И в конце я стану тобой

Подмосковная квартира Союза — самое далёкое от солнца место, вроде квадрата двух комнат на стыке Вселенной, где никто и никогда не подумает искать тебя. Рейх всегда одинаково возвращается в это место; точно шёл мимо. Ему никогда не нужно выжимать кнопку звонка до упора — он открывает двойные двери дубликатом ключей, и Союз продолжает разочарованно вздыхать каждый раз. Эта квартира — отражение его мрачной души, в которую Дитрих врывается с завидным постоянством. Сегодня Александр переписывает потрёпанный сборник Ницше за кухонным столом: «Я в многих людях знаю толк, И лишь себя узнать не смог! К глазам своим стою впритык, Не отдаляясь ни на миг, Коль не хочу с собой разлада, Мне от себя подальше надо <…>» — и это вполне в его духе. Рейх садится на табурет и достаёт портсигар из нагрудного кармана, по привычке оглаживая острые грани пришитого к нему железного креста. Союз бросает короткий нечитаемый взгляд в сторону незваного гостя, но ничего не говорит, лишь небрежно запускает пятерню в растрёпанные волосы, раздражённо прикусывая уголок нижней губы. Дитрих достаточно изучил его, чтобы по этим мелочам определить: Александр не рад ему — впрочем, как и всегда, — а он, признаться, ничего не может поделать с собой и возвращается из раза в раз просто потому, что не привык бежать от самого себя. Союз нравится ему: суровый и притягательный, с этим своим тяжёлым характером и, казалось бы, полнейшим отсутствием интереса к самому Дитриху. Он — его любовь и порок, непримиримое противоборство света и тьмы, балансирование на краю пропасти. «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя» — Рейху нравится проводить параллели между философией Ницше и их отношениями, потому что он уверен — они и впрямь полны друг друга. Он чувствует, и это давит на грудину, с каждым разом углубляется, прорывая ходы меж его рёбер. Дитрих зависим, безнадёжно болен. Он влюблён в солнце, он — Икар с крыльями, склеенными воском, и это — окончательный расчёт: солнце опалит его. — Я останусь на ночь. — И будешь спать на полу, — Александр намеренно не смотрит в его сторону, подчёркивая этим своё недовольство. Сердце Дитриха делает опасный кульбит. Союз впервые не прогнал его, впервые… Уголки его губ медленно приподнимаются вверх. — У тебя лицо страшное, — в чужом голосе — неприкрытое пренебрежение, холодное и подавляющее. Из мебели в квартире Александра лишь обеденный стол, скрипучая кровать, два расшатанных табурета и кресло с неприлично огромными проплешинами на бархатной обивке. Ему и впрямь придётся спать на полу...