Follow the fallen leaves

Ты всегда говорил, что больше любишь кошек, чем собак. «Псы закона», «легавые». Тебе ещё в академии всё это приелось, я верно помню? А коты, они ведь такие самодостаточные, им не нужна ласка, не нужно внимание, они ходят, куда хотят, никто — ни хозяин, ни господь бог — им не указ, так ты говорил? Кажется, так. Ты ведь такой же. Делаешь, что хочешь, плюешь на запреты, огрызаешься — чуть что не так, самодостаточный и независимый. Или хотел таким быть, казаться. Но ты не смог устоять. Помнишь, как после очередного ночного дежурства мы возвращались домой, и неподалёку ты услышал какое-то копошение в темноте подворотни, решил проверить. Помню, как отговаривал, но тебе ведь плевать на то, что тебе говорят? О, да, ты сделаешь назло хотя бы для того, чтобы доказать это. Он был совсем крохотный, месяц — не больше. Его подрали матёрые уличные коты, он жалобно скулил и пытался подняться на травмированные лапы. Ты никогда особо не жаловал собак, но против него не устоял. Свалявшаяся шерсть, вся в грязи и запекшейся крови, он больше походил на… как ты тогда сказал? Комочек мусора, чем на живую скотину? Как грубо, Гэвин, как грубо. Ты бы мог оставить его там, добить из милосердия, всё равно ведь было видно — не жилец. Я помню, как в нерешительности ты держал его на руках — в двух ладонях с лихвой помещался — и думал, что делать. А потом он, забитый, почти погубленный этим миром, лизнул тебе руку. «Вот тупое животное, — с нервным смешком сказал ты. — Вот-вот сдохнет, ему бы ненавидеть всех, а он все равно к человеку тянется. Пиздец». Но несмотря ни на что, я видел, каким теплом светились твои глаза, когда ты смотрел на него. Мне подумалось тогда, что ты увидел в нем что-то от себя. Потрёпанный жизнью, забитый окружающими, но держится, назло всем держится. В тот момент я понял, что ты его там не оставишь. «Помою, вылечу и в приют отдам. Ещё у меня собаки дома не водилось», — пренебрежительно бросил ты, чтобы я вдруг не подумал, будто ты пожалел щенка. Вот только… хах, все получилось немного иначе. Забыв о сне и усталости, ты повёз его к ветеринару. Его там вымыли, перебинтовали всего — одна сплошная рана был. Прописали лекарства, вот только врач качал головой, мол, зря стараетесь, не выкарабкается. Но ведь ты никогда не слушаешь, что тебе говорят? Кажется, вы с щенком решили, что он выживет. Хотя бы назло этому ветеринару. Ты тогда ночами не спал — выхаживал его, как мог, кормил из пипетки, возился вокруг его подстилки каждую свободную минуту. Помню, как иногда замирал, прислушиваясь, раздаётся ли в тишине тихое, хриплое дыхание. Ты успокаивался, лишь когда слышал его, еле различимое, доносящиеся из другой комнаты. Я тогда очень беспокоился за тебя. Нет, не потому что ты не спишь — с этим я ничего поделать не мог. Признаюсь, малодушно боялся представить, что с тобой будет, если он все-таки не выкарабкается. Ты даже имя ему не давал. Звал «найденышем», «мелким», «помойным щенком» и ещё как-то, твоей фантазии предела не было. Вот только все твои старания результата не принесли — ты к нему все же привязался, потому что не мог иначе. Каким бы жестоким ублюдком ты ни пытался казаться, я всегда знал, какой ты на самом деле, Гэвин. Помнишь то раннее утро? Ты уснул прямо на диване, рядом с его подстилкой, а проснулся от того, что щенок, с трудом, немного покачиваясь, подошёл к твоему лицу и, обнюхав, лизнул? Я не могу описать всей твоей радости в тот момент, ведь до того утра он даже подняться не мог, а тут… И тогда стало ясно — выкарабкался, назло всем и каждому. С того самого дня щенок уверенно пошёл на поправку, но ты все равно не отходил от него ни на шаг. Даже, помню, пару отгулов за свой счёт взял, лишь бы возиться с ним. А он в ответ полюбил тебя именно так, как могут любить только собаки — верно, преданно, беззаветно. Кошкам, уж прости, Гэвин, такое и не снилось. Он всегда был рядом, куда бы ты ни пошёл, падал с невысокого дивана, лишь бы догнать тебя даже тогда, когда ты отлучался всего на пару минут. Ты притворно ругался на него, возмущался, говорил, что он просто «тупое животное», а он смотрел на тебя во все глаза и дружелюбно вилял своим сломанным хвостиком. И ты вновь не мог устоять. Брал на руки и шёл, куда собирался, но уже вместе с ним. Ты и представить себе не можешь, каким счастливым ты выглядел тогда, и каким удовольствием было для меня видеть тебя таким. Кажется, в то время мы напоминали — ох, ты не простишь мне этих слов — настоящую семью. Когда щенок выздоровел окончательно, и зашла речь о том, чтобы отдавать его в приют, ты наотрез отказался. Ничего удивительного. Ведь ты так привязался к нему, а он — к тебе. Вы были похожи: оба себе на уме, оба непослушные, активные, импульсивные и оба на самом деле хотели заботы и внимания. А ещё, ты, я уверен, помнишь, когда у него зажили все раны, мы заметили, что после того неравного боя с котами у него остался маленький косой шрам. На переносице. В точности, как у тебя. И если ты и до этого уже не хотел его отдавать, то в тот момент по твоему лицу было понятно, что никуда ни он от тебя, ни ты от него не денешься. Он ведь всего лишь дворняжка, но команды знает получше настоящих породистых псов. Он умный и сообразительный, но порой, как и ты, делает все назло. Просто, чтобы показать — никто ему не указ, ни хозяин, ни господь бог. Ему пошёл уже второй год, а ты продолжал звать его просто «щенок» или «найдёныш». Но знаешь, я видел, что он реагировал на твой голос — ему даже кличка была не нужна. Он всегда идеально чувствовал, когда ты зовёшь именно его. Такое ощущение, что ты вырастил копию себя, Гэвин, и если говорят, что собака похожа на хозяина, то в вашем случае это была чистая правда. Он любит тебя, до сих пор любит, как, вероятно, даже я не смогу любить, хотя, поверь, я очень стараюсь. В конце концов, я машина, не предназначенная для этого, в отличие от него. Мне ведь можно дать поблажку, как думаешь? Он никогда от тебя не отходил, даже в больницу со мной тогда поехал. Не знаю как, возможно, помог капитан, но нас с ним даже пустили в палату. Ты помнишь? Или уже нет? Помнишь, как он тыкался влажным носом тебе в руку? Как лизал бледные пальцы, как скулил, как звал тебя… ты помнишь, Гэвин? Я помню. У меня идеальная память. Я не могу забыть, даже если бы и хотел. В ту ночь, кажется, его вой слышала вся больница… А, впрочем, зачем об этом в сотый раз, да? Он не откликается на мой голос, поэтому я долго думал, что же делать. Как его звать? И, возможно тебе бы это не понравилось, но я назвал его Гэвином. Это единственное имя, на которое он откликается. Сразу подскакивает и бежит искать того, кто его произнёс. А ещё мне так легче. Я ведь стал живым для Гэвина. И ради Гэвина живым остаюсь. Ты прости, пожалуйста, что я сейчас не с тобой. Хотя, ты бы и сам хотел, чтобы я остался здесь и позаботился о нем, я уверен. Но не волнуйся. Мы придём к тебе. Оба. Рано или поздно. Ведь все псы попадают в рай. А я… Надеюсь, мне тоже там местечко найдётся. Как думаешь? *** Тёплый ветер нежно шелестит пожелтевшей опавшей листвой, треплет темные локоны сидящего на коленях Ричарда. На лице андроида печальная улыбка, он задумчиво гладит лежащую на мягкой земле собаку по прорезанному шрамом носу. Вокруг никого. В это время здесь почти всегда никого нет. Всегда спокойно и мирно. Ричард аккуратно поднимается на ноги, смахивая пыль с брюк и беглую слезу со щеки и пытается улыбнуться вновь. — Пойдём, Гэвин, нам пора. Пес поднимает голову, слыша знакомое имя и тихо, так больно и жалостливо поскуливая. — Знаю, я тоже не хочу уходить, — объясняет Ричард. Он раньше и предположить не мог, что с собаками можно разговаривать. С собаками и с могильными камнями. — Мы придём завтра, я обещаю. Тяжелый вздох, такой человеческий, вырывается из груди собаки перед тем, как она поднимается и, лизнув словно на прощание гранит, подходит к Ричарду, чтобы уткнуться носом в протянутую ладонь. Они сейчас понимают друг друга так, как никто бы не смог. У них сейчас и навсегда одна боль на двоих. Андроид не цепляет на ошейник поводка — знает, что Гэвин никуда не отойдёт от него, и они медленно уходят, проходя мимо других редких скорбящих, оставляя позади могильный камень с короткой надписью, в которой скрыто слишком много. Лейтенант Гэвин Рид 10/07/2002 — 10/25/2049