Цветы для Паркинсон

      Комнату наполнял только тускловатый свет нескольких свечей, расставленных заботливой мадам Помфри. Сама она ушла в прилегающую к лазарету комнату, и, судя по всему, что-то искала.       На близлежащих кроватях, свесив ноги на пол, сидели две девушки. Несмотря на плохое освещение, было видно, что они разительно отличаются друг от друга: у одной были длинные вьющиеся волосы, а другая носила короткую стрижку с совершенно прямыми чёрными волосами. Однако, была у них одна общая черта в этот момент. Обе были бледны и бросали друг на друга злые взгляды.       Помфри вернулась с небольшой знакомой девушкам коробочкой, в которой лежала мазь, и ножницами. Она изо всех сил пыталась выглядеть сурово, но жалость к шестикурсницам была настолько сильной, что им казалось, будто бы в глазах ведьмы стояли слезы.       — Мисс Грейнджер, вытяните вперёд руки, — в полголоса сказала она. Первая девушка послушно протянула ей левую руку, повернув ее запястьем вверх. Она скорчила недовольную рожицу, когда женщина начала втирать мазь в её новые ранки. Руки неприятно жгло. А вот вторая девушка, Пэнси Паркинсон, ехидно осклабилась, стараясь мимикой показать, насколько рада чужим мучениям. Она сама подняла свою левую руку, показывая жёлтые, неизвестные ей цветы.       — Я буду вынуждена сообщить об этом профессору Дамблдору, — Грозно сказала Помфри, аккуратно орудуя ножницами. Она слишком часто видела их у себя с одной и той же проблемой, наивно надеясь, что девушки образумятся. Да, она считала, что люди одного пола не должны быть в близких отношениях, но никого не обвиняла. Она была мудрой женщиной и понимала, что ни один человек не выбирает своего соулмейта.       — Гермиона, ты же понимаешь, что каждый твой порез приносит боль Пэнси. Вы обе должны повзрослеть и принять себя!       — Я её ненавижу! — орала в лицо директору Паркинсон, рыдая от отчаяния. Эта глупая Грейнджер даже не догадывалась, что дело не только в цветах, прорастающих из кожи.       Гермиона молчала, сдерживая слёзы. Она знала, что если один из соулмейтов будет резать своё тело, то на этих же участках кожи у второго распустятся цветы. Когда она училась на первом курсе, она считала, что это довольно интересно. Боль одного дарит нечто прекрасное другому, но, повзрослев, узнала, насколько это болезненно. Нет, не на собственном опыте. Она слышала, как Лаванда (её соседка по комнате) воет в подушку после каждого полнолуния, а на следующее утро с заплаканным лицом и красными розами на запястьях исчезает в больничном крыле.       Гермиона боялась такой участи и хотела оградить от этого и себя и свою пару, но была слишком умной для своего возраста, и уже к четырнадцати годам убедилась, что её соулмейт — девушка. С тех пор Слизерин стал для неё кошмаром, а Паркинсон — неизлечимой болезнью… и она сломалась под теми проблемами, которые возложила на неё судьба. Грейнджер резала свои руки, дожидаясь, пока Паркинсон найдёт её и потащит в больничное крыло. Та приходила в течении четверти часа, прикусив губу, с мокрыми от слез глазами, но терпела свою боль. Гермиона даже пару раз была вынуждена закрывать тело, чтобы спрятать синяки, полученные, когда Пэнси было слишком плохо из-за неё.       Гермиона не хотела всего этого (возможно), но Пэнси только так её замечала. Дамблдор считал, что они однажды будут счастливы, потому что Паркинсон все так же упрямо искала гриффиндорку, чтобы не дать ей умереть от потери крови, а уже потом тащилась за обезболивающим, никак не комментируя своё поведение.       — Вам надо поговорить обо всем этом, девочки, — говорил Дамблдор, но они никогда не слушались, повторяя все сначала.       — Прекрати это все, если хочешь жить, — хватая сокурсницу за волосы, шипела Пэнси, — Я ненавижу все это, тупая ты сука. Ты меня совершенно не привлекаешь, ты мне омерзительна!       Она ушла, а раны в сердце у Гермионы остались открыты. Она знала, что это уже не лечится, поэтому заменяла физической болью, надеясь, что в сердце у Пэнси распустятся шипастые розы.