Лаванда на твоих запястьях

К великому своему счастью, Риду удалось избежать воплей старика, у того была задача поважнее разборок с подростком-бунтарем. Первым делом, Хэнка касалось состояние потерявшего сознание Коннора. Мертвенно бледная кожа и смиренно прикрытые глаза производили впечатление смертельно больного, гибель которого витала где-то в облаках, напрочь забыв о своей работе. Бледно-розовые губы блестели в слабом свете солнца, пышные ресницы прикрывали ореховые глаза, взгляд которых всегда искал или подвох или луч солнца. Прилипшие в холодном поту пряди волос на высоком лбу добавляли его виду некий шарм. Но окончательно уйти от кары свыше Гэвину не удалось. Ночь выдалась безумно беспокойной. Простынь промокла под ворочавшимся и извивавшимся во время сна брюнетом. Кошмары мучали парня, не давая спокойно спать и отдыхать. Темные пучины сознания утаскивали Рида на дно, невыносимый жар сменялся холодной дрожью, рука ныла, наверное кровоточа, а легкие рвались от нехватки кислорода, которого в комнате с распахнутым окном было больше, чем достаточно. Буйства ночи завершились под утро, вместе с первыми лучами солнца и кровью из носа. Рубиновые струи изгибались по носогубному треугольнику, огибая островки недельной щетины и пачкая подушку. Именно это и вырвало из сна Гэва. Розовые лучи рассвета танцевали в рубиновых каплях на подбородке заспанного и усталого подростка-бунтаря. Голова раскалывалась и, подойдя к окну на слабых, будто ватных ногах, Рид вытащил морду наружу, ловя ртом воздух. Небо разрезали крылья ранних птиц, в руках брюнета, меж подрагивающих пальцев в пластырях и шрамах, замерла слабо дымившиеся сигарета. Тонкая струйка дыма растворялась в кристальной тишине. Кажется, Рид не собирался ничего делать с капающей вниз кровью, лишняя затяжка сигареты, терзающей легкие, оказалась важнее. — Гэвин? Все хорошо, Гэвин? — тихо, боясь кого-нибудь разбудить, прошептал Коннор, отражаясь в стекле и пряча взгляд. В руках, скрещенных на груди, темнела пара тетрадей. — А ты как думаешь, Коннор? — подрагивая голосом и плечам, прошипел брюнет. Что ж, темноволосый не мог отказаться от того, что взгляд из-под нахмуренных бровей и кровь на лице придавали некую тонкость образу Гэвина, особенно в лучах солнца. Букет, предположительно, лаванды пришлось в сотый раз перематывать бинтом, благо Рид был в этом профи. С ранних лет он участвовал в любой драке, что попадалась ему на глаза. Задачей была не победа, задачей был ход битвы. Из-за этих битв тело парня было покрыто шрамами, но на горьком опыте, Гэвин учил новые удары. Нечто подобное испытывал и Коннор. Парнем одолевал интерес к соулмейтам, беря вверх над здравым смыслом и страхом Гэвина. Для темноволосого это все было одним большим экспериментом, он запоминал каждую деталь цикла, читал книги десятками, не спал по ночам, расписывая тетради. Рид всего лишь несчастный парень, которому выпала нелегкая доля и Коннор желал проследить каждую деталь этого развития, плевать какой будет конец. Ведь где-то глубоко в душе брюнета, в паутине одиночества и тоски, между клубами сигаретного дыма прячется хрупкая и ранимая душа, требующая ласки и заботы. — Насколько я помню, это вторая стадия. Твоя метка отчетлива, теперь настало время мучений. Действуй быстрее Рид, пока не начался кашель, тебе не нужна эрозия в легких — подходя ближе и показывая что-то в книге, испещренной заметками и рисунками, произнес Коннор. Кажется, оба прекрасно понимали, что дело плохо и нужно что-то предпринять. Стрелки часов перевалили за семь, когда остальные сонные жители комнаты пооткрывали глазки и увидели дорожку из кровавых капель на досчатом, пыльном полу.