Под гусеницами облаков

Ему снился сон. Настолько откровенный, что стыдно было смотреть. И, в то же время, отвести взгляд было нельзя, невозможно. Виктор кричал. Набирал сквозь влажные приоткрытые губы воздуха и кричал снова. Запрокинув голову. Выгнув шею. Украшенный бисерным потом лоб поблескивал в полутьме. Виктор вскрикивал так, будто ему было больно, но на самом деле — Юри откуда-то знал — ему было очень-очень хорошо. Стоило ему приблизиться к Виктору во сне, потянуться, как марево сна начало расплываться, исчезать под пальцами. Виктор обернулся, посмотрел Юри в глаза, и всё стало другим. «Я пытался», — грустно сказал Виктор. Он больше не был раздет. Его тело, утянутое строгим чёрным костюмом, казалось траурно-скромным, подчёркнуто-пуританским. Как и взгляд. Как и понуро опущенное лицо. «Как же так», — разочарованно подумал Юри. И чей-то едкий голос, похожий на голос Плисецкого Юрия, произнёс у него над ухом: «Неудачник». Растерянный — возбуждённый, расстроенный, грустный и — растерянный, Юри проснулся, выпутался из своего сна, как из тесно обернувшего тело одеяла, медленно и неловко. Сон не отпускал. И казался очень важным. Почему у Виктора был такой траурный вид? Почему на его лице, обычно весёлом и беззаботном, отпечатались страдание и грусть? Юри казалось, что ещё немного — и он поймёт, в чём дело. Виктор, срывающийся в оргазм, — с загоревшимися от стыда щеками Юри признался себе в том, что видел своего кумира именно таким, — кончающий, он был прекрасен. И тем острее и больнее казался контраст с его траурным поведением. Внезапно раздался стук в дверь спальни, стучали явно кулаком, — и Юри проснулся окончательно. Тут надо было не обмусоливать фрагменты сна, а срочно узнавать, что понадобилось его временному жильцу, Плисецкому. И следовало поторопиться. Если, конечно, Юри ещё нужна была целая дверь в спальню. — Да? — крикнул он. — Я уже не сплю. — Ты, это!.. — Плисецкий ввалился к нему и встал на пороге. — Ты в окно смотрел? На пацане были одни только пижамные штаны. В леопардовых пятнах. Сиреневого цвета. Юри вздохнул и украдкой проморгался. Сам-то он спал в юката, поэтому, откинув одеяло, смог подняться с кровати, не сверкая обнажённым торсом. Он прошлёпал к окну, потом с досадой фыркнул и вернулся, нашарил на тумбочке очки, надел их и снова выглянул во двор. На лужайке... Нет, лужайки у него больше не было. На месте, где ещё вчера у него была лужайка, сейчас стояли два вертолёта и толпились люди, у тротуара была припаркована машина местной полиции, а поодаль — два фургона вчерашних телевизионщиков. Журналисты не торопились брать его дом на абордаж по одной простой причине: периметр был оцеплен полицией. Интересно, как Юри умудрился проспать прилёт вертолётов? Не услышал, надо же. Вот дверь кабины ближайшего вертолёта распахнулась, и на землю ступил пилот. Снял с головы наушники, а с лица — очки-авиаторы. И оказался Виктором Никифоровым. — Это Виктор? — уточнил Юри. У него перехватило дыхание, такой Виктор был красивый и... деловитый в своём сером лётном комбинезоне. Не оторваться просто, так бы и смотрел. — Это ты их сюда вызвал? — с подозрением спросил Плисецкий. — Нет, — Юри покачал головой. С трудом оторвался от вида из окна, к тому же, Виктор как раз задрал голову, чтобы посмотреть на окна его дома. — Думаю, они прилетели из-за твоего звонка. — Что, вот все они? И телевизионщики? А этот долбоёб здесь что делает? — наверное, последнее относилось к Виктору. — О, глянь, а этих чуваков я даже не знаю... Юри не смог пересилить своё любопытство и снова выглянул в окно. — Зато их знаю я, — помрачнев, ответил он. — Это Селестино Чалдини и Пхичит Чуланонт... — Да ты гонишь?! — ревниво процедил Юра, оттолкнул его от окна и принялся разглядывать их сам. Представителей Восточно-Тихоокеанской платформы. — Чего им здесь нужно? Юри не ответил. Он знал — что. И не был уверен, что сможет подобрать слова, которыми сумеет убедить этих людей в том, что он действительно больше не хочет летать. «Но ты же летал с Виктором», — скажет ему Пхичит. Летал. И ему это, — пусть будут прокляты все ангелы Вселенной, — ему это понравилось. «Это твой долг, Юри» — наверняка скажет командир Чалдини. И Юри не найдёт, что ответить ему на эти слова. Долг превыше всего. Даже для такого трусливого и ничтожного слабака, которым был он, слово «долг» не было пустым звуком. Чёрт, как пафосно. До пустоты выхолощено и по-глупому пафосно стали вдруг течь его мысли. Наплевать на себя и вспомнить о долге. Юри криво улыбнулся и отошёл от окна вглубь комнаты. Похоже, ему всё-таки придётся говорить с ними. Объясниться. Тогда, когда он ушёл, он ушёл без объяснений. Попросту сбежал. Звук дверного звонка заставил их обоих вздрогнуть. Почти одновременно зазвонил сотовый, зажатый в руке у Плисецкого, — тот выругался. Юри мысленно повторил ругательство и нехотя отправился вниз, к входной двери. Отправлять «на передовую» Пхичита с Селестино определённо было грубой игрой. С другой стороны, никто не собирался играть с Юри в поддавки, понятное дело. Если у соперника на руках есть такие козыри, то стоит ли удивляться, когда он начинает их использовать? Если журналистов и полицейских без ордера он мог бы на порог не пустить, то с остальными уже было сложнее. Виктор и Фельцман были для него уважаемыми людьми, но всё же незнакомцами, которым Юри, в силу своего воспитания, мог вежливо, но твёрдо сказать «нет», не опасаясь собственных угрызений совести, — настоял на своём решении потому что обстоятельства, потому что траур, потому что — да кто вы вообще такие, что обо мне знаете, не вам за меня решать... То Селестино и Пхичит были для него слишком близкими, чтобы такой фокус прокатил. Оттолкнуть не получится. Придётся разговаривать. Убеждать. Объяснять. Селестино его тренировал. Учил. Он руководил Восточно-Тихоокеанской платформой, и под его началом Юри совершал свои первые ошибки и первые победы... И, между прочим, именно Селестино отпустил его — негласно, скрепя сердце, потому что видел — ведь ясно видел? — что Юри больше не может управлять своей машиной после гибели родного города. Почему же он сейчас приехал? Звать его назад? Да ещё и Пхичита с собой прихватил... Когда-то они дружили. Уехав, Юри перестал с ним общаться и думал, что Пхичит затаил на него обиду за то, что он ушёл и бросил всё. Однако Пхичит продолжал писать ему. Изредка, но с прежней теплотой, осторожно обходя стороной болезненные для Юри темы. В дверь звонил именно он. Настойчиво не отнимал руки от кнопки звонка и одновременно улыбался в дверной глазок. Пхичит вообще был очень улыбчивый парень. Юри только вздохнул: чтобы трезвон прекратился, ему придётся впустить их. Возможно, всех. И даже Виктора, который маячил за плечом Пхичита. Впустить всех — ну, за исключением газетчиков.

***

Сперва Юри разговаривал с Пхичитом, не снимая дверной цепочки. Потом — как и ожидалось, — ему пришлось снять её и посторониться, чтобы разномастная компания смогла пройти внутрь. Юри, с трудом переборов воспитание, заставил себя не кланяться «гостям» при входе, давая тем самым понять, что они для него незваные. Он их не приглашал, не ждал и уж совершенно точно кое с кем не чаял увидеться вновь. Пхичит, первым стянув обувь, — надо же, он помнил пунктик Юри насчёт пола, — затеял обниматься после долгой разлуки. Виктор, непонятно как раздвинув осанистые, представительные фигуры Якова Фельцмана и Селестино, шагнул в одном ботинке вперёд и с возгласом «Как же я скучал, Юри!» полез обниматься тоже, причём его обширное объятие почему-то показалось Юри слишком неуместным, слишком широким. Показушным даже, что ли. Виктора опять стало слишком много, он будто затмевал собою остальных. Тем удивительнее стал для Юри тот неожиданный момент, когда объятия — да и сам Виктор — сдулись и кончились. Всего лишь после одного только недовольного скрипучего «Никифоров!», слетевшего с губ Якова Фельцмана. Виктор тут же отступил назад и принялся разбираться со своей обувью. Посуровел, опустив взгляд в пол, упрямо сжал губы. Юри аж сглотнул — он и не предполагал, что Фельцман имел на Виктора такое отрезвляющее воздействие. — Юри, ну расскажи, как ты здесь устроился, — попытался начать издалека Пхичит, будто бы не решение Юри всё бросить и больше не летать собрало их здесь: самых главных людей с гигантских воздушных платформ и двух талантливых пилотов, будто бы их приезд — всего лишь визит вежливости. Но Селестино со свойственной его народу южной экспрессивностью, сразу перешёл к делу: — Юри, если ты решил возобновить полёты, то знай, что мы всегда готовы принять обратно. — Но я ещё ничего не решил! — ответил он, развернувшись к Селестино. Он никогда не будет летать так, как раньше. Снова? Никогда. — Мы разрабатываем новый принцип полётов, — мягко сказал Пхичит. Он всё ещё держал Юри за руку. — Два пилота в одной машине. Ты про это уже слышал? Но нужна проверка на совместимость. Если бы... — Слышал, — пришлось признаться Юри. Он неловко высвободил рукав куртки и отошёл от Пхичита на шаг в сторону гостиной, вглубь дома. Потом перевёл взгляд на Фельцмана. Высокий и когда-то статный, наверняка даже в своё время прослуживший в каких-нибудь войсках, если судить по выправке, но теперь, во исполнение международных требований о формировании воздушных платформ, оставивший своё гражданство и военный чин в прошлом, Фельцман являлся фигурой яркой и внушительной. Он обладал какой-то подавляющей харизмой, и Юри откровенно страшно было находиться рядом с ним. Такому человеку разве можно отказать хоть в чём-либо? Такой человек — страшный. — Дядь Яша? — раздался из коридора голос Плисецкого. — Плисецкий, мы за тобой, — произнёс Фельцман, даже не глядя в его сторону. Он смотрел прямо на Юри. — Собирайся. Хоть это было сказано не ему, Юри чуть было не дёрнулся собираться тоже. Вот ещё. Нет. Никогда. — Парные полёты? Ну, без подробностей, но я слышал кое-что, — Юри не сказал, от кого. От Плисецкого. Но тому и так придётся нелегко, судя по выражению лица Фельцмана, так к чему раскрывать, что мальчишка не только беглец, но ещё и болтун. — Ага, само собой, — торопливо протараторил Пхичит, оборачиваясь. Непоседлив и тороплив, как и раньше. И так же широко и светло улыбается. Юри задавил собственную ответную улыбку, выскочившую совершенно машинально. — Просто если всё же передумаешь, то, может, попробуешь сперва со мной? Вдруг процент совместимости окажется достаточно высоким. Мы ведь уже давно знакомы, были соседями по комнате, пока учились в лётной Академии, да и потом... — Пхичит, погоди, да не собираюсь я летать! — в сердцах воскликнул Юри. Селестино вздохнул. — Ни один, ни с тобой в паре, ни с кем-то ещё. — Но почему, Юри? — это протянул Виктор, и его голос звучал недоумённо. «Я ведь говорил», — подумал Юри, но ничего не сказал вслух. Просто мотнул головой. В гостиной что-то упало. Похоже, Плисецкий собирался максимально быстро, отчего вещи валились у него из рук. Юри встревоженно обернулся и промямлил: — Я пойду, помогу... Вы располагайтесь... Он не представлял, как можно расположиться в узеньком коридорчике маленького домика в шахтёрском посёлке типовой застройки. Ему просто хотелось уйти, и чтобы никто его не тревожил. Не заставлял вспоминать, что он потерял. Раньше он взлетал в небо беззаботной птицей, оставляя все проблемы и вопросы внизу, на земле. После того, как он лишился всех своих родных, лёгкость и простота исчезли. Для него наступила вечная скорбь. Почему он проводил дома так мало времени? Почему ни о чём серьёзном никогда не разговаривал с сестрой? Почему мало помогал матери и отцу, приезжая на каникулы? Он всегда смотрел вверх, его взгляд вечно был направлен ввысь, к непостоянным облакам и глубокому безграничному небу. А нужно было смотреть на людей, что его окружали. Больше он не допустит... Он не допустит потерь в своей жизни. Он не будет заводить семью и друзей — и таким образом больше никого не потеряет. И ему не будет больно. Тогда почему у него сейчас так ноет сердце? Почему ему так плохо? Здесь, когда он подчинился своему решению, сделал осознанный выбор? Юри не заметил, как Фельцман пошёл за ним. Возможно, чтобы поторопить Плисецкого. Возможно, чтобы что-то сказать ему наедине. — Если ты твёрдо решил отказаться от шанса на возвращение, то никто не будет тебя винить. Но если Виктор... — Виктор здесь не при чём! — перебил Фельцмана Юри и осёкся от собственной резкости. — Извините. Виктор не при чём. Я думал, он улетел навсегда. Мы с ним попрощались. — Понятно, — складки на сухом лице Фельцмана прорезались ещё глубже. — Была необходимость спасти этот посёлок от нападения, Виктор попросил помощи, и я помог. Я вовсе не хотел снова летать. У меня уже другая профессия. И если бы не этот случай, то я бы не стал ничего этого делать. — Необходимость есть и сейчас, — проронил Фельцман. — Они стали крупнее. Иногда приходят не по одиночке, а по двое. Один пилот не справляется. Машины можно усилить, надстроить, но для контроля за техникой одного человека уже будет мало, нужны двое. Я не предлагаю тебе тестирование именно с Никифоровым, он тот ещё фрукт, и мало кто может вытерпеть его длительное время; само собой, общение и работа с ним могут оказаться сложными. Но если ты сможешь вернуться в строй, Кацуки Юри, — просто вернуться, то это уже будет хорошо. Больше шансов на победу над этими тварями — это всегда хорошо. Подумай. Юри слушал его короткий монолог, вжавшись спиной в противоположную стену прихожей. Договорив, Фельцман прошёл вперёд, занимая своей широкой фигурой почти всё пространство короткого коридора. Вернуться. Не потому, что ему предоставили выбор, а потому, что иначе нельзя. Нельзя в принципе сидеть и взвешивать «за» и «против». Родители всегда им гордились, — внезапно вспомнил Юри. Мать смотрела на него с теплом во взгляде. Отец жал его руку, держа её обеими ладонями, так, словно Юри был ему дорог. Юри сглотнул комок, вставший в горле. Так всегда бывало, когда он вспоминал родных. Горло перехватывало, на глаза норовили навернуться слёзы. Нет. Не подходящее место и время для сожалений и слёз. Его нашли, он нужен. Без него у человечества меньше шансов на победу. Если он вернётся, то сможет заниматься тем делом, которое родители считали благородным. Юри вздохнул и выпрямил спину, расправил плечи. — Хорошо. Я попробую, — сказал он. Пхичит захлопал в ладоши. В дверях гостиной показался Плисецкий с чемоданом в руках. Он фыркнул и прошёл мимо него молча. Фельцман, шедший следом, кивнул и подал ему руку. Пожатие у него было крепким и уверенным, рука — широкой и горячей. На Виктора Юри старался не смотреть. Специально. Он даже в вертолёт сел к Селестино, хотя и понимал, что все они, в итоге, поднимутся на Северную Евразийскую платформу.

***

Платформа парила за пределами города, над облаками. Юри, оказывается, уже успел позабыть, насколько платформы бывают громадными. Они застилают горизонт, а вертолёт всё летит и летит вперёд, приближается, и вот уже, насколько хватает глаз, впереди и над головой вырастает воздушный город. Ангелы никогда не нападают на платформы. Быть может потому, что чувствуют сродство. Иномирное сродство, которое не может объяснить ни один человеческий научный гений. Говорят, если проникнуть в самый центр — изначальный центр, скрытый под человеческими постройками, хозяйственными и жилыми блоками, которые, как было поначалу, возводили по срочной необходимости и без чёткого плана, — то можно найти сердечник, который и держит всю эту махину в воздухе: металл, пластик, камень и людей. Но пока учёные ищут способ безопасно исследовать феномен, объединённые межнациональные экипажи используют платформы как базу для устройства цехов по ремонту своих летательных машин, для отдыха и, — что уж там говорить, — для жизни. Некоторые годами не спускаются на землю, так и живут в воздухе. Но, конечно, ради спокойствия обывателей, принято говорить, будто платформы держатся в воздухе, питаемые энергией атома. Как будто здравомыслящие люди в это верят, — Юри хмыкнул, не сдержавшись. Все они — пилоты, техники, ремонтники, медики, прочий персонал и начальство — все они, наверное, сумасшедшие, если не боятся, что однажды платформы, которые не пойми как летают, по какой-то неведомой причине рухнут на землю. А наука так и не сможет объяснить, почему же они столько времени провисели в воздухе, словно в насмешку над земным тяготением... Кстати насчёт тяготения. Некоторые строили теории о том, что платформы, как и машины, как и ангелы — это всего лишь проекции из иного измерения, физические законы которого отличаются от земных. Юри про измерения не задумывался. Он просто летал, и всё. Летал — раньше, конечно же. Не теперь, когда один только взгляд в небо причинял ему почти физическую боль.

***

Путь от вертолётной площадки до лаборатории, расположенной в техническом отсеке, оказался ужасно коротким. Юри, кажется, и не заметил, как прошагал несколько метров от продуваемой холодным горным ветром поверхности до лифтов. Виктор неожиданно оказался рядом и первым нажал на клавишу вызова. — Нам вверх, на третий этаж, — сказал он, поглядывая на Юри. Точнее, разумеется, ему казалось, что Виктор Никифоров смотрит именно на него. Что не могло быть правдой. Юри, стиснув зубы, отвернулся и принялся разглядывать ближайшую стену. Лифт пришёл почти сразу, стеной полюбоваться не удалось. Затылок Виктора, в лифте, оказался куда как интереснее. Юри завороженно смотрел на коротко остриженные концы волос, на нависающую над ухом косую чёлку. С виду волосы у Виктора были такими мягкими, но, тем не менее, даже не примялись от обода лётных наушников. Заметив, что Виктор рассматривает его самого в отражении гладкой панели лифта, Юри неожиданно для себя смутился, вздрогнул и отвёл глаза. — Не возражаете, если сперва проведём тестовую калибровку с моим пилотом? — спросил Фельцман у Селестино. — Техникам предоставили начальные данные, поэтому предварительные настройки уже сделаны. — Нет, разумеется, не возражаем, — Селестино взмахнул руками. — В конце концов, мы ведь у вас в гостях! Делайте, как вам удобнее! — Юри, кстати, откуда у них твои данные? — Пхичит отвлёкся от своего коммуникатора, на котором до этого быстро, двумя руками, набирал текст какого-то сообщения. Как всегда, он видел самую суть. Лифт довольно жёстко притормозил, и двери распахнулись. Уже на ходу — почему они шли по коридору так быстро? Почти бежали! — Виктор возглавлял процессию, показывал дорогу — Юри успел прошептать, наклонившись к Пхичиту: — Я летал на Легендарном. — Да ты что?! Правда? — вскрикнул Пхичит во весь голос, и надежды Юри на тишину и секретность рухнули. На них обернулись не только Виктор и Фельцман с Селестино, но и проходящий мимо техник, одетый в тёмно-синий комбинезон. — Так вышло. Я сначала не хотел и не собирался, — прошипел Юри. — Потом расскажу. — Обязательно! — Пхичит даже схватил его за плечо, — чтобы Юри уж точно помнил о том, что пообещал. А потом они вошли в лабораторию. Техники при виде них засуетились, забегали. Юри попросили сесть в кресло, отдалённо напоминавшее ложемент. Без нитей, разумеется. Один из техников приладил Юри на голову сплетённый из множества проволочек шлем, намазал гелем контакты и прикрепил их к его вискам. — А током меня не шарахнет? — услышал Юри преувеличенно боязливый голос Виктора. Оказывается, тот уже сидел в соседнем кресле. Проволочный шлем придавал Виктору дурашливый вид. Должно быть, сам Юри выглядел не лучше. — Не беспокойтесь, всё уже настроено, — сказал один из техников, обращаясь к Виктору. — Теперь нам нужно только подтвердить контакт. — И... Как это будет? — рискнул спросить Юри. — Мне так толком ничего и не объяснили. — Сейчас мы настроимся на альфа-ритмы вашего мозга... — техник начал говорить, и Юри видел, как тот открывает рот и даже жестикулирует... Но больше не слышал ни звука. Только смутный гул, словно из-под воды. Ну, какой из него специалист? Максимум — поднять в воздух машину или, может быть, ещё поставить капельницу. Тем не менее, он сделал вид, будто слушает торопливые объяснения техника. Кивал, будто что-то понял. Принцип связи был тот же, что у пилота с машиной. Только теперь цепь включала в себя ещё одно звено, к машине могли обращаться двое. Нужно было лишь подтвердить синергичность их связи, и для этого их с Виктором сейчас должны были замкнуть друг с другом — друг на друге? — и с Легендарным. Юри внезапно забеспокоился, он захотел спросить, насколько полной будет связь, его испугала глупая мысль о том, что его давнишнее увлечение Никифоровым каким-то образом всплывёт в его голове и передастся Виктору, — вот будет позор, если тот узнает... Но ведь чтение мыслей невозможно, так что его страхи — обычная паранойя, бояться нечего, Юри, успокойся, — и тут чей-то голос из динамиков скомандовал: — Начинаем! Тридцать процентов, поехали! — Юри услышал это и машинально зажмурился... Моргнул... Ничего не произошло. Должно быть, они с Виктором не синергичны. Или кто-то из персонала ещё не нажал на главную кнопку. Может, ещё будет обратный отсчёт. Или... В глазах отчего-то поплыло, угол зрения странно сместился. Юри повернул голову и увидел человека, похожего как две капли воды на него самого. Человек сидел в дурацком кресле, с проволочным шлемом на голове и казался очень маленьким. Человек, похожий на него, покрутил головой, поднял руку и неловко, будто неумело, снял очки. Юри тут же наполовину ослеп. Один глаз словно стал видеть нечётко, расплывчато, как будто... Он испуганно вздохнул. Сбился с ритма и тут же начал задыхаться. Нелегко дышать, когда кто-то дышит за тебя. Минутная паника прошла так же быстро, как и началась, когда Юри осознал свои ощущения. В нём... Был кто-то. Не перехватывал контроль, не читал мысли, а просто был. И имел на его тело такое же право, как и он сам. Им — двоим — было удобно, комфортно, — так, словно они родились такими, словно их всегда было двое. Всегда? От рождения? Юри схватился за ручки кресла, под пальцами что-то треснуло. Дужка очков. Юри повернул голову в противоположную сторону и увидел Виктора, который силился встать из кресла, и которого держал за плечо Фельцман, не давая подняться. — Нет уж. Ты сам хотел узнать, получится или нет. Теперь поздно сбегать, Витенька, — прорычал Фельцман, удерживая его в кресле. — Не суетись уже, дай людям поработать. — Пустите, — выдавил Юри, и его голос задвоился, зазвучал в унисон с Виктором. Двойная паника и — внезапно — двойное осознание! — Получилось... Дядя Яша, всё получилось, — добавил Юри — Виктор — тише, и Юри понял, что говорил всё это на незнакомом ему языке. На родном языке Никифорова и Фельцмана. Фельцман кивнул и отошёл в сторону, скрылся из обзора. Юри снова повернул голову и увидел себя, повернул снова — и увидел Виктора. И залип, засмотрелся. Чужих мыслей он пока не слышал, не чувствовал. А страх и паника — они ведь вполне могли быть его собственными. Страх и одиночество. Слишком много и того, и другого. Слишком много для одного человека. — Пятьдесят процентов, самочувствие в пределах нормы, — прозвучало из громкоговорителя. — Продолжаем повышать. «Стойте», — попытался выкрикнуть Юри, но не успел и захлебнулся своими словами. Стало поздно. Он почувствовал Виктора. Всего и сразу, везде. Виктор был его недостающей частью, потерянным сном, наполнением его тоскливого одиночества, Виктор утолил его жажду ещё до того, как та проснулась. Юри припал к нему и понял, что точно так же, со страстью умирающего, со своей стороны к нему тянется Виктор. — Шестьдесят... Семьдесят... Повышаем дальше. «Если это семьдесят процентов, то я уже боюсь сотни», — услышал Юри неожиданно чётко и ясно. И рассмеялся — мысленно, потому что это действительно было смешно. Все его страхи, опасения. Они были смешными. Ему — им — нечего было бояться. Виктор принимал его таким, каким он был. И отдавал себя в ответ, всего и сразу, без утайки. Бояться? Нет. Юри хотел большего, а страха не было. Была радость. Они всё-таки подходят друг другу, они будут вместе.

***

Когда тест завершился, когда с Юри сняли шлем и разрешили встать с кресла, напоследок измерили давление и наконец-то отпустили, Юри с облегчением вышел из комнаты. Ему хотелось побыть одному, но люди вокруг всё не успокаивались, дёргали и теребили его вопросами. Как самочувствие? Не кружится ли голова? Не двоится ли в глазах? Он осознаёт себя? Что он чувствовал? Услышав этот вопрос, Юри споткнулся на ходу и быстро соврал, что не чувствовал ничего особенного. Всё в пределах нормы. Говорить о страхе и одиночестве одного из самых известных пилотов человечества? Смешно. Ему не поверят. И потом, это личное. Радость от успешности теста — личное и подавно. Юри внезапно стало стыдно за эту радость, потому что он так и не смог определить её как эмоцию Виктора. Частично она принадлежала и ему самому. — Юри, постой! — услышав голос Никифорова, он припустил по коридору ещё быстрее, стараясь ровно переставлять ноги. — Ну, подожди. Скажи хоть, ты теперь согласен? Он не понимал, на что должен согласиться, и потому убегал. — Юри! Куда же ты? Куда? Действительно, здесь ему некуда было идти. Ему даже не показали, где тут находятся спальные отсеки, не сказали, в какую каюту его определили и определили ли вообще. Сразу потащили проходить эти тесты, да кто так вообще делает?! — Я хочу отдохнуть, — пробормотал Юри, еле расслышав сам себя. — Где здесь можно присесть? Внезапная слабость от потери чего-то невосполнимого нахлынула и оказалась настолько сильной, что Юри решил усесться прямо на пол. Колени задрожали сильнее, отказываясь справляться с весом тела. Юри прислонился к ближайшей стене и начал съезжать по ней вниз. Сильные руки поймали его за плечи, сжали, впечатали в стену, заставляя оставаться на ногах. Знакомые руки, будто свои собственные. Юри затрясло. Ему показалось, что он слышит и чувствует, как напрягаются чужие мышцы, чтобы держать его. Знакомые глаза. Кажется, он всю жизнь видел их в зеркале. Знакомые волосы, такие выгоревшие, выбеленные солнцем. Знакомое тело — Юри поднял руку и положил ладонь Виктору на грудь, попытался оттолкнуть. Почему он один был таким слабым? Виктор даже не шелохнулся. Правда, в следующее мгновение его повело, прижало к Юри, будто Виктор ослаб, потерял устойчивость и попросту упал вперёд. Юри успел подхватить его за локти. — Пойдём ко мне, — прошептал Виктор ему на ухо. — Нам надо отдохнуть, выспаться. Юри тоже чувствовал, что надо. И надо именно к Виктору. Но вместе с тем понимал, что занимать каюту звезды, пилота Легендарного, будет неправильно. Он так и сказал: — Это будет неправильно. Люди скажут... Но Виктор его не слушал. Он гнул своё: — Хочу летать только с тобой. Тесты определили, что мы подходим друг другу, но я и так это знал. Юри, мне всё равно, что будут говорить другие люди. О нас, о тебе. Мне важен только ты. — Он схватил его за руку. Пальцы Виктора казались такими тёплыми, а прикосновение — неожиданно откровенным, пронизывающим. Юри ощутил, как загорелись его щёки. Он попытался отказаться ещё раз. — Виктор, — почти прошептал он, теряя силу воли, — я бы очень этого хотел, но боюсь... — Не бойся, — перебил его Виктор. Остановил все слова возражения одним жестом — провёл кончиками пальцев вдоль скулы Юри, не сводя с него глаз. Юри сглотнул. Страх и врождённая осторожность вопили в нём, что они с Виктором срочно должны уйти хотя бы из этого коридора. Их могли увидеть. После такого сплетен и слухов не оберёшься. Ладно он, Юри, но ему бы не хотелось, чтобы у Виктора из-за него потом были проблемы. А ещё какая-то червоточинка внутри Юри твердила, что надо поддаться, дать себя уговорить и отправиться с Виктором в каюту. И будь что будет. Воспользоваться эмоциональной встряской и проснувшейся тягой будет очень легко. Быть с Виктором, летать с Виктором, ах, как это было бы легко! — Я не могу, — жалобно простонал Юри, пятясь от Виктора и сползая по стене на пол, — это неправильно. — Да что неправильного?! — в сердцах воскликнул Виктор. — Все будут думать... — выдавая потаённые страхи, Юри внезапно начал захлёбываться вздохами и словами, в нём поднялась паника. Он снова, как и несколько лет назад, переставал владеть собой. Как тогда, когда решил бросить летать из-за своей неудачи и смерти близких. — Нет, не так... Все и так знают. Я — посредственность, Виктор! — Что?.. — Потому что ты... Виктор Никифоров. Ты — звезда. А я — простой никому неизвестный пилот-неудачник... Ничего особенного из себя не представляю... Виктор фыркнул. — Что за глупость. Это ты сам выдумал или подсказал кто? — он отрицательно мотнул головой, - в любом случае, не важно. Люди могут говорить, что им угодно. На самом деле, они хотят только новизны и зрелищ. Удиви их — и будешь их фаворитом, вот и весь секрет. Юри, что за самоуничижение? Что значит «посредственность»? Ты знаешь, каков ты на самом деле. И, что важнее, я тоже это знаю, я был там, помнишь? Разве не это самое важное? — Это... — И разве после всего, что было, ты на самом деле хочешь, — продолжал допытываться Виктор, — вернуться обратно вниз и прятаться на земле до конца своих дней? После того, как мы летали вместе, Юри?.. Юри тяжело вздохнул. Виктор говорил так легко, и будто в сердце его читал. — Ты хочешь другого, — уверенно сказал Виктор. — И я хочу. Юри сглотнул. Его паника отступала прочь так же иррационально быстро, как началась. Он знал, о чём говорил Виктор. — Быть вместе, — прошептал Юри, протянул руку и схватил Виктора за предплечье. Он не заметил, когда Виктор успел сесть перед ним на корточки, но теперь их лица были на одном уровне. Юри сглотнул и качнулся вперёд. Виктор — тоже, и прижался к его лицу своей щекой, губами уткнувшись в ухо. — Я так долго шёл к тебе, Юри... Юри закатил глаза, зажмурился, чувствуя, как его сотрясает странная дрожь. Это было почти то, чего он хотел. Виктор — с ним, так близко, как это возможно. — Да, — смог выдохнуть он. — А ты меня так долго отталкивал... Под зажмуренными веками начали собираться слёзы. Юри ощутил тяжёлое отчаяние и не сразу сообразил, что чувство было не его, а Виктора. — Я боялся. Прости. — Что ещё мне было делать, — Виктор вздохнул, и его тёплый вздох щекоткой подразнил волосы Юри. — Когда я тебя услышал, то понял, что пропал. В тот день, в Легендарном. Юри, ты был как ангел. Только сильнее. И чище. Юри растерянно слабо улыбнулся. Он не понимал слов Виктора. Те ощущения было не описать словами. Но он чувствовал. Его руки будто сами взметнулись, чтобы обнять Виктора за плечи. Наверное сейчас, со стороны, Кацуки Юри и Виктор Никифоров казались странной парой. Но Юри было всё равно.