почти из другого мира. Его крепкие подзатыльники им с Чанбином, когда они совсем распускались. В груди неприятно колет ровно секунду, однако мысли об этом долго не задерживаются, когда Пит стучит по спине и передает скрученную в трубочку записку. "Ханни лох трусы в горох".       Они сидят на задней парте вчетвером с двумя симпатичными девчонками и под звуки нудного бубнежа учителя передают друг другу пачку с кукурузными палочками. Когда тот отворачивается, Джисон закидывает показушно палочку в рот и громко хрустит так, что даже отличникам за первой партой слышно. Учитель отчитывает их чуть ли не до крови из ушей.       — Эй, Хан, го проебем? — гаркает Пит, закидывая руку Джисону на плечо. Джисон выворачивается и громко смеется, когда Пит начинает его щекотать. Они оба нихера не высыпаются, делая домашку до посинения, воюют с будильником, как в Третью мировую, спят по три часа, переписываясь до утра. "Уходить в четыре двадцать — это тренд!" — смело заявляет Джисон, и Пит с ним соглашается. Безумные ночи, бурные ночи, гормоны стучат в голове и изливаются некрасивым потоком слов на бумаге и обжиманиями с девчонками за гаражами после уроков. Все уже пьют пиво и курят, у Джисона же яблочный сок и шоколадка.       Они с Питом совершенно разные, и не удается избавиться от невольных сравнений с Чаном и Чанбином. Те были понимающие, терпящие, готовые учить, помогать, перевоспитывать. С Питом же полная свобода действий, постоянные ссоры почти до драк и шрам на плече. Джисон снова становится немного надменным, избалованным вниманием и мамиными подарками. Гордится своими малочисленными достижениями, словно Наполеон Египетским походом, и часто нарывается на кулаки. "Ты такой красивый, Джисони", — тянут девчонки и мама, "Ты такой пиздатый, Хан", — смеются друзья, "Ты такой ничтожный, друг", — шепчут тексты.       В последний день в Малайзии Джисон устраивает развратно-развязную вульгарную пьянку-гулянку в пустой темной квартире и под звон бутылок вспоминает лихие школьные годы, которые для него здесь оканчиваются. Они сидят до утра, много дымят, пьют, смеются, Джисон нежно лапает свою лучшую подружку (подружку ли?) и чувствует тянущее жжение в глазах. Поцелуй под всеобщий гомон и свист, мешанина из цветов, оттенков, полутонов и запахов, тени кружатся в голове и где-то на подступах подсознания, на кончике языка чувствуется горький привкус. Средняя школа пройдена, выпускной, возвращение в Корею. В Пусан. Домой.

Даже если остался шрам, зашей его посередине.

      Джисон некрасиво размазывает слезы по щекам и содрогается от беззвучных рыданий, выдыхая черную горечь в поданную заботливо стюардессой подушку. Пяти лет словно и не было, и откровенно страшно возвращаться, идти дальше, встречаться лицом к лицу с людьми, которых забыл, которые все это время ждали. Мама заботливо похлопывает по плечу, будто что-то понимает, и шепчет успокаивающие слова, которые как соль на расцарапанную Питом щеку.       Ребята встречают его холодно. Чан дружелюбно улыбается и тянет руку для рукопожатия, Чанбин же молчит, поджимает губы и хмурится-хмурится-хмурится. Они совсем изменились — кудрявые волосы Чана полыхают пушистым серебром, щеки пропали, выражение вечной неловкости на лице тоже, Чанбин же начал сутулиться еще сильнее, выбрил виски и перестал носить очки. Они долго в тишине сидят на семнадцатом этаже, наблюдая закат, и Джисону как-то совсем неуютно.       — Знаешь, — начинает Чанбин, по привычке поправляя несуществующие очки, — А ведь ты нас бросил, по сути. Ты, блять, нас бросил. Не писать два года — очень сильно с твоей стороны, — в голосе звучит не обида уже, а какое-то серое тягостное безразличие, унылое, неповоротливое, под цвет настроения. Джисон супится, нервно закусывает губу и начинает долго оправдываться (что-то там про занятость, про интернет, про маму), хотя все понимают настоящую причину. Чан поджимает губы и опускает голову к коробке с лапшой, пока Чанбин закипает, не выдерживает и, прервав на середине, выплескивает все накопившееся. Они чуть не дерутся в гранатово-красном свете заката, пока Чан громко не говорит: "Хватит, а!" Чанбин, как покорный щенок, плюхается рядом с ним на ступеньку, а Джисон продолжает стоять, пораженный и поверженный.       Они с Чанбином постоянно цапаются чуть ли не до крови, когда рядом нет Чана. Чанбин шипит, скалится, вот-вот укусит как будто, а Джисону хочется плакать. Он еще ни разу не извинился перед ними, а когда дело все же до этого доходит, ревет, как будто потерял всю семью в страшном цунами. Но Чанбин смягчается, а Чан мягким был всегда. "Ты совсем не изменился, телка", — смеется Бин и, наконец, обнимает. Крепко, совсем неожиданно по-мужски для такого хиленького на вид, и Джисон просто тает. Они снова втроем, снова проводят время то тут, то там, то у Чана с его ван писом и фильмами марвел, то у Чанбина с фаркраем и ходячими мертвецами, но в основном на семнадцатом этаже, прислонившись носами к окнам или пожирая лапшу и суши на ступеньках.       Чанбин, кстати, подался в бегуны. Маленький, быстрый, ловкий, он уже принес своей школе кучу трофеев, и ведь это только начало, ему только шестнадцать. Джисон и Чан ходят на каждый марафон и поддерживают совместными усилиями с плакатами и кричалками, а потом ведут в дорогие рестораны (читай как макдональдс). Чанбин определенно стал гораздо увереннее в себе, улыбается без неловкости и стеснения, не боится лишний раз переступить через заданный самим собой дарк концепт, не особо подходящий ему, до сих пор спящему с мягкой игрушкой (Джисон знает, Джисон видел), но в остальном, чем больше присматриваешься, тем больше понимаешь, что пять лет на нем почти не сказались. И это, наверно, здорово.       Чан же уже в выпускном классе, и это накладывает кучу обязательств. Когда они расставались, ему было еще зеленых тринадцать, а теперь уже совершеннолетие, и это как-то сбивает толку. Чан теперь взрослый совсем и серьезный ужасно, но иногда забывается и становится обратно маленьким придурком, все еще пересматривающим ван пис и коллекционирующим лего. Зато собирается поступать на продюсера, и, когда Джисон об этом узнает, срывается с кровати, натягивает первое попавшееся, берет блокнот с постыдными, но такими родными строчками, и стучит к Чану в двери. Чан, как мокрая псина, мотает только что вымытой головой (капли кусают Джисона за щеки) и пропускает внутрь. На его незаправленной кровати вальяжно сидит Чанбин с ноутбуком и машет волнистым непонятным жестом незамысловатое приветствие.       — А что вы делаете? — прижимая блокнот в черном кожаном переплете к груди (совсем как тетрадь смерти), тянет Джисон и плюхается рядом с Чанбином на кровать. Тот что-то быстро печатает, сводит, разводит и прижимает палец к губам.       — Музыку, — просто отвечает Чан и протягивает руки за блокнотом.

Не пропуская ни одного дня, мы вот так далеко зашли. Мы никогда не устаем, поддерживая второе дыхание.

      Чану неловкие тексты на удивление нравятся, он даже выписывает что-то себе, Чанбин же помогает с рифмой и стилем и говорит, что все неплохо, а от него это наивысшая похвала. Теперь их становится трое, три пирата в большом пусанском море музыки и рифмы, андерграунда и пыли, побед и поражений. Джисон совершенно не умеет читать поначалу, только петь, но быстро учится, схватывает налету, мучительно рожает свой собственный стиль, смешивая рычание Чанбина и задорную звонкость Чана. Они быстро решают записать песню, долго и старательно корпят над текстами (особенно Чан, присыпавший туда отсылок на ван пис и дрэгон болл и решивший читать на своем родном английском) и целых полтора часа тренируются до посинения. Чанбин снимает на вечер студию в папиной компании (в следующем месяце он обязательно купит крутой микрофон и будет записываться уже дома), они долго и неумело пишутся (после очередного марафона Чанбин еще не успевает отдышаться), Чан не спит две ночи, все сводя, и они ступорятся.       На название их трио уходит времени больше, чем на создание самой песни (которую они любовно обозвали start line и больше к этому не возвращались) о взлетах, падениях и начале долгого-долгого пути. Они мучительно долго дискутируют, спорят (Чанбин даже на десять минут перестает разговаривать с Джисоном), но в итоге все решается куда проще — Чану тетя привозит из Таиланда супер острый и горячий соус срирача, что жжется на языке безумно (Джисон залпом выпивает литр молока, Чанбин долго смеется, но тянется за молоком тоже) и дает подвыпившему Чану мысль.       — Почему бы не заменить сри на три? — вопрошает он у потолка после того, как на спор залил себе на язык соус, и получает пинок пяткой от Чанбина, — Мы же тоже горячие. Мы же тоже петухи.       — Говори за себя, хен, — хрипит под тяжестью Чанбина Джисон. Утром, впрочем, подсчитав все идеи, они приходят к выводу, что срирача звучит лучше всего, и, положив руку на сердце, а сердце на саундклауд, так и регистрируются. А потом заливают первую песню. А потом получают первые отклики.

Переобуваемся в новые кроссовки, и да, мы готовы, мы на линии старта.