Подсолнухи растут даже на Луне

Поднимите голову вверх. Ночью. Что вы видите? Может быть, огромный мегаполис? Яркие, флуоресцентные вывески, что затмевают свет луны, и горящие окна небоскрёбов, что горят, словно звёзды. Как часто вы задумывались над тем, что вас окружает? Как часто останавливаетесь, идя по своим делам, чтобы полюбоваться ночным небом? Недовольно ворчащая толпа людей, когда приходится обходить вас, ставшего посреди пешеходного перехода, — барана такого, бросает в вашу сторону сердитые взгляды. А вы задрали голову и смотрите далеко-далеко вперёд, ничего не слыша, ничего не чувствуя, а лишь видя тёмную бездну перед глазами. Уже горит красный цвет, а машины сигналят, требуя уйти с дороги и не устраивать ДТП. А вам хоть бы что. Вы бы здесь, наверное, и простояли всю ночь напролёт, дожидаясь рассвета, если бы не прохожий, что вывел из транса, вытолкав на тротуар.

Или небольшая, богом забытая деревня? Вы лежите на огромном поле, на помятых, душистых травах, и слушаете тишину. Птицы уже в такое время молчат, а на собачий вой вдали, в ближайших домах, не обращаете внимания. Кажется, что вы видите сейчас перед собой весь мир. И чтобы к нему прикоснуться — достаточно лишь протянуть руку. И вы тянетесь вверх, к блестящей между звёздами Луне, которые кажутся невообразимо близкими. Сегодня безоблачно. Ветер тихо насвистывает мелодию, колыхая травы и деревья, что растут вокруг поля, — а за ними дремучий лес. И где-то вдали, там, в глубине, между деревьев, слышится вой голодающего волка. Полнолуние. Пора бежать домой.

Рассвет увидеть не суждено.

Зазвенел будильник. Учиха недовольно потянулся и перевернулся на другой бок. Можно поспать ещё лишних полчаса — спешить некуда. Парень смял одеяло между ног и нахмурился, когда нащупал сначала какую-то тетрадь, затем, проведя рукой дальше по широкой кровати, — носок, а лишь когда пришлось открыть глаза — телефон. Зачем каждый раз убирать у себя в комнате, если можно просто сбросить все вещи себе на койку? «Творческий беспорядок», — отмахивался Саске, когда мать приказывала прибраться. Конечно, нельзя было сказать, что в комнате парня царил сущий хаос, но книги и карты ночного неба никогда не лежали на своих местах. Ещё с детства Саске испытывал особое влечение (его старший брат сказал бы даже нездоровое) к астрономии и точным наукам в целом. Брюнет питал надежды стать великим учёным, открывателем новых звёзд и планет или даже вселенных, впоследствии названных в его честь. Мечтать не вредно, однако никто не говорил, что мечты неосуществимы. Конечно, Саске понимал, что мощности его телескопа недостаточно, но пока он работал с тем, что было, и ни на что не жаловался. И вот этот парень сидел на краю кровати и сонно залипал на электронные часы: «8:30 p.m». Неохотно поднявшись, брюнет почесал затылок, обошёл огромную картонную коробку, наступил босой ногой на карандаш, что валялся на полу, выругался и спустился по лестнице на первый этаж. — Доброе утро, Саске-кун, — Итачи копошился у плиты и между делом крошил салат. Поверх делового костюма на нём был надет фартук с забавным кружевом, за который младший брат над ним вечно потешался, но сегодня на это не было настроения. Он присел за барную стойку, что разделяла кухню и столовую. — Очень иронично, — Итачи лишь хмыкнул в ответ. — Ты на долго приехал? — Где-то на недельку, у меня отпуск. Тем более, я подумал, что тебе будет скучно в новом городе, — повернувшись к Саске лицом, старший слегка улыбнулся. Он перевернул на другую сторону стейки, слегка посолив, а затем, вытерев руки о фартук, присел рядом с братом. — Скоро начнётся новый учебный год. Как настрой? Ты хотя бы с одноклассниками уже познакомился? — Ещё о школьной форме спроси, шутник чёртов, — съязвил Саске. Итачи тяжело вздохнул, даже не пытаясь затронуть избитую тему снова. Он уже не знал, как можно достучаться до брата. Они переехали в новый дом недавно: буквально вчера. Этот день выдался тяжёлым для семьи, в особенности для младшего сына. Новые владельцы отказались ждать до вечера и потребовали освободить квартиру сутра, из-за чего лишний раз пришлось нервничать по поводу безопасной перевозки Саске. Но ему не впервые. Он уже привык. Он уже почти смирился. Поэтому коробки с вещами стояли то тут, то там, никем не тронутые из-за занятости членов семьи. Дом был большим, намного больше прежнего жилья, что не могло не радовать. Южную сторону второго этажа целиком и полностью отдали на попечение Саске. В новом жилище — или как говорил парень: «Логове» — было просторно и уютно, даже несмотря на то, что царила обстановка переезда, которая обычно лишь придавала дискомфорта. Мягкая мебель, оставшаяся от предыдущих владельцев, огромная двухспальная кровать, что противно скрипела, мягкий ворсистый ковёр, гора не распакованных вещей и всякого хлама — всё то же самое, всё одинаковое. Саске изредка выбирался на улицу. Он не путешествовал, не уезжал на каникулы к родственникам, не ездил в летние лагеря, не гулял со сверстниками, не учился водить машину, как это сейчас делали его одноклассники, даже не умел банально кататься на велосипеде. Его не интересовало ничего из этого. Конечно, родители или старший брат пытались как-то скрасить серые будни — проходящие в четырёх стенах — какими-то развлечениями в виде комиксов или нового гаджета, но маленького Саске, находящегося в постоянном состоянии апатии, ничего не интересовало. Ничего, до тех пор, пока Итачи не привёз из заграницы военный бинокль. С тех пор парень испытывал слабость к далёким объектам и приспособлению, с помощью которого их можно рассмотреть. Не то чтобы у него на это фетиш, — как подшучивал брат — просто лишь чувство непостижимого и далёкого вызывает у Саске эмоции, которые подавляют депрессию, хоть и всего на мгновения. Новейший телескоп, бинокль, подаренный братом, старая дедовская подзорная труба — всё это отвлекало от реальности и помогало забыться, утонуть в далёких горизонтах или ночном небе. Он не любил выходить на улицу без необходимости. Лишь изредка, с телескопом в охапку и под пинки старшего брата, выбирался на старый футбольный стадион подле школы, чтобы понаблюдать за звёздами. «Тебе нужно менять обстановку», — твердил Итачи. «Мне вполне хватает перестановки мебели», — отвечал ему Саске. И это было правдой, по большей части. Но находясь всё время в запретом помещении, не бывая за его пределами месяцами, можно было и умом тронуться. Брат всеми силами пытался обеспечить младшему нормальную жизнь. Он никогда ни в чём не нуждался, ему ни в чём не отказывали, и даже когда на вопрос о том, что ему подарить на день рождения, Саске на отъебись ответил: «Микроскоп», его прихоть была исполнена. Правда, отблагодарил он презрительным взглядом и фразой: «И нахрена мне это?» Саске практически ни с кем не общался. За свои почти семнадцать у него ни разу не было девушки, он ни разу не испытывал чувств к противоположному поту, даже обычных дружеских отношений не заводил. Общение ограничивалось лишь кругом семьи и учителями. Саске не испытывал чувства одиночества — казалось, что он вообще ничего не испытывал. Его брат всегда оказывал ему поддержку, и он был, пожалуй, самым близким человеком для парня. Год назад Итачи переехал в другую страну по работе. И Саске остался один. Но он не держал обиду на брата, потому как понимал, что он — всего лишь брат, а не наёмная сиделка. Благодаря Итачи у парня было неплохое детство, хоть и не такое, как у всех. А когда брат уехал, Саске перестал чувствовать себя обузой, с которой нужно возиться, проводить много времени, оберегать от солнечных лучей. И он был в какой-то степени рад этому.

16 лет назад

— Итачи, дорогой, посиди с братом в беседке, — Микото покачивала одной рукой колыбельную, сидя в кресле-качалке. — Мне нужно присмотреть за обедом на кухне. Её старший сын беспрекословно оставил свой деревянный паровозик на газоне, подбежал к матери и «сменил караул», попутно схватив небольшую мягкую игрушку на плетёном столе. — Отото такой маленький… — Итачи заглянул в колыбельную, подтягиваясь руками за перила и вставая на цыпочки, чтобы рассмотреть младшего братца. Младенец спал в причудливой позе, обхватив одной ручкой погремушку и посасывая большой палец. Микото потрепала волосы старшего сына и попросила вести себя тихо, чтобы не разбудить Саске. Апрельское солнце дарило первые тёплые дни. Цвела сакура. Розовые лепестки, подхваченные ветром, кружили по небольшому двору, в центре которого стояла старая, небольшая беседка под цветущим деревом. Итачи тихо пел детскую песенку, которую когда-то ему исполняла мама, покачивал кроватку, вертел в руке плюшевую сову и наблюдал за спящим братом. На улице пахло весной, которая в этом году выдалась на удивление очень тёплой. Как-то по-летнему свежо. Вдруг, луч солнца пробился сквозь дряхлую крышу и устремился на личико спящего Саске. Малыш раскрыл чёрные глазки и начал гулить, протягивая свои маленькие, пухлые ручки к брату. Луч скользнул по вздёрнутому носику и упитанным щекам, остановившись на распростёртых ладошках. А затем Саске захныкал, то сжимая, то разжимая руки в кулаки. Итачи всучил ему мягкую игрушку, надеясь, что брат успокоится, но последний лишь отмахнулся. «Вот ведь неженка, на руки хочешь?» — тихо спросил старший. Он подхватил младенца под мышки и начал убаюкивать. Но брат никак не унимался, а лишь плакал всё сильнее и сильнее. Тогда Итачи вышел из беседки во двор, чтобы в случае чего отнести матери. Он, как старший брат, должен был присматривать за Саске, и когда тот начинал вредничать или плакать, то мальчишка чувствовал себя бестолковым. «Это что, аллергия?» — Итачи нахмурился, пальцем проведя по красной сыпи, что выступила на щеке младшего брата, который не прекращал рыдать у него на руках. Старший поправил голубой чепчик и поспешил к матери. — Ма-а-ам! — мальчишка колыхал на руках плачущего, покрасневшего от слёз и обсыпанного брата, когда вошёл в кухню. Он выглядел очень обеспокоенным. — С Саске что-то не так, он не перестаёт плакать… К тому же на лице и на руках появилась какая-то сыпь. Микото отложила ложку, которой помешивала суп, вытерла руки о кухонное полотенце и взяла на руки маленького сына. Она была наслышана о различных сыпях у младенцев и их причинах, ведь она уже растила Итачи, но сыпь и отёчность, что выступили сейчас у Саске, заставили её всерьёз заволноваться. Собравшись впопыхах, она вместе со старшим сыном — которого не с кем было оставить — поехала в больницу.

***

— С отото всё будет хорошо? — спросил Итачи то ли у себя, то ли у присутствующих в палате, когда стоял рядом с матерью, одетый в белый халат огромных размеров, застенчиво держась за подол её платья и поглядывая на доктора. Педиатр их направил к дерматологу, который на данный момент изучал эпидермис с помощью монохроматора — специального прибора. Задача врача заключалась в выявлении чрезмерной чувствительности кожного покрова к ультрафиолетовым лучам, как выяснится позже. «Боюсь, вам придётся задержаться в больнице», — оторвавшись от входной щели прибора, произнёс врач. Предстояла длительная диагностика. Микото долго колебалась, узнав о том, что следует сделать биопсию, которая представляла собой специальное лабораторное изучение тканей новообразования; а для этого анализа требовался материал — то есть небольшой участок кожного покрова. Итачи пришлось отправить домой, под присмотр няни, а самой матери остаться вместе с Саске до конца диагностики. Эта больничная обстановка как никогда нагнетала, когда её маленькому сыну угрожала, как Микото уже поняла, серьёзная болезнь. Подозрения на пигментную ксеродерму. Слухи между врачами и медсёстрами распространились довольно быстро, особенно, когда речь шла о такой редкой болезни, — с частотой 1 на 250 тысяч, если быть точнее. Так что Цунаде-саму, главврача Центральной больницы и одного из лучших специалистов в области онкологии и хирургии, это не прошло стороной. А услышав ещё и фамилию «Учиха», она попросила немедленно направить Микото с сыном после диагностики к ней. Они были знакомы на протяжении долгого времени, а её бывший супруг имел хорошие отношения с Фугаку, отцом Саске и главой полиции города. — Цунаде-сама, рада вновь Вас видеть, — Микото тяжело улыбнулась, по её внешнему виду можно было понять, что ей очень трудно совладать со своими эмоциями, которые, казалось, сейчас выплеснутся через слёзы. — И я Вас, Микото-сан, жаль только, что в такой обстановке. — Блондинка сидела за огромным столом, заваленным горой документов, а Учиха в кресле напротив. В кабинете было душно, а на улице светило яркое солнце, что проглядывалось через тонкие жалюзи. Типичный кабинет главврача: светлые стены цвета «чтобы не действовал на нервы», полки, доверху забитые различными папками, небольшой диван в углу и кофеварка с мини баром рядом с ним — само-собой понятно зачем. — Ну-с, диагностика была окончена, есть результаты. Цунаде поднялась из-за стола и направилась к мини бару, выудив оттуда домашнее саке и вопросительно посмотрев на Микото. Последняя отрицательно помотала головой. — Как знаете, — ответила главврач и присела на диван, закинув ногу на ногу, чтобы избежать официальности и немного разрядить напряжённую обстановку, свойственную перед оглашением диагноза. Ей приходилось оповещать пациентов и их родных о болезнях десятки раз, но каждый из них давался ей с трудом, как и сейчас. Она могла без колебаний решиться на ампутацию конечностей, будучи главным хирургом, но посмотреть в тревожные глаза и оповестить о смертельном диагнозе — будто обречь человека на ещё большие страдания. Это было, пожалуй, одним из главных недостатков Цунаде. Она даже предложила алкоголь давней знакомой, что было некомпетентно с её стороны, но Микото была до того напряжена и взволнована, что блондинке хотелось как-то помочь успокоиться женщине. Тяжело вздохнув, она продолжила: — Подозрения оправдались. У Саске пигментная ксеродерма. Это очень редкая болезнь, и, пожалуй, единственным плюсом является то, что мы выявили её так рано. У Микото от волнения участилось сердцебиение, а глаза потухли в один миг. Она была очень взволнованна. С лица исчезла улыбка, и женщина спросила уныло-слезливым тоном: — Болезнь излечима? — К сожалению, нет. Пигментная ксеродерма — это заболевание, особенностью которого является наследственный дефект, — Цунаде хотела добавить о близкородственных браках, но промолчала, вспомнив о традициях клана Учиха. — В организме здорового человека присутствуют ферменты, помогающие нейтрализовать негативное влияние ультрафиолета на кожный покров. У больного на ксеродерму его нет, а у Саске же он почти не работает. С помощью определенных белков восстанавливаются ткани, которые пострадали от лучей ультрафиолета. Но у больного в них начинается мутация. В результате увеличивается численность патологических клеток, и с каждым годом их становится больше, что может привести к появлению доброкачественных и злокачественных опухолей. Другими словами, это предраковое состояние кожи. Микото нахмурилась, прикрыв рот ладонью и попытавшись подавить нахлынувшие слёзы. — Болезнь можно сдержать. Лечение представляет собой профилактические меры, помогающие снизить её проявления. Если заниматься профилактикой, можно снизить риск появления новообразований. Поэтому вам придётся принять всевозможные меры, чтобы обезопасить Саске от ультрафиолетового облучения. — Цунаде потёрла переносицу большим и указательным пальцами, прикрыв глаза. Она достаточно много знала об этой болезни, ведь работать с больными на последней стадии — её специальность. Но, увы, в живую она столкнулась с этим впервые. — Вам нужно будет навещать дерматолога несколько раз в месяц, а в случае чего — и меня, — опустив словосочетание «в случае образования опухолей». — У Саске будет трудная жизнь, но главное то, что он будет жить.

На следующий день в детской заклеили окна тёмной защитной плёнкой.

***

— Успокойся. Шестилетний Саске вцепился в дверную ручку. Он кричал до хрипоты в голосе, бился руками до сбитых в кровь костяшек и гематом на локтях, ломал всё, на что только падал его взгляд. В порыве злости под руку попался криво стоящий стул? Опрокинул. Что-то не ровно лежало на столе? Сбросил. Но он не успокаивался. Ему нужно было выплеснуть всю агрессию, все эмоции, что нахлынули на него в такой момент, всю обиду, что затаилась в его сердце на долгие годы. И всю ненависть. Неуправляемую ненависть, что им руководила, засев в груди и не собираясь покидать. Саске испытывал злобу к окружающим, что усердно пытались запереть его в четырёх стенах, что не давали ему возможности выходить на улицу и жить нормальной, обычной жизнью. Через окно своей комнаты он наблюдал за сверстниками, что беззаботно играли во дворе, что сдирали колени, падая с велосипеда, а не сбивая их о толстые запертые двери. Но больше всего он ненавидел себя. Ненавидел за немощность, за то, что был обузой для родителей и старшего брата. Саске испытывал отвращение, глядя на себя в зеркале. Эта бледная, мраморная кожа, что никогда не купалась в лучах золотистого солнца, придавала мальчику болезненный вид. Хотя куда там, он и был больным. И у него нет шанса вылечиться, нет шанса на нормальную жизнь. Он ненавидел свои чёрные волосы и такого же цвета глаза, что напоминали небо самой тёмной ночью. Будто персонаж из чёрно-белого фильма, — не хватало лишь фрака, шляпы и трости. К чёрту старые фильмы. Но Саске не плакал. Ни в присутствии кого-либо. Он не слабак. И лишь перед сном, уткнувшись лицом в подушку, он позволял себе снять эту каменную маску и дать волю слезам. Но тихо, так, чтобы никто не услышал и не узнал. Так, чтобы не узнал тот Саске, которого привыкли видеть днём — холодный и неприступный, не нуждающийся в поддержке и любви. Словно другой человек, которого подменивали на закате. Иногда, вечерами по пятницам, когда отец задерживался допоздна на работе, а мать, уложив детей, уходила в гости к одинокой горе-подруге, чтобы дать себе возможность расслабиться под сётю, Саске выпрашивал у старшего брата посидеть подольше перед телевизором. Ну, как, выпрашивал… шантажировал заложить Итачи родителям за украденные им дорогущие часы, надетые на свидание с подружкой, а потом по неизвестным причинам упущенные в реку. К тому же в наличии имелся порножурнал, с вклеенной фотографией этой же подружки, что также давало стимул старшему брату подумать над «деловым» предложением. — Мелкий извращенец, хоть бы журнал отдал. Вон на свои планеты мастурбируй, — ворчливо произнёс Итачи, указав пальцем на экран телевизора. — А мне отдай то, что тебе не принадлежит! И переключи уже на что-то нормальное! — Да заткнись ты, не слышно ни черта, — Саске клацнул кнопками пульта, чтобы прибавить громкости и заглушить брата. Каждую пятницу, в одиннадцать часов вечера, по одному из научных — наискучнейших в мире, как говорил Итачи — каналов шла программа о космосе. Саске просто тащился от подобного рода телепередач, что нельзя было сказать о его брате. В конце концов каждый раз всё заканчивалось одним и тем же: младший настаивал на своём, а старший, не в силах бороться с упрямством с его стороны, демонстративно хлопал дверью и бросал напоследок своё обычное: «Засранец, я тебе припомню это в следующий раз!» Могло сложиться впечатление, что братья люто ненавидят друг друга. Но это было не так — Итачи по-настоящему любил и заботился о Саске, как настоящий старший брат. Они часто спорили, ссорились, устраивали потасовки, но это было лишь минутным делом. Итачи был одним из немногих, кто относился к Саске не как к больному, маленькому мальчике, который всё время страдает от недостачи любви и заботы. Словно хрупкий сосуд, что при одном неверном движении упадёт на пол и разобьётся, разлетевшись на тысячи мелких кусочков. Итачи был одним из людей, — а то и единственным — кто относился к Саске как к нормальному, полноценному ребёнку, — хоть он таким и не являлся — и он каждый день это внушал, пытаясь вытащить из депрессивного состояния. И Саске был благодарен Итачи, хоть и изредка это показывал.

***

— Где ты меня зарегистрировал? — пятнадцатилетний Учиха сидел на степ-платформе и играл на PSP в какой-то 3D-шутер, пока Итачи занимался на беговой дорожке. После работы, холодным январским вечером, он решил прихватить с собой младшего брата, чтобы тот немного развеялся и, может быть, даже задумался над своей физической подготовкой. В общем, просто вытащил хоть куда-нибудь из своей комнаты. — На сайте знакомств, — тяжело дыша и не сбавляя скорости, невозмутимо ответил Итачи. — Где?! Чёрт! — воскликнул Саске и отвлёкся на брата, когда его персонажа тут же пристрелили. — С ума сошёл? Хочешь чтобы на меня всякие извращенцы клевали? — Конечно нет. — Итачи начал идти пешком, чтобы попить воды и вытереть лицо полотенцем, висящем на поручне. — Если ты ни с кем не общаешься в жизни, в интернете, то почему бы не начать? Причём сайт проверенный, никакие извращенцы тебе писать не будут. Познакомься с ровесниками, заведи друзей или хотя бы знакомых… — Зачем? Мне твоей компании вполне хватает. — Саске, понимаешь ли, я ведь не всегда смогу быть рядом. Нельзя ограничиваться лишь семьей. — Итачи спустился с беговой дорожки и присел на корочки напротив брата, приковывая к себе его внимание. — Ты должен обзавестись друзьями и жить как нормальный подросток. Младший нехотя оторвал взгляд от PSP и будто с упрёком посмотрел на старшего. — Я никогда не смогу жить как нормальный и полноценный человек. Ты сам это прекрасно знаешь. Так зачем мне им претворяться? — он нахмурился. Этот разговор повторялся из раза в раз, но всё было без толку. — Ты не должен претворяться. Ты — и есть нормальный. Забудь о болезни, не позволяй ей поставить крест на своей жизни. Просто живи дальше, со мной или без меня, мой маленький глупый братец, — и он улыбнулся, щёлкнув двумя пальцами по лбу Саске. На следующий день Итачи уехал.

***

«А сказал, что на неделю приехал» — подумал Саске, уныло посмотрев на ничтожных размеров сумку брата, что валялась у прихожей двери. И всегда так: Итачи сначала говорит, что погостит сначала дней пять, потом три, а затем окажется, что у него самолёт завтрашним рейсом и что он приехал лишь по делам компании в соседний мегаполис, а заодно и брата проведать, — не врезал ли последний до сих пор дуба. Хвала японскому Богу и макаронному Монстру, Саске протянул уже почти до семнадцати лет, что являлось очень хорошим прогнозом на будущее, — при условии соблюдения всё тех же правил, конечно же — ведь многие больные пигментной ксеродермой не доживают и до пятнадцати. «Да ты и меня переживёшь, засранец», — в шутку говорил Итачи. «Твою печень — так точно», — отвечал ему Саске. Брат привёз ему заграничный базиликовый сидр, решив, так сказать, подтолкнуть младшего на путь искушений (по которому сам уже идёт полжизни), и навороченный окуляр для телескопа, который Саске не мог найти, где купить, уже полгода. Отец даже брякнул о том, что Итачи его слишком балует, но сам-то он был не лучше, и сын ему об этом напомнил. Дело в том, что родители всю жизнь потакали прихотям Саске: захотел новую игрушку? Держи. Красивая одежда? Получай. Новые гаджеты? Да пожалуйста. Они будто пытались компенсировать всеми подарками нормальную жизнь. Родителям всё это было по карману, да и сам Саске никогда не отказывался. Сегодня грядёт семейный ужин. Ну, для кого ужин, а для кого — завтрак. — Соседей в честь новоселья звать не будем? — Итачи присел на стул, поставив на стол — на котором свободного места уже практически не осталось — тарелку с салатом. — Мы с ними ещё даже не знакомились. Времени всё не было — даже ящики не все разобрали, — ответила Микото, что весь день была в хорошем расположении духа по поводу приезда сына. Несмотря на то, что их скромная семья — не считая клан — состояла всего-навсего из четырёх людей, столовая, как и в принципе весь дом, была огромной. Причиной переезда послужило повышение в должности отца и смена расположения главного офиса, — а этому уже свои заморочки. Вот только при выборе, на тот ещё момент, квартиры учитывалось и положение Саске. И, посоветовавшись с его психологом, решили остановиться на частном доме в пригороде. Мол, и свежий воздух, и обстановка не нагнетающая, и лучшие условия для наблюдения за ночным небом, что поможет ему хотя бы иногда выходить из состояния апатии. «Вот увидите как он расцветёт, когда вы переедете!» — утверждала Шизуне, личный психотерапевт Саске и по совместительству правая рука Цунаде. Вот только этот «пырей ползучий» и не думал расцветать. Какая разница, где жить, если его среда обитания ограничивается лишь четырьмя стенами? А захочется смены обстановки — он в очередной раз переставит мебель. Или сделает ремонт, — смотря в каком настроении будет. — Кстати, Саске-кун, как твои экзамены? — спросил Итачи, когда вся семья расположилась за столом и приступила к ужину. Младшему всегда было забавно слышать от брата официальное обращение к себе, особенно в присутствии родителей. Очень уморительно, если учесть тот факт, что Итачи чаще звал его как «засранец», чем по имени. Нужно будет обязательно сказать ему о том, чтобы в следующий раз обращался как «Засранец-кун». От этой мысли Саске даже слегка ухмыльнулся. — Как всегда, лучший в классе, — поспешил дать ответ вместо сына Фугаку. Саске подтвердил кивком. — А поступать куда, уже решил? — В Киотский, на физико-астрономический, — отозвался с набитым ртом Саске, не отрываясь от ужина. — Я, почему-то, не удивлён. Младший закатил глаза, а Микото поспешила пристыдить старшего сына за такое ехидство. В общем семейный ужин не представлял собой ничего необычного: быстро расправившись с аппетитными блюдами, в сопровождении разговоров на бытовые и обтёсанные темы, родители отправили братьев на верх, а сами пропустили пару рюмок саке в честь новоселья (повод они придумали только после третей).

***

— Да чтоб тебя, бесполезный кусок алюминия… — чертыхался Саске, в полночь стоя у себя во дворе. Родители, по мнению Итачи, уже давно улеглись спать, а сам брат мирно курил на балконе второго этажа, что как раз выходил во двор и открывал вид на главную улицу населённого пункта. От калитки к дому вела широкая дорожка, выложенная брусчаткой, а по бокам от неё простирался густой газон. Как и подобает семье с уровнем достатка выше среднего, ландшафтный дизайн чуть ли не кричал о себестоимости. В особенности о цене горлопанили чудаковатые гномы, что приютились подле искусственного пруда с мутной водой и непонятной живностью в ней же. Саске сделал вывод о том, что предыдущие хозяева были жуткими транжирами, раз отвалили почти целое состояние за это мраморное недопонимание. А ещё, его угораздило обзавестись таким же недопониманием в виде телескопа на азимутальной монтировке, с которой прямо сейчас у него возникли проблемы. Она имела горизонтальную и вертикальную оси вращения, что усложняло настройку телескопа на нужный объект. — Вот продам тебя и посмотрим, как ты будешь работать, когда попадёшь в руки какому-то противному ребёнку, который будет на тебя только свою школьную форму складывать… Ручки механизма тонких движений никак не хотели поддаваться стараниям Учихи — искатель был направлен чётко горизонтально. «Может быть сломался при переезде?» — сам у себя спросил парень. А ведь, скорее всего, это было именно так. Хоть Саске и лично ручался за перевозку своего сокровища, взять его с собой на пассажирское сидение ему не позволили, а, учитывая его положение на тот момент, спорить — затеей было бессмысленной. Так что аппаратуре и всему остальному несчастью пришлось тарахтеть в багажнике. Итачи наблюдал бы за этой картиной вечно: как брат вертится вокруг телескопа и гнёт маты, каждые пять минут повторяя фразу «а-ну стой, я почти закончил настраивать, ещё чуть-чуть, подожди». В конце концов, закрытой за собой двери последовало злопамятное: «Я тебе это ещё припомню!» — Ну класс! — распсиховавшись, швырнул одну из тетрадей в пруд Саске, сразу же об этом пожалев. Сегодня точно не его день. Ночь — если быть точнее. А затем, размахивая мокрой и только что выловленной тетрадкой, положил: — И на что мне смотреть? В окна соседями заглядывать, что ли?! В порыве злости парень прильнул к окуляру, который оказался под стать самым слабым. Капли воды, стекающие с тетради, падали на кеды Учихи, насквозь проходя через ткань обуви и носки, тем самым заставляя поджать пальцы на ногах, — ощущения не из приятных. В тонкой толстовке, довольно холодной апрельской ночью, стало невообразимо жарко. А обычно бледное лицо, с кожей холодного оттенка цветом, что сейчас выражало какие-то смешанные эмоции, приобрело ярко-розовый оттенок от носа и до кончиков ушей. «Твою ж мать…» — тихо выпустил Учиха. А в телескопе, наведённом на соседний дом, он увидел парня, на котором не было ни грамма одежды. Карамельного цвета кожа блестела в тусклом свете ночных светильников, подтянутая, жилистая спина привлекала внимание, а тело соседа казалось чем-то «невъебенно красивым» — по-другому Саске выразиться не мог. Он бы мог рассмотреть парня ещё лучше, если бы его взгляд не был прикован к части тела, которая не могла не заставить задуматься о своей ориентации. Сочная и упругая — этим всё сказано. Раскрасневшийся Саске словно ошпаренный отпрыгнул на метр от окуляра.

Ну уж нет, этот телескоп он никому не продаст.