вежливей пиратов, кусачей чили и мягче соленых волн

Я размышлял о своей жизни. Будет ли лучше умереть?

      Чанбину исполняется едва ли семнадцать, когда душной, тучной осенью он понимает, что у него депрессия.       Это не случается как-то неожиданно, спонтанно, с придыханием и "пикабу" эффектом, нет, Чанбин это чувствовал давно, липкие комья какого-то неопознанного состояния преследовали его еще с января, когда случилась, как говорится в народе, жизнь. Весь февраль и добрую часть марта Чанбин пролежал в кровати, держась за грудь, как будто боясь вот-вот развалиться, рассыпаться, и повторял простое "как же мне больно".       Боль постепенно ушла, сошла на нет, вот только непонятное, тягучее, дрябло-дебильное чувство никуда уходить не собиралось, приходило в кошмарах образами людей, о которых лучше вообще забыть и не вспоминать больше никогда, мучило странными мыслями, урвало у и без того костлявого тела еще девять килограмм и в край испортило пищеварение. Чанбину было грустно. Грустно так, что невозможно. Грустно так, что жизнь казалась просто какой-то насмешкой, которую побыстрее бы сорвать. Закончить. Желательно навсегда.       Чанбин никому не говорил, пока не стало совсем невыносимо. А зачем? Что бы это изменило? Появились бы только насмешливые, недоверчивые взгляды окружающих, шуршащие шепотки отца и матери, мол, "При таких родителях и в депрессии? С какой это стати?", сочувственное похлопывание сестры по плечу в стиле "держись, братан". Вот и все утешение, больше похожее на отрицание очевидного.       Чанбин много писал и никому не показывал. Отдалился от Чана и Джисона, все время проводя в своей комнате, ел нормально раз в неделю и то лапшу, к ужину не спускался и много времени проводил на подоконнике или на балконе. Попробовал встречаться с девчонкой по интернету, лет на девять старше, ничего, конечно же, не вышло, зато осталась травма, девчонка оказалась ебанутая. Курил, пока папы не было дома, не спал до четырех двадцати и завел интернет-друзей на смену реальным. Реальные этого не одобряли.

Прежде чем я усну навсегда, Я попытаюсь найти чувство внутри небытия.

      Когда появляются первые суицидальные мысли, Чанбин в метро. Просто стоит у самого края платформы и почему-то в голове стучит "прыгни, ну давай". Становится как-то не по себе, а, если совсем честно, невероятно страшно. Чанбин дергает сестру за рукав, переплетая с ней пальцы, и смотрит взглядом оленя под фарами за секунду до смерти. А потом, под стук вагона, все рассказывает. Сынхи вряд ли что-то поняла, но кивнула и сказала: "Мы найдем тебе психолога, мелкий". И ободряюще улыбнулась. Чанбин впервые почувствовал облегчение.       Первый психолог оказался странным. "Это не ты виноват, это они, они виноваты", — нашептывал он, как змей искуситель, и Чанбин, привыкший во всем винить себя, совсем запутался. Тяжелые мысли ворочались в голове, сжимая холодными ладонями виски и вызывая новые приступы нестерпимой головной боли. Чанбин задыхался, плакал в подушку, закусив губу, и старался быть откровенным хотя бы со своим психологом. Бесплатным, правда, иначе пришлось бы брать деньги у родителей, а они с Сынхи откровенно не хотели, чтобы кто-то еще узнал. Наверно, из этого шли все проблемы. Наверно, поэтому этот ебанутый как-то сказал: "Сила земли всегда с тобой", чем полностью подкосил и без того подозрительное доверие Чанбина.       В итоге он ушел. А какой смысл выслушивать этот бред? В голове образовалась полная слабо переваренная каша из "я виноват", "они виноваты" и "они обсуждают".       А ведь они реально обсуждают. Шепчутся, твиттят, плетут интриги. Чанбин давно ушел из той компании, но девчонки все еще пишут и спрашивают: "Так ты завел кого-нибудь после этого?" Чанбину больно, безумно больно, поэтому отвечает резко, грубо, рвет страницы исписанных мелким неразборчивым почерком тетрадей и разбивает телефон. Ссорится с Джисоном. Снова. Тот искренне волнуется, но абсолютно не понимает, что с Чанбином происходит. Две недели тишины в общем чате срирачи, Чанбин удаляет диалог.       Чонин оказывается просто в неудачном месте в неудачное время. Попадает под влияние разбитого, эмоционально нестабильного Чанбина и чуть ли не в рот ему заглядывает, хотя, по-хорошему, надо бы бежать без оглядки. Чанбин учит Чонина жить, курить, пить и смеяться горько-горько, запредельно тускло. Чонин учит Чанбина вздыхать полной грудью и искренне улыбаться. Обмен совсем неравноценный, какой-то ублюдский, некрасивый. Чанбин Чонина портит.       — Хен, почему ты такой? — абсолютно трезво и как-то немного даже грустно спрашивает Чонин, пока они тащатся домой поздно вечером.       — Какой? — с удивлением спрашивает Чанбин, выдыхая зыбкий сигаретный дым в ноябрьскую тишину улицы.       — Поломанный, что ли, — Чонин смотрит внимательно, считывает настроение. Чанбин глубоко вздыхает и не отвечает.       "Да что с тобой, блять?" — пишет ему Чан, когда на дворе уже конец января, а с лета в свет не вышло ничего, ни одной песни. Не то чтобы кто-то вообще ждал, это тоже угнетало, но они прорывались к мечте все вместе. Когда-то. Полгода назад. Сейчас же Чанбина будто отрезало, как нерадивую голову средневекового преступника, и он сидел огорошенный, не зная, что ответить. Поэтому не ответил. Поэтому Чан пришел к нему сам.       — Так и будешь продолжать избегать нас? — под весом Чана прогибается кровать, он смотрит внимательно, мониторит взглядом, как будто ищет ошибку. "Не найдешь, хен, ошибка не просто во мне, ошибка — это я".       — Я не избегаю вас, — бубнит Чанбин, опустив низко голову и рассматривая чистые запястья, — Просто возникли некоторые проблемы.       — Полгода проблем? Серьезно, Чанбин? — Чан сдвигает брови на переносице и продолжает тише, вкрадчивее, — Почему ты не позволяешь нам помочь? Мы бы могли. Почему ты ничего нам не рассказываешь? Мы правда всегда рядом, просто двор пройти. Почему ты решил запереться у себя и ничего не делать, а?       — Потому что... — шепчет Чанбин и мажет кулаками по глазам. Слезы забились в уголках, и это бесит.       — Чанбин, ты можешь мне рассказать, — мягко говорит Чан и так же мягко прижимает к себе.       — Помнишь Чонын? — выдыхает после долгого молчания Чанбин, — Мою лучшую подругу, с которой мы почти замутили? Через неделю после начала отношений она ушла к моему же другу, Лукасу. В прошлом январе, скоро годовщина, — это звучит так тупо и по-детски, что Чанбин непроизвольно сжимается в объятиях Чана, который аккуратно поглаживает его по спине, — В тот момент мне очень была нужна поддержка, потому что мне сказали, что у меня возможно будет эпилепсия, ставили капельницы, я носил тупой воротник для шеи. Позорище. А поддержки не было, ты был в Австралии. Я искал ее в Чонын, но она сказала, что нам лучше больше не общаться. Типа Лукас ревнует.       — Почему она ушла от тебя? — шепнул Чан на ухо, прижимая ближе. Чанбин чувствовал запах его одеколона и стирального порошка.       — Потому что ей нравился мой друг больше, чем я. Я же, блять, стремный, как Шрек, — булькающий тихий смех, Чан хлопает по плечу.       — Ты очень красивый, тупое животное, и я, блять, буду драться со всеми, кто скажет, что это не так.       — Потом, в феврале, я узнал, что мой папа изменяет моей маме. И что у него ребенок на стороне. Случайно подслушал и проревел всю ночь, как девчонка, слушая всхлипы мамы через стенку. Она грозилась разводом, и я, честно, никогда еще не хотел умереть так сильно, как тогда, — повисла тяжелая трескучая тишина, наполненная лишь равномерными вздохами и выдохами в унисон. Чан явно был в шоке, — В марте Рюджин, которая мне очень нравилась, моя хорошая подруга, написала мне, что мы больше не будем общаться. А она осталась моей последней надеждой, знаешь ведь? Все из-за ее девушки и тупой ревности. Почему ревность всегда все рушит? — первая слеза непроизвольно, не спросив разрешения, капает на свитшот Чана. Тот дергается и начинает гладить по голове крепче, — Что я-то сделал? У меня не было шанса с Рюджин, никогда не было, так почему мы не могли просто общаться дальше?       — Ее девушка же твоя хорошая подруга?       — Была. И знаешь, что самое обидное? Рюджин послала меня к ней, когда я попросил объяснений. И вот в школе мы выясняли отношения и, знаешь, что в итоге? Я мудак в итоге, вот что. Во всем виноват я. Все так говорят, все люди уходят, так, наверно, это правда? — Чан тяжело вздыхает, поглаживания становятся неравномерными, дерганными.       — Послушай, Бинни, я все понимаю, но это же не конец света, разве нет? Развод был и у меня в семье, неудачи в любви, в дружбе тоже были, но я же не запирался на полгода дома, так? — Чанбин отрывается от плеча Чана и пораженно смотрит, будто впервые видит, — Вообще, я знаю ситуацию с другой стороны и знаю, что ты сам вел себя не блестяще. Грубил Чонын, срывался на Лукасе, виделся с Рюджин, ничего не говоря ее девушке. Разве это дело, а?       — Серьезно, Чан? — совсем горько и тихо отвечает Чанбин, переводя взгляд на потолок на автомате, чтобы слезы лились обратно.       — Серьезно. Я думаю, тебе надо извиниться перед всеми. И перед Джисоном тоже, — на минуту повисает тишина, полная тошнотворного чувства вины и непонятости, Чанбин закрывает глаза, выдыхает.       — Хорошо, я извинюсь, — Чан улыбается тепло и доброжелательно в ответ.       После его ухода Чанбин сидит совсем потерянный, думает. Смотрит в светящийся экран телефона, как в омут с чертями. Раньше соцсети были его спасением, сейчас же стали его погибелью. Чуть брезжит за окном рассвет, когда Чанбин пишет большие извинения всем, искренние, с чувством. Лежит без сна. Дожидается, пока родители уйдут и под вечер смиряется. Находит плохо лежащие таблетки на микроволновке и выпивает залпом. Двадцать две штуки.       Чанбина рвет. Выжил, к сожалению, лежит без сна, ловит вертолеты, боится закрыть глаза, а то вдруг последнее, что он увидит — размытые горящие окна соседних домов. Думает. Анализирует. Расчленяет себя, свою самую суть, пытается докопаться до истины, подстроить себя под какие-то системы. Чанбин не тупой, Чанбин не суицидник. Просто одна его часть испортилась, засудила его голосом Чана до такой степени, что он пошел на это. Смиренно, свесив голову на грудь, как преступник. Трясущимися руками взялся за таблетки, плача, потому что части его умирать совершенно не хотелось.

«В жизни нет смысла», Я верю в это.

      Чанбин с разворота падает в снег и смотрит на холодное бездонное бесконечно далеко-близкое небо, нависшее глубоким голубым гигантом, будто вот-вот раздавит, как Хенджин в своих костедробительных объятиях. Чанбин дышит. Вдыхает полной грудью холодный чистый воздух, путающийся колючими снежинками-смешинками где-то в глотке, и выдыхает белесый тёплый пар. Пытается выдуть его колечками, как виноградный вейп или кальян, задерживает дыхание, но то ли дыхание у него недостаточно плотное, то ли он просто дурак. Чанбин чувствует, как хлопья снега мокро лижут ресницы, чувствует кусачие поцелуи мороза на щеках, подносит к глазам краснющие пальцы и снова переводит взгляд вверх. Снег валит с темно-синего, полотняного неба, и сердце почему-то пропускает удар, дыхание сбивается, и Чанбин начинает глупо улыбаться. Чувствует запах кофе, слышит бас Феликса, его зовущий, и улыбается потрескавшимися губами ещё ярче, шире, разрезая щеки, разрывая болячки. На губах выступает кровь, трещинка в углу больно жжется. Ввысь летят шары. Белые, синие, красные, нагло дутые и начищенные освещением близлежащего парка аттракционов до блеска. Чанбин слышит скрип чужих сапог о снег, трескучий и проворный, глушащий неприятно звонкую шуршащую тишину. Чанбин думает о чем-то отдаленном, великом и приятном, о чем-то, что случится совсем скоро и больше никогда, о чем-то, отдаленно напоминающем жизнь. Чанбин смотрит, дышит, чувствует, слышит и думает, пока может. Потому что завтра Чанбин собирается умереть.       Они снова ссорятся с Джисоном, потому что тот совсем ничего не понимает. "Ты не знаешь, где купить напульсники, как у Чонгука?" — спрашивает у него в катоке Чанбин. "Но Чонгук ведь резался... подожди..." — и начинается. Что-то о том, что "ты меня не ценишь" и "если ты только подумаешь о суициде, я с тобой общаться больше не буду", а еще "не хочу, чтобы мой друг умирал, так что нам лучше не дружить больше, иначе я этого не выдержу". Чанбину больно, Чанбину смешно, у Чанбина трескаются в нездоровой улыбке губы.       Чанбин приходит домой от врача чуть раньше матери и останавливается у зеркала. Лицо хочется разодрать на клочки, впиться ногтями до кровоточащих рубцов. Чанбин берет канцелярский нож и чуть надрезает кожу на щеке. Руки трясутся, идет кровь, разрез становится больше. Больно, зато заглушает то, что воет где-то внутри.       — Что у тебя со щекой, хен? — спрашивает тихо Чонин, вытягивая рукава толстовки до кончиков пальцев.       — За ветку зацепился, — уверяет Чанбин и протягивает Чонину бутылку лимонного пива. Они сидят на лестничной клетке между четырнадцатым и пятнадцатым этажом и смотрят на ранний февральский закат, потягивая пиво, когда Чонин аккуратно касается пластыря на щеке Чанбина губами.       — Пусть не болит.       Чанбин откровенно не понимает, за что заслужил такого Чонина.

Я размышлял о своей жизни. Будет ли лучше умереть?

      В марте они идут к новому неврологу. Тот говорит, что у Чанбина, вообще-то, боли головные исключительно психосоматические, а поэтому нужно записаться на консилиум в не особо дешевой клинике, благо деньги есть. Мама волнуется, места себе не находит, зато Чанбин абсолютно спокоен. Правда всплыла наружу.       Лучи мартовского солнца прорываются в кабинет, где в присутствии психолога и психиатра Чанбин рассказывает о том, как пытался покончить с собой. "Откуда только ты взял эту депрессию?" — взволнованно спрашивает мама, всплескивая руками. "Что и следовало доказать", — безразлично хмыкает про себя Чанбин и утыкается взглядом в мелькающий Пусан за окном автомобиля.       Во второй раз Чанбин берётся за таблетки после ссоры, как не странно, с сестрой. Совершенно дурацкой, по поводу еды, мол "Мелкий, ты вообще ешь?", но настолько колкой, проезжающей прям по больному, что Чанбин не сдержался ("Ты серьёзно заметила это через год?"). Слово за слово, рассорились в хлам, а Сынхи, несмотря на все, Чанбин очень любит. Поэтому выпивает шесть таблеток сильных обезболивающих и мучается всю ночь в поту, не спит. "От двадцати не помер, так от шести помру?" Дернуло же его посмотреть побочные эффекты, полностью совпадавшие с его состоянием. А в конце внушительного списка значилась "смерть".       Чанбина трясет, в чёрной толстовке безмерно жарко, приходится брызгать на себя приторный спрей из эйч энд эма с ароматом миндального печенья и жаловаться Чонину, так вовремя подвернувшемуся под руку. Чонин слушает внимательно, шокировано распахивает глаза и опускает низко голову, натягивая рукава на пальцы. Чанбин не замечает. Чанбин почти впервые откровенен не с психологом.       Они с Джисоном мирятся в начале мая, когда все цветет и пахнет, и даже на душе внезапно становится очень хорошо, до неприличия просто, как будто влюбился. Чан и Джисон честно извиняются (кто-то проболтался им о том, что Чанбин борется со своим состоянием на антидепрессантах и психологах), обещают понять и стараться не усугублять ситуацию, а Чанбин только этого и ждал. Они втроем долго обнимаются, стоя у порога, и так же долго рассказывают друг другу, что успели за это время. Чанбин успел меньше всех, но почему-то не унывает: "Знаете, этот год был полным пропиздоном, считаю, это заслуживает песни!"       — Зачем мы живем? В чем цель? В цифре сорок два? — читает свой текст Чан, посматривая на Чанбина, — Время утекает словно вода. Моргнул глазом – и вдруг мертв. Я так не хочу, я не хочу умирать с сожалениями, — теперь уже в упор смотрит на Чанбина, вопросительно изогнув бровь, — Как тебе?       — Заебись, особенно про цифру сорок два, мне нравится отсылочка! — тянет счастливо Чанбин, потирая шрам на щеке, и переводит взгляд на Джисона. Тот надувает щеки, благородно кивает, утверждая тем самым текст.       Посреди процесса записи приходит смс от Хенджина. "Чонина забрали в психушку".

Прежде чем я усну навсегда, Я попытаюсь найти чувство внутри небытия.