Инквизитор и ведьма

      Тусклый лунный свет проникал сквозь высокое, узкое окно в келью, добавляя к неестественному пламени стоявших на столе свечей что-то мистическое, первозданное и неуловимо грустное.       Склонившись над Святым писанием, молодой инквизитор не заметил, как дверь тихонько приоткрылась. — Простите, отче... — в комнату просунулась растерянная физиономия брата Бертрана. — К вам привели девушку, — нерешительно замявшись на пороге продолжал юноша. — Кажется, я просил не беспокоить меня. — Инквизитор нехотя оторвался от книги, смерив вошедшего холодным, колючим, словно иголки, взглядом. Голос его был спокоен, но во всем его внешнем облике ощущалась затаенная угроза. За его правильными, точеными чертами лица и аристократичной сдержанностью можно было разглядеть жестокость и неумолимость. Его называли "карающей десницей Господа" и "мечом Господним", но брат Бертран слышал, как епископ как-то раз сказал, что если уж отец Мартин и является чьим-то мечом, то уж точно не Господа, Господь вряд ли хоть иногда заглядывает в его холодное и безжалостное сердце, скорее уж этот меч принадлежит Его святейшеству Папе. — Да, еще раз простите, отче. — склонив голову пролепетал он, желая побыстрее скрыться от этого пронизывающего взгляда. — Но там, кажется, ведьму привели. Какую-то язычницу. Ее в лесу поймали. Крестьяне говорят, будто она наводила порчу в деревнях... Отец Мартин, тяжело вздохнув, захлопнул книгу. Он не любил, когда нарушали его уединение, отвлекали его от молитв и неустанного поиска истины... — Введите! — махнув рукой произнес он, не скрывая усталости и безразличия ко всему, которые в последнее время охватывали его все чаще, являясь результатом долгих, бессонных ночей, когда сомнения прокрадывались в его душу и он не мог найти успокоения даже в Святом писании и молитвах. Казалось, что все его вопросы останутся без ответов, а истина ускользает, словно песок, что медленно сыплется меж пальцев...       В дверях показались двое крепко сбитых стражников. Бертран пропустил их вперед, покорно отступая к стене.       В комнату втащили невысокую, хрупкую девушку в простом, сером платье. Ее длинные и спутанные, темные волосы свободно струились по плечам, а глаза гордо блеснули на него уязвленным высокомерием. Едва взглянув на нее Мартин ощутил смутное беспокойство, его сердце, что всегда билось ровно, ускорило ритм. — Ваша милость, эта чертовка была поймана возле леса. — с горячностью выпалил один из стражников, крепко сжимая предплечье девушки. — Это та самая! Мы ее давно искали! Народ в деревнях жаловался. Говорят, что она порчу наводила, колдовала, призывала нечистого, готовила свои дьявольские зелья. При упоминании о последнем, второй мужчина протянул руку, в которой сжимал пучок засушенных трав. — Вот! Это было при ней. Она жгла костры в лесной чаще, шептала там что-то... в общем, творила свое злое чародейство, ведьма проклятая! Мартин осторожно взял протянутый ему пучок трав, пристально осмотрел его и поднеся к носу, недовольно поморщился. Затем снова взглянул на девушку. К его удивлению, она не выглядела напуганной, напротив, как ему показалось, глаза ее искрились нескрываемой насмешкой. Не сопротивлялась, не оправдывалась, но в самой ее гордой осанке, в этом наигранном спокойствии уже было что-то надменное, высокомерное. Он заметил, что девица стоит босая, а подол ее платья едва прикрывает лодыжки. Было в ней нечто особенное, отличавшее ее от тех, остальных, что рыдали, падая перед ним на колени и клялись в своей невиновности. Эта не станет молить о пощаде? — Вы только взгляните на нее! Ведьма! Настоящая дьяволица. — прервал его размышления один из стражников и вытолкнул девушку вперед. Она лишь горделиво вскинула подбородок и тряхнула копной непослушных, темных волос. В самом этом жесте было столько непокорности, что Мартин удивился и даже восхитился глупой отвагой этой девицы. Уж лучше бы она оправдывалась. Ее бесстыдные, дерзкие глаза взглянули ему прямо в душу, пробивая неприступный лед, что он хранил в своем сердце годами. И Мартин заметил, что эти глаза зеленого, как изумруды, ведьмовского цвета. В этом ее взгляде читался неприкрытый вызов, который она бросала ему, как непослушный ребенок бросает протянутую ему игрушку. Она была совсем юной. Возможно, лет шестнадцать, семнадцать от силы. И что-то смутно знакомое было в ее прекрасных чертах... Прекрасных... И когда он успел заметить, что она прекрасна? Помилуй, Боже! Порочная до основания, продавшая душу сатане, разве может она казаться ему прекрасной?! Но не этот ли красивый, благородный лик он видел на иконах и фресках храмов в часы богослужений? Тонкие черты, грация, фарфоровая кожа. На миг ему даже показалось, что в ней есть та же кротость, смирение и святость. Да, пожалуй было в ее нежных и мягких чертах что-то дивно ангельское, поразительно чистое и невинное. Как будто сама Дева Мария предстала перед ним.       Мартин ужаснулся столь богохульной мысли, посетившей его сознание, но в то же время ощутил какую-то слабую, неясную перемену внутри себя, как будто ничто уже не станет прежним. Эта странная девица заставила его холодное, окаменевшее сердце трепетать от чего-то неизведанного, пугающего. Он весь застыл на пороге чего-то нового и опасного.       Мысленно призывая Господа на помощь он силился прогнать охватившее его наваждение. Он никогда не испытывал ничего подобного. Как, должно быть, сильна власть чародейства этой стервятницы! "Дай сил, Господь, мне духом не упасть!" — мысленно взмолился он и снова взглянув в зеленые глаза ведьмы, осознал, сколь тяжкое испытание посылает ему Всевышний. Нет, эта колдунья не обманет его своим невинным, чистым взглядом, своей красотой и юностью! Ее ждет костер, как и всех еретиков, примкнувших к дьяволу. Отчего же так больно, так тоскливо? Что она делает с ним? Одним своим взглядом, взмахом ресниц, околдовала... хочет сбить с пути, хочет выскользнуть из рук божественного правосудия, но ей это не удастся, как не удалось никому из тех, что были прежде. Лишь огонь, безжалостный и священный, очищает подобные души. — Идите! — скомандовал он тем, что все еще стояли позади, у порога, он уж почти позабыл о них. — Я сам допрошу ее. Испуганные стражники и монах поспешно удалились, закрыв за собой дверь. Боятся ее. А он бояться не станет. Господь не даст ему оступиться, защитит от злых чар этой колдуньи, какой бы сильной она ни была. — Ты обвиняешься в отступничестве, черном колдовстве и наведении порчи в деревнях! — его голос звучал гулко, словно эхо в темном коридоре и жестко, как приговор, что не подлежит милосердию и помилованию. Едва оставшись с ней наедине, пытаясь заполнить словами ту гнетущую тишину, что образовалась между ними и желая поскорее покончить со всем этим, Мартин прохаживался по комнате, сцепив руки за спиной, не глядя на нее. — Что скажешь в свое оправдание? Но девушка только рассмеялась в ответ, вызывая в его душе необъяснимую ярость. Он с презрением взглянул на это смеющееся исчадие ада. Теперь уж он видел ее истинную суть, мерзкую и гнилую. Видел и не испытывал к ней жалости. Разве эта тварь достойна его сострадания? Как смеет она? Смеется ему в лицо, насмехается над всем миром, над Господом и святой Его обителью! Ему захотелось ударить ее, но он сдержался, пронизывая ее насквозь своим жестким и холодным взглядом. — Осознаешь ли ты, что тебя ожидает? — сухо процедил он сквозь зубы. — Костер и вечное адское пламя. — Я знаю. — ее лицо в миг стало серьезным, а в глазах затаилось безграничное отчаянье. — Скажи, а ты знаешь, что ожидает тебя? Они молча смотрели друг на друга и в этой звенящей тишине, что образовалась между ними, витало какое-то пугающее напряжение. Тупик из которого нет выхода. Столкновение двух противоборствующих стихий. Обреченность.       Девушка горько усмехнулась и покорно опустила глаза. От судьбы не уйти, она знала. Но почему же Боги так жестоки к ней? Почему из тысяч других женщин они избрали ее? Почему из тысяч других мужчин именно он?       Нет, никогда еще она не встречала такого совершенства линий, никогда не видела таких бездонных и небесно-голубых глаз, в них кроется такая глубина! Какой странный и доселе неведомый трепет охватил ее бедное сердце. Нет, не страх виной тому, что оно бьется так гулко, так неистово. Не от ужаса перед ним у нее перехватывает дыхание. Сама судьба, в обличье этого прекрасного, неумолимого воина, стоит перед ней! Ну разве может быть он жестоким? Разве может причинить ей боль? И что такое обещанный им костер в сравнении с тем огнем, что уже охватил ее сердце, душу, все ее существо?! Она бы предпочла сгореть в том бешеном огне, что он ей уготовил, лишь бы не чувствовать этой преступной страсти!       Как только она вошла в эту дверь, как только увидела его, тот мир, что остался позади... он перестал существовать. Это чувство, это странное, болезненное чувство, что возводит людей на вершины и низвергает их в пропасть, теперь оно коснулось и ее непокорного, вольного сердца. И это сердце забилось в испуге, как птичка, пойманная и запертая в клетку. Как много она знала и слышала, как прежде воспевала любовь, ее красоту и величие, ее неограниченную власть. Сама природа шептала голосами предков, передавая ей свою вековую мудрость, но теперь все голоса молчали. Молчала луна, тоскливо заглядывая в окно. Молчали звезды и лес, бросив, оставив ее одну. На растерзание этому волку, принявшему облик святого. Кто скажет ей теперь, как быть? Кто научит? Кто поможет, когда он смотрит на нее своими прекрасными, но такими безжалостно холодными глазами так презрительно, с такой ненавистью? Только смех, дерзкий и неукротимый, остался ее защитой.       Кинуться бы прочь отсюда! Выпорхнуть птицей в окно, на волю! Бежать, лететь, не оглядываться! Да разве от себя убежишь? Оковы сердца крепче камня стен! Разве есть на свете место, где возможно скрыться от собственной души, от того, что так гложет ее и терзает, от этой слепой и жестокой любви, любви к врагу, к мучителю?       Ну почему он так красив?! И так холоден... Почему, не зная ее, он уже ненавидит? Никогда, никому не покорялась, а ему покорится. Только бы не смотрел на нее так... За что? Под сталью его взгляда девушка поежилась, словно от холода. И чувствовала, ведала наперед, что пропала, погибла, но ничего не могла поделать. Даже самые сильные чары бессильны против любви, что вспыхнула в сердце огнем.       Не его ли ждала она всю свою жизнь? Не его ли искала и теряла в своих предыдущих воплощениях? Ах, судьба, ну почему ты так жестока?! «О, Боги, смилуйтесь, молю!»       Он ходит вокруг нее, как хищный зверь вокруг своей жертвы. Сжимает в руках эту книжицу. На его груди распятие. Чтобы защититься от ее чар? Какая нелепость. Ну что ж, пускай осудит ее, если от этого ему станет легче. Разве страшна теперь смерть, когда в душе живет нечто бессмертное, вечное? — Как твое имя? — спросил он, окинув ее все таким же суровым взглядом. Смотрит на нее, и будто время замедляет свой неумолимый бег... — Вива. — ответила девушка. "Жизнь." — отметил он про себя. Это имя соответствовало ей, как нельзя больше. Худенькая, как тростинка и гибкая, словно ива. Женственная и нежная, с движениями плавными, как волны... завораживала, пленила своими омутами зеленых глаз. Живая, настоящая, естественная. Будто бы пришла к нему из глубин веков, со своей дикой правдою, со своей, утерянной для всех мудростью. Ну разве может быть столь прекрасное, чистое создание творением дьявола? Разве нечистый способен сотворить нечто подобное? Мартину казалось, что он не прав, что все они не правы, обвиняя ее. Должно быть, это какая-то ошибка, вероятно, она невиновна. Он готов был дать ей шанс. Впервые желал всем сердцем не осудить, а оправдать, помиловать, отпустить... Ей стоит лишь сказать, лишь опровергнуть обвинения, поклясться на распятии, что невинна. Его сердце готово было смягчиться, простить, сохранить ей жизнь... Но девушка упрямо молчала, глядя на него исподлобья, напряженно и выжидающе. Чего она от него ждет? Угроз? Пыток? Мартин тяжело вздохнул, вглядываясь в эти прекрасные глаза, полные жизни, искрящиеся светом. Не могли же эти глаза и в самом деле принадлежать ведьме!