Под гусеницами облаков

Виктор приходил к нему в гости всю неделю, каждый вечер. Под ужин. Юри вынужден был накрывать на стол нехитрую холостяцкую еду, судорожно вспоминая, убрал ли он из ванной грязное бельё и успел ли застелить кровать, собираясь на работу утром. С одной стороны, ему не хотелось в глазах Виктора прослыть неряхой, с другой, Юри ругал себя за самонадеянность и сошествие с ума — с чего он вообще взял, что Виктора заинтересует его спальня. Со стороны третьей выходило, что в глазах Виктора... Похоже, в них был один только он, Юри. И это казалось самым страшным. Страшнее, чем мечты о спальне и Викторе. Потому что, ну. Очнись, Кацуки. Один-единственный совместный полёт — вот и всё, что их объединяло. Вынужденность, необходимость. Когда-то давно Юри услышал, что отношения, сложившиеся по необходимости и на адреналине, долго не длятся. Поэтому, торопливо и судорожно завтракая по утрам в своей холостяцкой кухне, опаздывая на работу, — Виктор пил чай из этой чашки, Виктор сидел на этом самом табурете ещё каких-то восемь часов назад! — Юри твердил себе, что это было в последний раз, что Виктор больше не придёт. Юри тащился на работу по застылым и будто бы вымершим утренним улочками посёлка, кивая редким прохожим, попадающимся ему навстречу, — каких трудов стоило ему скрыть правду о том, _кто_именно_ управлял Легендарным в тот день, — всеми силами, правдами и неправдами избегал посещений палаты Виктора... И всё было как всегда, как обычно, — привычная жизнь после того самого дня, когда Юри решил, что он больше не достоин быть пилотом, что он начнёт другую, новую жизнь... Но вечером к нему приходил Виктор, опять, уже привычно сбегая из больницы после отбоя. И Юри лихорадило, швыряя то в холод его новой обыденности, то в жар, грозящий возвращением в прошлое, в котором Юри был пилотом, и манящий повышенным вниманием Виктора Никифорова, а ещё необъяснимой близостью с ним. Вчера было особенно страшно. Виктор его обнял. Сказал: «Юри, пожалуйста, поедем со мной», — и обнял его со спины. Прошептал в самое ухо, с дрожью по позвоночнику заставив Юри схватиться одной рукой за ручку горячего чайника, а другой — за край стола. Юри сперва зажмурился, потом пересилил себя и открыл глаза: его руки, не скрытые длинными рукавами домашней кофты, подрагивали. В присутствии Виктора Юри находил тайное удовольствие в том, что ему не приходилось прятать швы. Наоборот, теперь можно было поддёрнуть рукава до локтей или расстегнуть ворот рубахи. В глазах Виктора не проскальзывало тех эмоций, что Юри иногда встречал даже у близких людей: «я замечаю твои шрамы, мне от них не по себе, но я пересилю себя и притворюсь, что их нет». Виктор не делал вид и не отводил взгляда. Он просто разговаривал. Обо всём. И просил. Он говорил о своём. И Юри — да! — Юри чувствовал себя таким же, как Виктор в такие минуты! Но он привычно отказывал его просьбам, взывая к голосу разума взрослого человека. Какой из него пилот? Он слабак, он трус, он не оправдал доверия, не справился с возложенной на него обязанностью. Ведь однажды сорвавшийся сорвётся и предаст снова. Кого предаст? Всех. И себя. Виктор, пойми наконец, я не смогу... Но Виктор твердил, что Юри сорвался лишь по одной причине. «С тобой не было меня. Но теперь мы будем вместе, и я не дам тебе сорваться снова, не бойся, я подхвачу...» Виктор не произносил этого вслух, но эти слова явственно проскальзывали в его взглядах, жестах и коротких обжигающих прикосновениях. Юри старался быть глух. Распахнутый ворот, домашняя одежда, швы, которые не было нужды прятать, привычное присутствие Виктора, — они непозволительно сблизились в том полёте. Кто же знал, что совместные полёты делают такое с людьми... Он расслабился, преступно расслабился! И теперь пожинал плоды своего глупого поведения. Виктор обнимал его обеими руками, здоровой и забинтованной, прижимался к его спине грудью, а Юри страдал, стараясь задушить в своём теле истомлённый стон, вот-вот готовый вырваться вон. Виктор прикасался к нему, как будто не мог больше быть один. Чушь. Бред. Никифоров вообще оказался тактильным человеком. Он постоянно трогал, тянулся, поглаживал пальцами, похлопывал ладонью. Словно убеждался, что Юри здесь, что он его слушает, что внимание Юри сосредоточено на нём одном. Как будто могло быть иначе. Это откровенное — для Юри — объятие ничего для Никифорова не значило. Должно быть, так. Это был просто способ общения. Способ показать, насколько сильно Виктору необходимо, чтобы Юри возобновил полёты. Но Юри не хотел их возобновлять. И не мог втолковать Виктору, почему не хочет. Все слова были сказаны. Виктор просто не пытался их услышать. Упрямый. Но прошла неделя. И организм Никифорова с отчего-то замедлившейся регенерацией всё же пошёл на поправку. Рука Виктора восстановилась настолько, что врачи разрешили ему пилотировать Легендарного. Виктора позвал долг. Виктор улетел. Юри взял отгул в этот день. И просидел его дома, страшась, что Виктор придёт снова, прощаться и уговаривать. Юри готовился оказывать отпор до последнего, собирался сидеть за запертой дверью и молчать... А Виктор просто не пришёл. Его Легендарный бесшумно, словно тень, поднялся в воздух с причала у больницы. И поднимался всё выше и выше, пока не сделался маленьким и не истаял за плотными облаками. Закрыв глаза, Юри вспоминал лицо Виктора и ангельские перья в небе, клубящиеся перед внутренним зрением. Вспоминал, как Виктор смотрел во время подключения швов. Вспоминал вчерашние объятия. Юри перебирал свои воспоминания, как скупой скряга перебирает драгоценные украшения. Со временем блеск золота потускнеет, но его цена останется прежней. Внезапно без Виктора стало пусто. Та привычная жизнь, к которой Юри так отчаянно тянулся, в которой старался скрыться от своего прошлого — оказалась пустой и пресной. И одновременно с пустотой пришла усталость. Словно Юри выполнил какую-то важную работу и теперь непременно должен отдохнуть, и тело и разум его желали этого отдыха. Как это, оказывается, тяжело, — общаться со знаменитостью. Столько усилий, столько переживаний. Юри отправлялся на работу рано по утрам. Солнце, по-зимнему низкое, неохотно показывало над горизонтом первые лучи, а Юри уже торопливо шагал по занесённой белой позёмкой улице мимо однотипных домов-коробок и редких магазинов к окраине городка. Магазины по раннему утреннему часу были ещё закрыты, и людей на улицах не было, лишь постовой возле круглосуточного полицейского участка сидел в стеклянной будке, подрёмывая над дымящимся стаканчиком с кофе, да перемигивались красные сигналы семафора на железнодорожной ветке. Пару раз в месяц по железнодорожной одноколейке через город проходил поезд, гружённый добытой в ближайших шахтах рудой. Тем городок и жил. Добычей ценных металлов. Юри никогда не было интересно, что именно добывается здесь, высоко в горах, в, казалось бы, вечном промозглом холоде. Кажется, добытые металлы шли в производство летающих кораблей. Не пилот, но всё-таки косвенно связан с ангелами до сих пор. Юри всегда считал это знаком. Что он никогда не избавится от своего прошлого. Что оно всегда рядом. Как оказалось, оно было ещё ближе, чем он думал. Хватило одного Никифорова для того, чтобы он снова поднялся в воздух. Хорошо, что Виктор улетел. Плохо, что его больше не было рядом. Юри не успел привыкнуть к его голосу или к его объятиям... Но Виктора не хватало. Юри приходил на рабочее место, здоровался с ночными дежурными, переодевался, заступал на смену. Пил кофе, завтракал, читал назначения. Краем уха, сквозь вечно бормочущий телевизор, слушал рассказы дежурных о том, что случилось за ночь. Обычно ничего не происходило. На его памяти лишь однажды, года полтора назад, на шахте случился пожар. Было много убитых, но были и раненые. Люди с ожогами, переломами и вывихами заняли весь этаж, больница — три врача и небольшой сестринский персонал — с ног сбились, стараясь поставить рабочих на ноги. Больных с самыми тяжёлыми случаями забрали на вертолётах в больницу областного центра. Хорошо. Потому что в их учреждении не было необходимых средств, чтобы помочь пострадавшим. Юри до сих пор удивлялся, как так произошло, что у них оказался Никифоров. Звезда планетарного масштаба — у чёрта на рогах. — ...кифоров, — услышал Юри и навострил уши. Даже жевать перестал. — Ну, не знаю, может, у него отпуск? — Да разве бывают у пилотов отпуска? Вон, пишут, сбежал он. Разговаривали две нянечки, пожилые полные тётки, чем-то неуловимо похожие друг на друга, быть может, страстью к слухам о всяких знаменитостях или любовью к скандалам. Они не были родственницами, но Юри полагал, что их объединяло какое-то глубинное сродство. У одной на бейдже было написано Сурия Тханом, у другой — Чжао Сита. В их госпиталь съезжались работать со всего света. — Серьёзные источники, между прочим! Не какая-нибудь жёлтая пресса, — доказывала одна старушка другой. — И вот ещё, что пишут... Юри уже стоял в дверях с жиденькой стопкой назначений и историй болезни — ему было интересно не просто ставить уколы и капельницы, а читать, знать, понимать, что к чему. Полуторагодовые курсы медсестринской помощи освежили в его памяти то, чему его учили раньше, в колледже, куда он пошёл сразу после школы. До того момента, как он впервые услышал Зов, Юри учился на врача. Семья прочила ему карьеру потомственного терапевта. Сейчас ему, конечно, доктором стать не светило... Но знать и понимать Юри любил. Опять же, он был готов на что угодно, лишь бы это прогнало из его головы воспоминания о недавнем. Чтение историй болезней немного помогало. Ровно до того момента, когда Юри поднимал голову от записей, сделанных главврачом больницы. — ...эти фанатики совсем распоясались. Сделали официальное заявление... Сейчас я тебе найду. Вот, послушай. «Их духовный лидер продолжает настаивать на суверенитете воздушного пространства Долины Веры и требует, чтобы ни один пилот не пересекал воздушные границы этой зоны. Как уже было сказано ранее, в случае нарушения границ культ Истинных Праведников грозится открывать огонь...» Юри покачал головой и всё-таки вышел из кухни. Фанатиками называли тех людей, которые считали, что ангелы несут благо. Забирают людей на какие-то там небеса. Истинные Праведники считали, что ангелов нельзя уничтожать. Юри, может, и хотелось бы верить в это... Но откуда-то он знал, что никаких небес не существует. Наверное потому, что слышал ангелов сам. И знал, что в их Зове нет ничего небесного. А ещё потому, что потерял всю свою семью. И не горел желанием сгинуть в неизвестность так же, как и они. Да ангел бы и не взял его. Да. Не взял бы. Пилоты — или те, кто впоследствии становились пилотами — оставались живы при падении ангела. Говорят, лет пятнадцать назад, где-то в степях, в пустом посёлке совершенно случайно нашли младенца. Фанатики Истинных Праведников говорили, что ангелы не берут на небеса только грешников. Интересно, младенец-то чем успел согрешить? В общем, на чужие заблуждения Юри старался не обращать внимания. И у него это прекрасно получалось.

***

На следующий день он не смог попасть в больницу с главного входа. Какие-то люди — много людей, машины, микрофоны, вспышки фотоаппаратов, громкие разговоры, скороговоркой выкрикиваемые вопросы — люди кинулись к нему наперерез, как только поняли, что Юри направляется в больницу. «Что вы можете сказать о недавнем...» «Здравствуйте! Не могли бы вы прокомментировать заявление...» «Скажите, вы не знаете Кацуки Юри, который...» Услышав собственное имя, Юри словно проснулся. Широко раскрыл глаза и как будто со стороны посмотрел на толпу журналистов, их диктофоны, микрофоны и даже — о, ужас! — парочку кинокамер на плечах операторов, направленных в его сторону, и оторопел. Вдруг кто-то крикнул: — Да это же он! И по рядам эхом понеслось: «Это он! Это он!» Толпа придвинулась, почти взяв его в кольцо. Юри сделал шаг назад, это было совершенно естественным движением, он вовсе не собирался бежать, страх и непонимание сковали его ноги. Но тут кто-то крикнул: «Не уходите! Что вы можете сказать о заявлении Виктора Никифорова?» Журналисты снова загалдели, накатывая на него ближе, как морская волна накатывает на прибрежный камень. Кто-то спросил, почему Юри больше не летает. Кто-то спросил, где был Юри во время нападения ангела на его родной город. Кто-то продолжал требовать ответа: «Это вы убедили Виктора Никифорова оставить полёты?» Юри толкнули. Он отмер и побежал. Побежал назад, протолкавшись сквозь плотное кольцо журналистов и телевизионщиков, свернул на боковую улицу, на которой стоял второй больничный корпус, мимоходом удивился тому, что улица вся запружена припарковавшимися машинами. На ближайших фургонах стояли эмблемы популярных телекомпаний. Проезд к задним воротам и приёмному отделению был полностью заблокирован. Решись здесь сейчас проехать машина скорой помощи, больного пришлось бы нести в корпус на носилках. Юри в панике обернулся на последовавших за ним, жадных до сенсаций, журналистов и помчался дальше. У него был шанс попасть в больницу через подземный гараж. Там вход был по магнитным пропускам. Главное — успеть захлопнуть за собой дверь. Что значит, «он уговорил Виктора оставить полёты»? Он не уговаривал! Он просто хотел, чтобы его оставили в покое! Потому что ну где Виктор и где он, Кацуки Юри?! Каким надо быть идиотом, чтобы решить, что он о чём-то там уговаривал Виктора?! Топот ног за спиной поутих. Юри не рискнул сбавлять темп. Он на всех парах завернул за угол и прямо по жидкому газону с зимней пожухлой травой метнулся к неприметной двери с надписью мелкими буквами «Служебный вход». Спустя минуту он уже поднимался по лестнице и заворачивал, минуя главный холл, в коридор, ведущий в раздевалку «Для персонала». В раздевалке его ждали. Главный врач больницы, Джон Стенфорд, был человеком с незапоминающимся — для Юри — именем и с типичной — на взгляд Юри — внешностью среднестатистического европейца: у него были тускло-русые волосы, слегка впалые щёки и очки, частично скрывавшие тёмные синяки под глазами, говорящие о хронической усталости. Носил доктор Стенфорд неизменный белый халат, тёмные брюки и серые тапочки. Во всех отношениях он был человек без особых примет, да и специалистом оказался средней руки. Но какие ещё доктора могли согласиться направиться на работу в богом забытую больницу в городке возле шахтёрских приисков.И, тем не менее, в своё время этот человек отнёсся к Юри с пониманием и теплом. Согласился держать в тайне его прошлое. Юри этого было достаточно. Более чем. Он то и дело ловил себя на мысли о том, что считает себя обязанным доктору Стенфорду. И тут — такой прокол. Провал. По глазам доктора Стенфорда Юри понял, он — знает. О журналистах. О том, что Юри узнали. Конец мирной и тайной жизни бывшего пилота Юри Кацуки. — Я не хотел... Простите... — пролепетал Юри, не зная, что ещё говорить. Он не был ни в чём виноват. И оправдываться ему тоже было не в чем. И всё-таки иррациональное ощущение вины тяжело давило ему на плечи. — Юри... — доктор Стенфорд вздохнул. — Это всё пустяки. Эта толпа перед главным входом... Я приказал никого не впускать. В конце концов, у нас лечебное учреждение, а не проходной двор... Доктор Стенфорд имел привычку часто вздыхать и разговаривать, не глядя собеседнику в глаза. Он вздохнул снова, и создалось впечатление, словно его обуяла вселенская скорбь. — Юри, ты хороший работник. Ты у меня на хорошем счету. Ни серьёзных ошибок, ни опозданий. И пациентам ты вроде нравишься... Юри кивнул, дожидаясь, когда доктор скажет главное. Кто-то зашаркал по коридору и дёрнул дверь раздевалки, но, видимо, заметив, что там ведётся важный разговор, решил не входить. Юри поморщился. Скоро будут ходить слухи. Впрочем, они и так будут. Если только перед главным входом больницы не упадёт ангел и не пожрёт всех журналистов... А этого, судя по всему, не произойдёт. — Ты уже давно не отдыхал, Юри. Почему бы тебе на недельку не уйти в отпуск? — наконец сказал доктор. Юри вздрогнул. Он был уверен, что его попросят написать заявление об уходе. — А когда всё утихнет, ты сможешь вернуться, — продолжал Стенфорд. — Если, конечно, ещё захочешь. Несомненно, ты хороший работник, Юри. Но даже мне, со стороны, было видно, что наша больница — это не то, что тебе на самом деле нужно. — Что? — пролепетал Юри. — Мне всегда казалось, что ты у нас временно, — Стенфорд покивал головой и вздохнул опять. — Что мы — всего лишь веха на твоём пути. Что ты когда-нибудь пойдёшь дальше. Нет, я тебя не гоню, и нам время от времени не хватает рабочих рук, а работник ты хороший, но в свете последних событий могу сказать, что мои подозрения только укрепились. — Подозрения? — промямлил Юри. Что, доктор Стенфорд тоже заразился этой журналистской байкой про Виктора Никифорова? — Но я не... — Юри, твоё настоящее предназначение не в том, чтобы ставить капельницы с магнезией. А в том, чтобы летать, — Стенфорд улыбнулся как-то грустно и чересчур доброжелательно. Возможно потому, что видел в пилотах каких-то героев из детских сказок. Юри всегда терялся, когда его идеализировали. — А теперь зайди ко мне, оформим у секретаря все необходимые бумаги, и посидишь у себя дома в отпуске недельку-другую. Пока всё не утихнет. Ну или пока не решишь... Несмотря на явные заблуждения этого человека, Юри больше не мог сдерживаться и молчать. Он перебил Стенфорда, громко произнеся: — Спасибо вам большое! — и поклонился. Здесь не было принято кланяться, но что здесь такого, если у Юри это сидело в крови. Благодарность и поклон.

***

Всё валилось у Юри из рук. Журналисты не уходили, алчно подстерегая свою сенсацию и время от времени стараясь проникнуть внутрь. Одна ушлая дамочка даже ухитрилась закосить за пострадавшую, попасть в приёмный покой и в отделение кардиологии. С собой у неё даже была медкарта с анализами. По словам доктора Стенфорда, экг у журналистки и правда оказалась плохой, поэтому пришлось её взять. Пусть полежит в больнице, места-то есть. Юри сидел в ординаторской, схватившись за кружку с остывающим чаем — его нынешний спасательный круг, чай с мятой и горными травами, который ему заварила тётушка Сита — и смотрел телевизор. Центральные новостные каналы пережёвывали две новости. Вооружённый конфликт и открытое нападение на машины пилотов в воздушном пространстве Долины Веры и уход Виктора Никифорова. И, на взгляд Юри, первая новость была гораздо важнее, потому что, согласно Женевскому соглашению, стартовые платформы, курсирующие в воздушном пространстве, обладали суверенитетом и имели право пересекать воздушные границы любых стран. Диспетчерам достаточно было лишь сообщить о приближении их платформы местным службам, но даже это считалось пустой формальностью. Угроза ангелов была международной. То, что творили фанатики из Истинных Праведников — то, что они попытались обстрелять платформу из зенитного комплекса... Да откуда вообще у них оказался этот комплекс?! — было куда важнее, чем другая новость. Но телевизионные каналы упирали, в основном, на неё. Решение всемирно известного Виктора Никифорова, пилота Легендарного, уйти на покой. Давая своё интервью, Виктор улыбался. Юри смотрел и угадывал в его лице еле заметные морщинки вокруг глаз — на экране их заметно не было, но он-то помнил. Юри смотрел и вспоминал, как звучит голос Виктора в тишине уютной квартиры. Вспоминал, насколько теплым может быть простое объятие. Юри становилось страшно, потому что Виктор не мог, не имел права делать из своей прихоти международный скандал! Красиво и со вкусом одетая телеведущая спрашивала у Виктора, неужели он, надежда и опора человечества, оставит свой пост пилота. А Виктор улыбался и отвечал, что недавняя его встреча с бывшим пилотом Кацуки Юри заставила его задуматься о будущем и о ценностях. А как же моё собственное будущее? Мои ценности? Что же ты за человек, если не понимаешь, с какой лёгкостью ты уничтожаешь их одним ударом? Всю мою жизнь — одним своим заявлением? Ставишь моё решение оставить полёты и стать другим человеком на одну ступень с минутной прихотью и скандалом для жёлтой прессы. Обесцениваешь. Теперь даже самая последняя собака в этом городке услышала и запомнила, что Юри Кацуки — пилот. Теперь при встрече у Юри будут спрашивать, может ли он показать швы, а правда ли, что ангелы большие, а сильно ли он горевал, когда узнал, что вся его семья уничтожена, а почему он больше не летает... Он ненавидел Виктора и одновременно не мог оторвать от него глаз. Даже на экране телевизора Виктор был притягательно хорош. Юри понял, что плачет, только после того, как ему на плечо опустилась чужая рука. Тётушка Сурия поглядела на него, покачала головой и поцокала языком. — Ай-яй-яй, ну что это за вид? Наверное, вид у него был, и правда, ужасный. С покрасневшими от слёз глазами, с нахмуренными бровями. Юри молчал. — У меня есть сэндвич с ветчиной. Хочешь? И чай у тебя совсем остыл. Он не поможет, если пить его холодным. Давай-ка немного разогреем. Она забрала у Юри кружку и поставила её в микроволновку. Та загудела, заглушая очередной повтор интервью Виктора. Впрочем, Юри не нужно было слушать, он уже помнил его наизусть. Повстречал пилота Юри Кацуки, задумался о будущем, решил взять перерыв, поставил Легендарного в док на ремонт, а дальше поглядим, может, техника на что и сгодится... — Когда мои внуки приезжают ко мне в гости, я всегда спрашиваю у них, всё ли хорошо, — проговорила тётушка Сурия. — Обычно мой младший, Джо — дома мы зовём его Джо, потому что ему нравятся истории про ковбоев, он такой драчун, вечно ходит в синяках — Джо признаётся мне: «Бабушка, я сегодня подрался с моим соседом по парте Катуном, потому что он плохой», и я ему говорю, чтобы он не судил о людях настолько категорично, ведь в человеке обычно сочетается и хорошее, и плохое. — Я знаю, — сказал Юри. — Я просто не ожидал... — Никто не ожидал, — тётушка Сурия зашуршала обёрткой, разворачивая вкусный, даже с виду, сэндвич с майонезом, салатом, ломтиками ветчины и сыром. Юри вспомнил, что не успел сегодня нормально позавтракать, и сглотнул слюну. — Если честно... Не знаю, что мне делать, — признался Юри. Он даже себе не хотел в этом признаваться. Но неожиданно произнёс вслух. Наверное, потому что домашняя атмосфера, которую излучала госпожа Тханом своим присутствием, смогла притупить его напряжение и ненадолго свести чувство опасности на нет. — Съешь сэндвич, выпей чаю и иди домой. Тебе надо выспаться, Юри. — Когда чужая рука взъерошила его волосы на макушке, Юри даже не отстранился. Ему очень не хватало вот этого всего, домашнего. Прикосновений, заботы. Пусть даже он её и не просил. Звякнула микроволновка. — Спасибо, — промямлил он, получая обратно тёплую кружку с чаем. — И не забудь добавить мёд! — напутствовала тётушка Сурия, подставляя ему блюдечко с сэндвичем. Тот показался Юри просто бесподобным. Чай — тоже. Мёд даже не понадобился.

***

Поев и приведя мысли в порядок — насколько этот порядок вообще был возможен в его состоянии, — Юри написал необходимые заявления и отправился домой. Ему пришлось пробираться от больницы дворами. Особенно он нервничал, когда дорога вывела его аккурат к посту дежурного возле полицейского участка. Юри, конечно, ничего противозаконного не совершал, но нервничал всё равно, авансом. Постовой совершенно точно смотрел новости. И наверняка слышал, как его, Юри, упоминали в связи с интервью Виктора. Конечно, его фотографии в новостях не показывали — пока не показывали. И с постовым они лично знакомы не были. Но... вдруг? Впрочем, пронесло. Когда Юри переходил дорогу, полицейский вообще отвернулся и смотрел в другую сторону. Похоже, можно расслабиться, — с облегчением думал Юри. Ещё пара кварталов — и он дома... Но возле дома его поджидали. Нет, не журналисты. И, увы, не Виктор. Хотя Виктора он сейчас хотел бы видеть в самую последнюю очередь. После всего того, что тот вытворил с его жизнью, произнеся всего несколько фраз. Сделав его причиной своего ветреного решения об уходе. Повесив на него обвинение, которое фанаты Виктора наверняка не простят. Юри бы сам себе не простил! Хорошо ещё, что он поселился именно здесь. Его дом находился настолько далеко от всех возможных мегаполисов мира, что вряд ли сюда кто-нибудь приедет... Впрочем, как выяснилось, кое у кого нашлись силы на поездку. Юри ступил на коврик с надписью «Добро пожаловать» и достал из кармана ключи — и тут ему прилетел удар в спину. Били ногой и совсем рядом с почками. Юри от неожиданности потерял равновесие, ткнулся носом в собственную дверь, выроненные ключи упали на землю, жалобно звякнув. — Ты Юри Кацуки? — грозно провыл над ухом нападавший. Голос показался странным. Да кто же сперва бьёт, а потом спрашивает? — Отвечай! Ты? Ещё один отчаянный пинок заставил очки Юри соскользнуть с переносицы. Он еле-еле успел их поймать, прижал к груди. Хорошо — потому что запасных с теми же диоптриями у Юри не было. Он спрятал очки в карман пальто и развернулся. — Я. И уставился на невысокого подростка ростом себе по плечо. Паренёк стоял набычившись, спрятав руки в карманах, а голову — в капюшоне куртки. — И что он в тебе нашёл? — Кто? — Виктор! Ты, тупица, что Виктор в тебе нашёл? Он должен был летать со мной! Теперь понятно, почему голос показался Юри странным. Он ломался. А ещё подросток говорил нарочито грубо, но звучало это не страшно, а скорее уж смешно. — А... Летать? — Ты чо, блядь, глухой? Парные полёты. Минобороны ведёт разработку новых машин! Меня готовили в пару к Никифорову! А ты, козёл, влез и всё испортил! Юри стоял, близоруко щурился, хлопал глазами и вспоминал. Подросток лет пятнадцати. Самый молодой пилот современности. Тоже с континента Евразии, как и Виктор. — Ты... Плисецкий? Парнишка под тонкой курточкой вздрогнул и опустил плечи. Юри даже без очков понял, что оказался прав. — Да, я Плисецкий Юрий! И два Юрия нам на Платформе не нужны! — А взрослые знают, что ты здесь? — Юри увидел, что на клумбе под окном, где ещё пару месяцев назад хило цвели рыжие бархатцы, теперь стоит дорожный чемодан на колёсиках. — Похоже, что не знают. Кстати, нельзя драться с незнакомыми людьми, тебе никто не говорил? Некоторые могут дать сдачи. — Он потёр спину и, как мог, отряхнулся. Боль от неожиданного пинка уже ушла. Драться с подростком он, конечно же, не собирался. — Да пошёл ты! — произнёс ершистый Плисецкий. Юри наклонился и поднял ключи с земли. Плисецкий сказал так много, и это было слишком невероятно. Верить Юри отказывался. Но, может, он не так расслышал и понял? — Повтори, пожалуйста, что ты сказал про Платформу? Кстати, я не собираюсь ни на какую Платформу. Он натянул очки на нос. Пальцы ещё дрожали. — Я говорил Виктору, что не вернусь. Что я оставил полёты и больше не пилот. — Блядь, да ты бредишь? Бывших пилотов не бывает. Виктор сказал... — Мне всё равно, что сказал Виктор! — Юри неожиданно для себя повысил голос. У него был трудный день. Ему разрушили жизнь. И его бесил этот ругающийся матом пацан. Неужели никто никогда не пытался Плисецкого воспитывать? Пусть даже он будет трижды одарён и дважды круглый сирота... — Мне всё равно. Юри вдохнул холодный уличный воздух, стараясь успокоиться. Плисецкий смотрел на него цепко и зло. — Уходи. Я говорил Виктору и повторяю тебе. Я не вернусь к полётам. — Мда? А Виктор говорил другое. И посадочную Платформу уже гонят сюда. И в Легендарном остались твои логи. Аналитики уже взялись за калибровку. Это мне Яков сказал. Типа, всё, Юрка, не видать тебе места второго пилота, как своих ушей. Но если ты отказываешься, то это всё меняет. Виктор — долбодятел, неправильно всё понял, похоже... Гонят сюда посадочную платформу? Которую? Одну из трёх Северных, что курсируют над Евразией? Случайно не она ли подверглась нападению в воздушном пространстве Долины Веры? Как вообще такое можно было допустить? Они там что, все с ума посходили?! Юри покрутил в руках ключи, машинально нашёл нужный и вставил его в замочную скважину, повернул. Когда дверь распахнулась, Плисецкий подхватил свой чемодан, смяв колёсиками последний вымерзший кустик бархатцев, и протащил свои вещи через порог. И сам пролез, чуть не отдавив Юри ноги. — Эй, ты куда?.. — промямлил Юри, но его, похоже, не услышали. Снова. — Короче, ты меня успокоил, если всё так, как ты говоришь. Юри оторопело смотрел на наглеца. — Переночую у тебя, а завтра уже и наши подвалят. Просемафорю им — заберут меня обратно наверх. — Да... Проходи, располагайся, — «разрешил» Юри, потешаясь над самим собой и над всей этой ситуацией. — Только обувь сними. У меня ходят босиком. Плисецкий невозможен. Но не выгонишь же за дверь несовершеннолетнего. Ещё более невозможной была информация, что он принёс с собою. Может, он путает? Логи в Легендарном — его, Юри, персональный ментальный слепок. Единственный и индивидуальный, как отпечатки пальцев. Как Виктор мог поступить таким образом? Не стереть информацию о нём, а сохранить. И даже более: он начал проводить эксперименты и... Выяснил, что они подходят друг другу? А они правда подходят? Когда Юри летал, о машинах для пары пилотов ещё только начинали говорить. А сейчас, спустя несколько лет, наверняка уже построили. Не будут же проводить калибровку слепков сознания просто так. А Виктор... Почему в интервью он сказал, что прекращает полёты. Лгал? Или имел в виду, что прекрашает полёты одиночные — потому что наконец-то нашёл того, с кем мог бы летать в паре? Он хочет летать с Юри. Он ведь говорил об этом. Когда звал его с собой. Юри чувствовал себя странно. Как будто ему показали подарок на день рождения — большую коробку, перевязанную нарядным бантом, а потом забрали назад со словами «ты же сказал, что тебе это не надо». Вот, как он воспринимает Виктора? Как подарок? Желанный подарок. Не стоит скрывать от самого же себя. Очень желанный подарок, который очень страшно открывать — вдруг внутри не то, о чём он мечтает. Или вдруг — то самое, но оно тут же исчезнет, стоит лишь к нему прикоснуться. Вот, точно. — Эй, ну ты долго ещё будешь в дверях стоять? — громко топая босыми пятками, из кухни показался Юрий Плисецкий. — У тебя пожрать что-нибудь есть? Я часов двенадцать ни хрена не жрал, подыхаю. Чаю хоть завари для начала. Юри прикрыл входную дверь, чтобы не выстужать дом. Подумал и запер дверь не только на замок, но и на цепочку. Прошёл в прихожую, снял обувь и пальто, обувь поставил в обувницу, пальто и шарф повесил на плечики в шкаф. Странный ребёнок с похожим, как у него, именем, Юрий Плисецкий, даже не снял куртку. Кроссовки — да, стянул и кинул их на входе в зону гостиной, возле чемодана. На колёсики которого налипли сухие травинки и немного земли. Юри посмотрел на грязь равнодушно, не испытывая ни малейшей эмоции, отрицательной или положительной. Он вспомнил историю Плисецкого. Того обнаружили в опустевшем посёлке спустя день после нападения ангела. Младенец был при смерти. Его выходили, вырастили прямо на Платформе. Он стал замечательным пилотом. Вот только... Наверняка детства у него не было. Как и должного воспитания. Оттого и вёл он себя сейчас, как избалованный, но потерянный мальчишка. — Пойдём, я покормлю тебя, — сказал Юри, проходя мимо чемодана и кроссовок на кухню. — У меня остались вчерашняя гречневая лапша и жареная говядина. Ты ешь лапшу? — он не удержался и провёл рукой по опущенной голове, по волосам — Плисецкий как раз сел за стол. — Эй, вот давай-ка вот без этого, — тут же окрысился подросток. — Чо лыбишься-то? Р-руки, я сказал, не тяни! А то все так и лезут... Волосы у Юрия были светлые, соломенно-жёлтые, они спутались под капюшоном куртки. Глядел мальчишка снизу вверх, словно дикий дворовый кот, который, только покажи слабину, тут же вцепится в тебя когтями и зубами. Этого кота стоило бы опасаться, но вместо этого ещё сильнее хотелось погладить. — Извини. — Юри убрал руку и не стал спрашивать, кто эти «все». Видимо, не у него одного Плисецкий вызывал желание оберегать и защищать. — Я пока разогрею и поставлю чай, а ты убери вещи и переодевайся, если есть во что. Комната прямо по коридору. В гостиной раскладывается диван, можешь располагаться там. — Ага, спасибо. — Позвонить не хочешь? — спросил Юри вслед согнутой спине слезшего с табурета Плисецкого. — Куда это? — Своим. Чтобы не беспокоились. Я бы на их месте очень переживал. Северная Евразийская платформа, с которой сбежал один пилот, а второй, получивший не так давно ранение в бою, не хочет летать потому, что ждёт своего напарника — и нет, Юри не давал согласия быть этим самым напарником для Виктора Никифорова! — эта самая платформа подверглась нападению со стороны фанатиков Истинных Праведников, и, как услышал Юри из новостей, которые транслировались по всем каналам, в этом нападении даже пострадали две машины. — Лучше предупредить. Сейчас для всех трудное время. Ты же понимаешь. Плисецкий какое-то время смотрел на него, нахмурив светлые брови. Наверное, считал, что такое выражение лица делает его грозным. На самом деле, нахмуренным его лицо становилось, скорее, забавным. Слишком необычно выглядела эта хмурость в исполнении подростка. Словно он неосознанно копировал кого-то другого. — Ладно. Позвоню Якову, — наконец согласился он. Юри вздохнул и повернулся к плите. Вот так. Что принесёт ему завтрашний день, он не знал, но оставалось надеяться, что он будет лучше, чем сегодняшний. Потому что хуже, чем сегодня, он стать не сможет.

***

Плисецкий после еды подобрел, расслабился. Слегка заметно, но было видно, что его попустило, успокоило. Такое ощущение, будто он ждал чего-то нехорошего от встречи с Юри, и эти ожидания не оправдались. Интересно — Юри стало интересно — чем живёт молодой пилот? Он спросил, и оказалось, что — полётами. Было бы странно, если бы Плисецкий занимался чем-то другим, это на причальной-то платформе. Ну, может, компьютерные игры ещё, — думал Юри, вспоминая себя. Вот ему когда-то нравилось свободное время проводить в игровом зале. А Плисецкий только сказал: — Игрухи? Фу. Да ну, не. Ну, может, стрелялки, но на хрена? За хуй стрелялки, когда вышел наружу, запрыгнул в машинку — и летай себе на здоровье. Мы с Яковом уже давно фигуры разные тренируем. Ну там, это, из высшего пилотажа, сечёшь? Петли всякие, бочки, перегрузки такие, что тебя просто выжимает! Сидишь в ремнях и думаешь, что у тебя сейчас мозги на хуй вытекут через затылок! Вот это — круто! Плисецкий постоянно ругался, к месту и не очень, красиво, грубо и неожиданно. Юри это дёргало, и он даже спросил, ничего ли ему на этот счёт не говорит начальство. — Да ну, бля, «начальство», скажешь тоже. Они ж меня усыновили. Яков с Лилией. Баранка мне говорила, что теперь я, как это, дитя без родины. А Яков почему-то сыном полка зовёт. У меня в паспорте, конечно, в месте рождения какие-то ебеня значатся, но настоящий мой дом — там, — Плисецкий дёрнул подбородком вверх. Это могло означать как Северную Евразийскую платформу, так и более обширный географический объект, быть может, даже весь воздушный океан над планетой в целом. — А то, что по поводу ругани... — Плисецкий вздохнул и как-то замялся. Потом всё-таки сказал: — Ты вот подумай сам. Мне ж, на самом деле, ещё нельзя вот этого всего, — он махнул руками, — геройствовать, жизнью рисковать, я ж ещё ребёнок. Шаришь? Несовершеннолетний. По документам, по закону. А знаешь, сколько я уже народу спас? Я со счёта сбился, сколько этих дур уничтожил. Этих сраных ангелов. При этом, я не спился, не скурился и не кончаю с собой, как некоторые. — Плисецкий хохотнул. — У нас такая нервная работа, да? Диспетчера не отследят, сигнал вовремя никто не пришлёт, не успеешь прилететь — и писец, городу каюк. Туша эта лежит на земле, будто реально, сука, амёба какая-то, педипальцы свои раскидала в стороны и переваривает, блядь. А ты сверху на эту дрянь смотришь и ждёшь, когда она взлетит, мразь. Потому что машинки могут только в воздухе. С земли ядро не достать. Обычная техника его даже близко не трогает. Вот и висишь, ждёшь... Говорят, многие пилоты после этого кончались. Ну да это ж и легко, вышел наружу и прыгнул, страха перед высотой нет совсем. Типа груз вины и всё такое. А ты спрашиваешь, не делают ли мне замечаний из-за того, что я ругаюсь матом. Делают, блядь. И чо? Вон Лилия морщится постоянно. Мне по барабану. Я ещё умом не тронулся, как Попович, и ладно. Ты про Поповича знаешь? — Плисецкий прищурился. Он пил горячий чай легко, как обычную воду, только раскраснелся, а от разговора — оживился. Движения сделались широкими, свободными. Юри наблюдал за ним, слушал и как-то наоборот закрывался. Плисецкий Юра подавлял, заполняя собою тишину и пустоту. Он был силён морально. И, наверное, никогда, ни в какой ситуации не унывал. Возможно, в силу возраста. Или воспитания. Точнее, его отсутствия. Юри смотрел на этого нашумевшего, всемирно известного вундеркинда и действительно понимал, как на многое закрывают глаза. На его возраст, на возможные проблемы с психикой, на воспитание. Да, мальчик знает, что он хорош, и ведёт себя соответственно. Но кто-то же должен ему сказать, что не в силе внешней одной только дело, не только стержень он должен иметь, но и мягкость. Прощение к себе и прощение к другим. В трудную минуту это сможет вывезти его так, как вывезло в своё время самого Юри. Он ведь тоже сперва думал про то, чтобы «выйти наружу и прыгнуть», но почему-то не смог. Может, причина в воспитании, которого как раз нет у Юры, может — в мировоззрении. Интересно, Виктор сможет совладать с этим грубым ребёнком, когда они начнут летать парой? Эта мысль причинила Юри неожиданную боль. — Нет, я ничего не знаю о Поповиче. — Этот ебанат выдумал себе какую-то Аню. Прикинь. Постоянно с нею разговаривает. С выдуманной девкой. Я спросил, что — знакомая, может, какая? Или ты потерял кого? А он мне ответил, что никого не терял, что вот же она стоит — и на пустое место рядом с собой показывает. Короче, мужик поехал совсем, — и Юра покрутил пальцем у виска. Юри сглотнул. — Попович тоже пилот? — уточнил он осторожно, пока Плисецкий прихлёбывал ещё чаю. — Угу. Причём сперва был обычным техником, копался в движках машинок и самолётов, а потом случайно как-то... Ну, в общем, мы выяснили, что он тоже их, того... Слышит. Последнее слово Плисецкий произнёс осторожно. Потому что — ага, учёными не доказано, что ангелы воспроизводят звуки. Ни на одной звуковой частоте. И, следовательно, слышать их люди никак не могут. Как и ощущать их приближение. Однако пилоты постоянно говорят, что могут каким-то образом ощущать их присутствие. И дело, скорее всего, даже не в электромагнитных импульсах. — Разве этому можно научиться? — спросил Юри так же осторожно. — Да хуй его знает. Может, он латентный был. Скрытый. А потом как-то пробудился. В общем, летает теперь. В основном, второй машинкой на подхвате, всего ведь пару лет назад начал, ещё учится, но уже бывали и самостоятельные вылеты. Ничего, мужик справляется. Сняв куртку и повесив её на ручку двери позади себя, Плисецкий остался в футболке с длинными рукавами. Юри углядывал в широком растянутом вороте по-птичьи тонкие выгнутые ключицы и линии швов, тоже тонкие, алые, свившиеся в линии многочисленные точки соединения нитей. Плисецкий ведь ещё растёт. Значит, и швы растут вместе с ним. На секунду Юри стало не по себе. Плисецкий это заметил и прямо спросил: — Ты чо? Ах, это? — он оттянул ворот ниже, будто демонстрируя рисунок алых линий. — А по мне, даже красиво. Сперва хотел татуху поверх набить, но Милка отговорила. Во-первых, я ещё расту. Во-вторых, и так ничо. А у тебя нет? — Чего нет? — переспросил Юри. Увидеть взрослые швы на не подросшем ещё мальчишеском теле было жутковато. — Ну, не знаю, может, татуха какая-нибудь? Ты ж из этих, из азиатов. У вас ведь принято? — Я летал на Восточно-Тихоокеанской платформе, — поправил его Юри. — И я не уголовник, у меня нет татуировок. — Он заголил рукав до локтя, показав кожу. — А, ну ладно, — Плисецкий пожал плечами. — Нет так нет. Но зря. Ты взрослый, тебе можно. Мог бы и набить... А чего... Ты говоришь «летал». Больше не летаешь? Почему? Юри натянул рукав обратно, спрятав свои швы от внимательного взгляда, и жалея, что не может спрятаться от Плисецкого целиком. Всё-таки решение дать приют этому неугомонному ребёнку было плохим. — Я больше не летаю. Вообще. Как ты говоришь, однажды диспетчеры поздно поймали сигнал, идущий от моего родного города. Я вылетел и не успел. После ангела не остаётся никакой органики. Разве что бактерии, может быть. Весь город опустел. Полностью. Плисецкий замялся. По его лицу это было заметно, он не находил слов. — И... У тебя там кто-то был? — спросил он осипшим голосом. Юри ответил спокойно и ровно: — Моя семья. Вся. — Оу... Бля. В смысле, прости. Не хотел бередить, и всё такое. Эм-м. А Виктор в курсе? — Виктор? — Юри поднял на Плисецкого глаза, не понимая. — При чём здесь Виктор? — Ну... — очевидно, всё ещё чувствуя себя неловко, Плисецкий взмахнул руками и чуть не опрокинул с маленького кухонного стола кружку с недопитым чаем. Удержал её и только тогда продолжил: — Что ты поэтому отказываешься летать. Он же ведь там, наверху, уже всех задолбал, знаешь? «Мой Юри» то, «мой Юри» сё. — Кажется, я ему говорил. Но не уверен, что он услышал, — Юри пожал плечами, стараясь не краснеть. Нечего перед ребёнком показывать свои эмоции. Тем более, такие эмоции. — Ну, понятно. Да, Виктор такой. Когда не хочет, то не слышит. — Плисецкий хмыкнул. — А я даже не знаю, кого потерял. Там, в моих родных ебенях. В смысле, не хочу сказать, что тебе повезло, и всё такое... Но ты их хотя бы знал. Своих родных. А я был слишком мелким пиздюком. Поэтому ни хуя не помню. Иногда я придумываю себе, какая у меня была бы мамка. Папка. Может, старшие брат или сестра, — взгляд Плисецкого застыл, остекленел на минуту. — Короче, как-то так, да. Он не ждал сочувствия от Юри. Это стало понятно по тому, как он вскинул подбородок, стоило только Юри машинально дёрнуться, чтобы... Что? Обнять? Накрыть его руку своей и пожать? Откуда в нём это? Жажда тактильного общения? От Виктора заразился? Юри раньше не замечал за собой тяги обнимать почти незнакомых ему людей. Тем более таких, как этот Плисецкий. Впрочем, не то чтобы мальчишка был совсем уж плох. Просто воспитанием его необходимо было действительно заняться. — Виктор будет летать со мной, — процедил вдруг Плисецкий. — Он мне обещал. Сказал, что два самых лучших пилота должны летать вместе. Мы станем самым сильным экипажем за всю историю полётов. Зато Виктор слышал его, Юри. Утверждал, что слышал, как Юри заставил Легендарного петь. — Я не претендую, — ответил Юри и отвернулся к раковине, куда уже составил грязную посуду. Он не любил оставлять на ночь посуду в раковине, предпочитал мыть её перед сном. Это походило на своеобразную медитацию, помогало обдумать то, что случилось за день, привести мысли в порядок и разложить всё по полочкам. Юри пустил воду. Ему нужно было о многом подумать.