Тонкая стена

      После долгой оттепели, когда наступают морозы, они ощущаются особенно остро. Кажется, что пару месяцами ранее было намного теплее, в то время как «Gismeteo» говорит тебе обратное. На улице неприятно скользко и каждый вдох проходит с небольшой болью: солнце еще не успело прогреть воздух. Никто не горел желанием выходить на улицу без острой необходимости, так что в городе вы могли бы встретить только самых смелых или отчаявшихся. Что же может подтолкнуть человека выйти?       Прошла неделя. Солнце отогрело, и Ревда уже стала готовиться к холодам. Рома шел по некой грязевой каше, которая совсем немного прикрывала асфальт. Шаркая ботинками, он направлялся без цели в сторону дальнего «Магнита». А дальше просто свернет к ГАИ и сделает очередной круг по поселку. Он не мог находится дома: стены будто валились на него всем своим весом, любимая в недалеком прошлом еда не приносила ни насыщения ни радости, игры не завлекали его провести еще пару часиков перед сном за монитором компьютера, а что уже говорить про школу…       Он все крутил в своей голове тот разговор. Продумывал каждую фразу, составлял или убирал определенные словосочетания, подбирал подходящий синоним, но для чего? Его слова не будут услышаны Шевченко.       «Нет, мы поговорим. Собраться!»: Рома как душевнобольной шел и говорил себе это под нос. Под «собраться» он с силой хлестанул себя по лицу, пытаясь остановить подкатывающиеся слезы, но только сделал себе хуже: лицо теперь было на одну сторону опухшим, покрасневшим, как и глаза.       На поселок уже опускалась ночь, а от только начатой пачки сигарет осталась треть.       У него уже не хватало на движение сил: тело Ромы вдруг вспомнило, что он вчера был в стельку пьян и сегодня сутра словил жесткое похмелье, так что ни руки, ни ноги не слушались владельца.        Он остановился в подъезде, в пространстве на лестничной клетке, и сел на пол, который словно был пропитан кошачьей мочой и грязью. Вся омерзительность этого места его не смущала. Роме было все равно на окружающую обстановку: ему ужасно хотелось спать.

***

       Словно что-то вдохнуло в него жизнь и он встал. Но подъезд уже не выглядел таким, какой он был прежде: внизу был обычная бетонная мозаика, стены были только-только отштукатурены, а с окон свели гарь.       Выйдя на улицу, он невольно зажмурился. Солнце сияло так ярко, словно был еще июль и Рома находился в деревне. В ветре чувствовалась приятная осенняя сырость, в лужах утопали последние желтые листья. Голые ветки и асфальт больно отражали падающие на них лучи.       Сердце несло его вниз по дороге, сквозь ларьки и Дом культуры. На улице Смородов не видел почти никого: только две темные фигуры завернули за угол и скрылись в дворах. Он так и не смог вспомнить их лиц, только выражение, эмоцию, что они выражали — удивление. Ноги несли его все дальше от ДК, сквозь сияющие дороги и полумертвую траву. Так, они довели его до самолета. Смородов взглянул на школу: было ощущение, что занятия так и не начинались, так как окна во всех кабинетах были открыты проветриваться, а по обычному расписанию не звенели звонки, даже обычного гула он не слышал. Все было тихо и спокойно, тишину нарушал только шелест листвы и щебет пролетающих птиц.       Но вдруг возник еще один звук, похожий на шаркающую ходьбу.       Сердце сжалось, а голос будто пропал.       У следующего пешеходного перехода стоял Шевченко, весь одетый в светлую одежду. Даже осенняя грязь и сырость не навредили домашним тапочкам.       Смородов побежал, неся всю тяжесть своего тела с нечеловеческой скоростью. И вот они стоят друг напротив друга. В глазах Шевченко — спокойствие и радость, а в глазах Смородова — недоумение и перемешивающаяся с радостью боль. Он все не мог забыть тот взгляд матери Шевченко…        — Здравствуй, — легкая улыбка появилась на лице Ромы, — ты, это… Извини, что так получилось, — Шевченко потер укус на руке.        — Но к…как? — Смородов еще не мог понять всей ситуации.        — Я не вернусь назад, уже не смогу. Мое место здесь, — Шевченко приблизился к Роме, — но я знаю способ, как нам с тобой быть, — сказав это Шев с силой ударил Рому по плечу. Но Смородов не принял удар: он словно прошел сквозь него, оставив только ощущения.        — Это наша не последняя встреча, но последний раз, когда мы говорим.       Смородов только молчал, он не мог начать разговор. Все фразы, что он готовил будто покинули его сознание. «Не сказать!»: паника стала охватывать все сильнее.        — Не надо, — Шевченко приблизился к его лицо, кротко поцеловал и провел рукой по щеке, — слова — лишь мгновение, а чувства — вечны. Не забывай… — Рома пошел по пешеходному переходу, направляясь туда, откуда пришел.       В голове Смородова был словно вихрь: эмоция сменяла одну за другой, глаза опять налились слезами, колени упали на сырой асфальт.       Он все понял, и эта правда причиняла особую боль. Его чувства были настоящими и взаимными. Смородов словно потерял большую часть души — в теле словно образовалась пустота.       Ветер усилился и начался дождь. Капли были настолько тяжелыми, что Рома подумал, что это град. Вода заливала дороги, дворы, целые площадки. Она, казалось, просачивалась сквозь все живое. Жидкость так быстро заполнила улицы, что Рома начал тонуть. Он не мог подняться, лежал на спине, ртом заглатывая воздух. Тело отключилось. Ему уже не поднялся.       Воздуха нет. Вода заливает нос и легкие. Они будто разрываются от давления воды. Рома все пытается сдвинуться, но бесполезно.       «Вот и конец»: он смирился с своим положением, отдался потоку, оставляя прошлое позади…

***

       — А где Смородов? — Шанина отмечала присутствующих.        — Он заболел. Гулял под дождем, промок и уснул в подъезде, — 11 «А» обычно бы посмеялись бы над этим, но положение их одноклассника сейчас было не из лучших, так что в классе было тихо, — проснулся дома с температурой под 40.       Женщина поправила очки и продолжила отметку.       А в одной квартире, что находилась в многоэтажках лежал больной юноша, который открыл для себя нечто новое.

«Я начинаю новую жизнь»

Слова никогда не были способны передать главного