И в конце я стану тобой

Раз-два, раз-два, — ритмичные удары маятника рассекают тишину, не позволяя Рейху быть подавленным — раздавленным — ей, не давая с головой погрязнуть в роящейся неразберихе мыслей. Он лежит на кушетке в своём кабинете около половины дня, и времени по-прежнему недостаточно, время по-прежнему бежит от него под неторопливый счёт маятника: раз-два, раз-два. Сойти бы с ума, да слишком просто. В конце концов, дважды сумасшедших не бывает — это как игра в русскую рулетку. И всё же, как он мог позволить тем неосторожным словам сорваться со своего языка? Любовь… Знал ли он, что такое любовь? Смел ли выдавать свой порыв за то, что называют любовью? Ведь никогда прежде Дитрих не был так увлечён, как сейчас. Советский Союз — это злое, насмешливое существо, старательно игнорирующее его, — почему именно он привлёк его внимание? Его холодность, отрешённость и необщительность разыграли с Рейхом по-настоящему злую шутку, ведь он полюбил Александра именно за это — за его характер и поведение, за всю его нарочитую грубость и пренебрежение — даже забавно. Теперь, вычленяя причину, истоки всего следовало искать в их самой первой встрече, которую Дитрих помнил, как сейчас, во всех её мелочах и незначительных деталях, вроде вопросительного изгиба правой брови Союза и иронично вздёрнутого вверх уголка его губ. Он весь сквозил этим, и Рейх не выдержал: — «Привычка к иронии, как и к сарказму, портит характер, она придаёт ему постепенно черту злорадного превосходства: под конец начинаешь походить на злую собаку, которая, кусаясь, к тому же научилась и смеяться». Этот комментарий удивил Александра, и выражение его лица стремительно сменилось на более располагающее, но по-прежнему едкое, едва ли не равнодушное. — Вы тоже читаете Ницше, — сказал он, легко склоняя голову на бок. — Я удивлён больше вашего, — в тон ему отозвался Дитрих. — Никогда бы не подумал, что русские… Должно быть, в этом и заключалась его ошибка — теперь Рейх отчётливо сознаёт, что эти его слова, скорее всего, задели Александра, положив напряжённое начало их взаимоотношениям. В любом случае, это началось тогда, и, стоило лишь Дитриху попасть в орбиту Союза, как обратный отсчёт самопроизвольно запустился, и его эмоциональная привязка стала простым вопросом времени. Он не мог не заинтересоваться Александром; не когда тот открыто противопоставил себя при знакомстве, пусть и вынужденном. По всему выходит, что Рейх изначально был обречён упасть если не в любовь, то в ненависть, хотя, в его случае, предпочтительнее было бы второе. Дитрих поднимается и садится на кушетке, протягивая руку к небрежно брошенному на пол кителю — совсем не его стиль, — и вытаскивает из кармана портсигар. Если бы сигареты успокаивали его, он бы курил до обморока, правда. Рейх делает первую долгую затяжку и выдыхает через нос, коротко закашлявшись. Ему не до красоты действа — это пусто и бесполезно, если не приносит видимого результата, — потому Дитрих курит, как придётся, без заморочек, и вновь возвращается мыслями к Союзу, воспроизводит в голове, как красиво тот однажды курил перед ним, один единственный раз. Пронзительная трель дверного звонка лишает Рейх средоточия на мыслях об Александре, и он нехотя поднимается на ноги, направляясь ко входной двери. Щелчок. Перед ним — Советский Союз, без улыбок и объятий с порога; такой, как всегда. Сигарета едва не выпадает из подрагивающих пальцев Дитриха, когда он цепляется за дверной косяк, с трудом выдыхая. — Здравствуй, — Александр пристально смотрит на него, но иначе, и Рейх понимает, — он всё ещё готов умереть за это.