Под гусеницами облаков

С самого рождения он знал, что не один. Чувствовал. Рос, не зная одиночества и грусти, потому что, стоило лишь прислушаться к себе, как возникали образы, настолько множественные и богатые на краски, ощущения, впечатления, что грусть и одиночество пропадали сами собой. Позже он стал понимать, что ощущения и впечатления были как раз его собственные. Оценка хорошо-плохо, красиво-ужасно — тоже принадлежала ему. А образы доходили до него равнодушными, обезличенными. Так может транслировать картинку телевизор. Или отслеживать окружающий мир какая-нибудь амёба. Сравнение с амёбой даже ближе к правде, потому что телевизор транслирует программу, созданную людьми с каким-то замыслом, но в видениях его детства замысла никогда не было и в помине. Только потом, года в три-четыре, когда на землю спустились первые Небесные Странники, он понял, чьё путешествие видел. Он рассказал об этом. Вслух. Людям. И это стало его первой ошибкой.

***

— Привет, я опоздал, знаю, прости, но ты бы видел этих двух имбецилов, пиздец что было! — затараторил Юра, только усевшись в один из ложементов, — их тут стояло по кругу целых восемь, все пустые, как обычно. Ему пришлось зажмуриться, когда вспыхнул свет. Он всегда загорался, видимо, реагируя на движение. Или на температуру человеческого тела или ещё на какую-нибудь хрень. Об этой комнате никто не знал, Юра осторожно спрашивал техников и даже планы Платформы смотрел: на этом месте не было никакой комнаты. Юра постарался, чтобы никто о ней не узнал. Эта потайная комната стала его личным секретом. — Ну что ты молчишь? Я же сказал, прости! Я извинился, слушай, ну. Чо, обиделся? Иногда собеседник ему не отвечал, но это бывало редко. Каждый раз Юра начинал задумываться, а с кем, собственно, он говорит? Не поехала ли у него кукушечка, как у того же Поповича. Но... — Что за имбецилы? — донеслось до его мыслей. Юра облегчённо вздохнул: сеанс молчания и самокопания откладывался. Пока собеседник отвечал ему, Юра иррационально верил в собственную нормальность. — Никифоров и этот азиат. Кацуки. Прикинь, он бывший пилот. И Никифоров уломал-таки его вернуться к полётам! Я охренел, когда узнал! Ведь готовили-то меня!.. — Ты ещё маленький, — сказал ему бесплотный собеседник. — Чо, блядь?! — Юра тут же вспылил, услышав самый главный довод, который приводили против того, чтобы ему разрешили работать в паре. — Ты нестабильный, Юра. У тебя ещё не до конца сформировавшийся мозг. — Чо, хочешь сказать, я тупой?! Сперва эти двое в коридоре торчали в обнимку почти полчаса, не давая Юре пробраться в техническое окно, из которого он попадал в эту комнату. Юра следил за их соплями и объятиями, психуя, что теряет время. Теперь ещё это... На фига он вообще сюда припёрся? Чтобы его оскорбляли? — Козлина ты, слышишь?! Тебя вообще не существует, я тебя выдумал! — Нестабильное соединение, плавающая волна, поток постоянно меняет силу... Юра, только я могу общаться с тобой. Ни у кого другого не получится создать с тобой устойчивый мост из мозговых волн... По крайней мере ещё лет пять, а то и восемь. Им не хватит мощности. Юра закусил губу, стараясь сдержать мысли. Самым сложным было изображать мысленное молчание. Но он и это умел. Научился за столько-то лет болтологии. — И я рад. Что ты не с Никифоровым. Потому что иначе ты бы забыл обо мне. — Эй... — Юра даже раскрыл глаза, до этого плотно зажмуренные. — Неправда! Я бы ни за что тебя не бросил! Столб света в комнате показался ему уже не таким ярким, как при входе. Должно быть потому, что зрачки уже приспособились к свету после тёмного технического коридора. В очередной раз Юра задался вопросом, где он находится? А не в комнате ли он с сердечником Платформы. Это было бы... логично. Помещение, которого не существует ни на одной карте. Ложементы эти — будто в летательной машине. Ходят же слухи, что Платформы были построены из первых уничтоженных ангелов, как и машины. И вот оно, доказательство. Только в ангелах есть ядро, которое нужно уничтожить, чтобы махина подохла, — Юру учили отыскивать и уничтожать эту хрень. А в машинах вместо ядра стоят сердечники, они всегда рядом с кабиной пилота, поблизости — чтобы обеспечить наилучший контакт человеческого разума и корабля. Или двух человеческих разумов, как в случае Никифорова и этого пришлого Кацуки. И ещё одно доказательство в пользу того, что он, Юра, сейчас в этой дурацкой сердечной комнате. Его неокрепший, блядь, детский мозг, который, тем не менее, смог вступить в контакт с чьим-то другим — наверняка благодаря мощному усилителю. Сердечнику, ядру — какая разница, как эта хрень называется. Юре важно было узнать другое. — Кто ты такой? Ты человек? Пилот? Как мы можем связываться друг с другом? Где ты? Его собеседник долго молчал. Будто выговорил всё, что хотел, и теперь неохотно подбирал слова на ещё один разговор. Но Юра его чувствовал — это молчаливое присутствие — он слышал их связь. Рядом с ним был кто-то. Не физически, нет. Неоформленно. Это можно было назвать теплом — если бы в одиночестве ему было холодно. Или другим человеком — ну, если представить на минутку человека, который не дышит, не шевелится, не имеет запаха, но, тем не менее, находится рядом. — Я не знаю, кто я. Я просто есть, — услышал Юра наконец. И эти слова показались ему наполненными грустью. — А связываемся мы с тобой потому, что ты хорошо умеешь слушать. Ты услышишь любого, у кого найдётся достаточно сильный передатчик. — Передатчик? В смысле, сердечник? — Я не знаю, Юра. Может быть, ты так его называешь. Рядом со мной есть что-то, что позволяет слышать... много чего. И однажды я услышал тебя. — Однажды, когда я пробрался в эту комнату? — Юра вздохнул. Он был тогда ещё совсем мелким. Сбежал с тренировки что ли. Или у него просто было свободное время, которое он решил потратить на исследование технических переходов. — Значит, ты можешь меня слышать, когда я у себя в машине? Может, мне и не нужно приходить каждый раз сюда, чтобы поговорить с тобой? — Юра... — на сей раз голос зазвучал с лёгкой укоризной. Так бывало, когда он слишком много матерился от бешенства или нёс всякую хрень. — Лет через пять-восемь, возможно. Ах. Снова эта шняга про неокрепший детский мозг. — Я понял, — буркнул Юра, — Можешь дальше не объяснять, не тупой... Значит, ты не другой пилот? — Нет. Не думаю. Я никогда не выхожу отсюда. Где бы я ни был. Я всегда здесь. Юра снова грешным делом подумал, что он псих, которому глючится воображаемый голос в голове. — Это фигово, — произнёс он вслух. — Могли бы встретиться, поболтать, как нормальные люди. — Мне нравится болтать с тобой. Чужие слова были окрашены чем-то положительно-тёплым, как будто улыбкой или объятием. Юра вздохнул и поудобнее устроился в ложементе. Снова закрыл глаза. Понемногу на него накатывала сонливость. — Мне тоже нравится. И совсем не страшно, что ты можешь меня слышать, все-все мысли. И плевать, что я не знаю, где ты находишься. Главное, что ты мой друг. — Друг. И, Юра, ты меня не выдумал. Я действительно существую. — Все вы так говорите, — Юра фыркнул вслух. До него донёсся чужой смех. Яркий, будто искрящийся. — Я реален. Хоть у меня и нет тела, которое может летать, как твоё. — Ты — машина? — Вряд ли. Слишком уж человечен. — Другая Платформа? — Тем более нет. — А может ты другой пилот, только в коме? Почему ты говоришь, что у тебя нет тела? Это хреново, без тела-то. — Юра внезапно представил чей-то голый мозг в колбе, окружённой подведёнными к ней проводами, и ему поплохело. — Пиздец. Скажи, что это не ты! — Юра... Я не знаю. У меня очень много времени ушло на то, чтобы научиться себя идентифицировать, как личность. Ты мне в этом очень помог, когда начал со мной общаться. Но я не знаю, кто я. Не помню. Очень смутно. — Ага! То есть, что-то такое о себе, как о человеке, ты знаешь?! — Юра порадовался этой маленькой победе. — Очень мало. Свет. Тепло. Очень жарко, и вокруг всё зелёное. Это дерево? Или луг? Я не знаю, Юра. Мне очень сложно сопоставлять понятия. — С чем сопоставлять? — С чужими мыслями и образами. Чтобы понять, что именно видел я в своём детстве. — Детстве! Значит, ты точно человек, если говоришь, что был ребёнком! — Я помню, что был очень маленький. Наверное. — Теперь мысли неведомого собеседника Юры окружало смущение. — Не знаю. Не уверен, что это вообще мои воспоминания, понимаешь? — смущение пополам с неуверенностью. И серая бессильная обречённость. Как часто Юре случалось ощущать эти эмоции — чужие эмоции, исходящие от его друга. И каждый раз Юра ничем не мог помочь, не знал как. А ведь именно его расспросы, в итоге, порождали эти чувства. — Это может быть чья-то чужая информация. Которую я получил случайно, прислушиваясь к мыслям других пилотов. Не уверен, есть ли я вообще, в таком случае. И есть ли ты, или я тебя выдумал. Юра. Ты здесь? — Здесь. И я настоящий. А если ты начнёшь думать иначе... — Юра стиснул кулаки в отчаянии, — ...то я отыщу тебя и набью морду, понятно? Чтобы не смел даже мне тут. Слушать других пилотов. Ты мне чо, изменяешь? — слова выскочили быстрее, чем он смог подумать, стоит ли вообще произносить это вслух. В ответ раздался хохот. Будто бы даже почти настоящий. — Нет, Юра. Я только твой. Никаких измен. — То-то же! Юра ощутил, как его внезапно окатило теплом. Не изменяют ему. Они друзья. — Жалко только... — Что, Юра? — Я не знаю твоего имени. — Так ведь и я его не знаю. Юра представил, что мог бы звать своего собеседника по имени так же легко, как и он — его, и ему отчего-то сделалось жарко. И сердце забилось чаще. И подскочило от громкого звука вызова комма, который валялся в кармане Юриной куртки. — Б-блядь!! — выкрикнул Юра в голос, вздрогнув в ложементе. — Что? Юра, что случилось? — Фельцман случился. Щас отвечу. — Дрожащей рукой Юра вытащил комм и нажал на приём вызова, предусмотрительно отклонив трансляцию видео и оставив только голос. После первых же слов Якова ему пришлось отодвинуть руку от уха подальше. Фельцман был явно не в духе, и потому орал: — Плисецкий! Ты где ходишь? Вечно тебя нет, когда нужен! А ну мухой сюда! — Куда сюда? Что там у вас? Пачка ангелов на подлёте? — У нас планёрка, общий сбор! Через десять минут, чтобы был как штык! И к Лилии зайди после, покажись, не смей шляться повсюду, как невоспитанный маленький засранец! Хотя почему «как»?! Юра закатил глаза, запрокинув голову к мерцающему потолку, и скорчил рожу. Дядя Яша был в своём репертуаре, заботливый, как папочка. Хорошо, что у них с Лилией не было своих детей, такой заботы они бы не пережили. — Скоро буду. Зайду. Всё, отбой, — он поспешил сбросить вызов, пока Яков не начал допытываться, где именно он ходит. Ему придётся поторопиться, чтобы успеть в главный зал к началу планёрки. Путь из комнаты с сердечником до конференц-зала, находящегося почти на поверхности, был неблизкий. Возможно, придётся воспользоваться техническим лифтом, чтобы успеть. Но Юра за годы путешествий совершенно точно знал, где находятся те или иные ходы-выходы, в том числе и лазы, ведущие в шахту лифта. — Надо идти, зовут, — пояснил Юра и вздохнул в сожалении. Он так и не рассказал, что побывал внизу, на земле. — Хорошо, — донеслось до него мягко. Чужие слова и мысли словно обнимали, укутывали в мягкий кокон, баюкая и успокаивая. Юра вздохнул и пообещал себе, что скоро сделает то, что давно уже хотел сделать. Они ещё не разговаривали об этом, но... Он хотел заснуть тут. И посмотреть, что из этого получится. Окажется ли сон совместным, приснится ли им обоим что-нибудь приятное, будет ли соединение ещё глубже, чем сейчас? Юра хотел, чтобы его друг ощутил не только его мысли, но и смог побывать в его теле. Глупые фантазии. Разумеется, он молчал о них. — Иди, Юра. — Да...

***

На повестке дня — или, скорее уж, вечера, — было три вопроса. Сперва рассказали об успешно прошедшем эксперименте над Никифоровым и его найдёнышем Кацуки. Юра, сидя на пластиковом стуле в середине зала и старательно прячась от зоркого всевидящего ока Фельцмана между других пилотов, техников и прочего персонала, с удивлением услышал то тут, то там приветственные хлопки и даже разговоры о том, что, де, хорошо, что Кацуки вернулся. Особенно сочно шумели из первого ряда, куда обычно сажали всяких шишек и гостей из других регионов. Юра уже их видел сегодня: какой-то улыбчивый азиат, кажется, Пхичит Чуланонт, и начальство с его Платформы. Похоже, Кацуки Юри был неплохим пилотом в своё время. Старательно гоня от себя профессиональную ревность — ещё чего не хватало, он, Плисецкий, всё равно покруче будет, потому что моложе и безбашеннее, и вообще, у него ещё всё впереди, — Юра сделал зарубку на память: обязательно почитать о Кацуки поподробнее. Страна должна знать своих героев, типа того. И раз уж местом приписки Кацуки теперь будет его родная Платформа, то... Легендарного уже заканчивали перестраивать, — говорил дальше Фельцман, прохаживаясь перед экраном у дальней стены зала. На экран как раз вывели картинку со схемой новой кабины. Её увеличили, втиснули второй ложемент, разместили оба кресла почти вплотную друг к другу — наверное, руку протяни, и дотянешься до соседа. Юра вздохнул почти с облегчением: хорошо, что в кабине с Никифоровым ему не сидеть. Этот дурной любитель обниматься доводил его до колик в печени. Юрочка, ты уже так вырос, Юрочка, ты такой симпатичный, Юрочка, давай перед вылетом пожмём друг другу руки на удачу. Юрочка ненавидел, когда люди воспринимали его бедным сироткой со смазливым личиком, считая себя вправе погладить его по головке и пожалеть. Все нормальные окружающие уже давным-давно поняли, что к Юре не лезь и палец в рот не клади — оттяпает. И старались общаться с ним нормально, соблюдая приличную дистанцию и уважая личное пространство. Все, кроме Никифорова. Ну, возможно, он считал, что таким образом должны общаться близкие люди, потому что тоже был в своё время «принят в семью» Фельцмана: вхож к главврачу Платформы Лилии Барановской и пару раз в месяц, сколько Юра себя помнил, ужинал у Фельцмана и Барановской в их совместной каюте. Но! Но это не давало ему совершенно никакого права вести себя с Юрой так, как он себя вёл! Что он изображал? Отцовские объятья? — своей семьи у придурка не было, так, может, уже пора обзавестись? — или братскую дружбу? — козлина, Юра больше всего ненавидел, когда Никифоров трепал его по затылку пятернёй, взлохмачивая волосы. Так. Успокоились, выдохнули. Юра обнаружил, что с силой сжимает в кармане комм, того и гляди, погнёт с концами — и заставил себя успокоиться, дышать медленнее и разжать пальцы. В общем, хорошо, что место рядом с Никифоровым в кабине будет занимать не он. Да. Вторым вопросом на повестке дня стало ухудшение обстановки на юге в китайско-монгольском регионе. Вообще стран и народностей в этот регион входило куда больше, но, во-первых, Юра никогда не любил географию, и, во-вторых, сейчас вечно кто-то куда-то вступал или прекращал сотрудничество. Не успеешь оглянуться, как страны-то уже нет: пролетаешь над ней, а её уже или объединили, или поделили, причём часть поселений разрушена прошедшим, будто хищная амёба, ангелом, а часть разбомбили соседи в попытке захватить и навязать свою политику. Юра таких вещей не понимал. Вроде бы, перед лицом общего врага люди должны объединяться... Ан нет. Продолжали жадно делить своё место под солнцем: клочки суши, ресурсы, будто на всех этого добра не хватает. Казалось бы, если действительно не хватает, то отправляйся на свободную Платформу и живи там. И солнце тебе, и охрана от ангелов, и суверенитет в большинстве стран. Так нет. Вечно людям чего-то не нравится, странные они. Вот те же китае-монголы, например. Вообще офигели. Собираются запретить платформам барражировать их воздушное пространство, потому что, де, нарушают. На вопрос, как они будут отбиваться от ангелов, отмалчиваются. С ними ведутся переговоры. Далее Фельцман перешёл к инциденту с Никифоровым, который отправился по указаниям диспетчера и угодил под удар боевиков. Вечно с этим Никифоровым что-то случается! Юра там тоже был, вообще-то. В группе поддержки, совместно с Поповичем. В итоге, пока Никифорова бомбили, пока Попович пытался поймать его Легендарного, чтобы транспортировать до базы, — уничтожать ангела пришлось Юре. А он не успел. Туша ангела внезапно поменяла направление и исчезла. Буквально просто растворилась в воздухе. Ну, может, в космос поднялась. Говорят, ангелы вообще оттуда взялись, из космоса. Они типа паразиты. Юра, когда сидел в трюме грузового самолёта, — пришлось прятаться, чтобы спуститься с Платформы и добраться до дома Кацуки, — читал про это статьи на комме. «Ангелы — космические амёбы. Разумные хищники или паразиты?» — гласила одна из статей. Никифоров, кстати, тогда спасаться не захотел. Заявил Поповичу, что справится, продолжит преследовать ангела самостоятельно, им с Юркой приказал возвращаться обратно на Платформу, а сам и был таков. Только на следующий день стало известно, что он совершил экстренную посадку у чёрта на рогах, — в том самом шахтёрском городке, где у них с Кацуки всё впоследствии завертелось. Фельцман внезапно замолчал, и Юра очнулся от воспоминаний, поднял голову. На экран вывели трансляцию какой-то видеозаписи не очень хорошего качества. На ней черноволосый мужчина, смуглый, — лицо с высокими скулами, глаза с характерной монголоидной складкой, одежда цвета рыжей пыли и камней, пошита явно по форме военного образца, но без опознавательных знаков, шемаг на шее, — нёс какую-то тарабарщину на своём языке. Понизу бегущей строкой транслировались субтитры на русском, английском языках и ещё какими-то иероглифами. «Свободная Коалиция ждёт прихода Небесных Странников и запрещает их уничтожение на своей территории. Любые попытки препятствовать приходу Небесных Странников будут пресекаться нами без жалости. Мы уже изгнали одного грешника, и будем гнать их ещё и ещё, сколько бы их ни пришло к нам». Грешник? Это он про Никифорова что ли? Так он выжил, только обгорел чуток. А Небесными Странниками они ангелов называют? Идиоты. Юра уже был в курсе, что эти придурки ждут прихода ангелов, хотят быть сожранными. Вот только предсказать, что ангел приземлится именно в конкретной местности, или, ещё пуще того, призвать его — нереально. Вот, небось, распсиховались они там в своей Свободной Коалиции, когда поблизости наконец-то нарисовался завалящий тухлый ангел, а они втроём его встретили и прогнали. Юра ехидно фыркнул. Хренушки им, а не высшая жизнь. Сожрут вас там, а не на небо отправят, психованные фанатики. Психованные-то — да, но отлично экипированные оружием, как выяснилось. Может, и база у них укреплённая в горах имеется, и научное обеспечение есть. Вон, и лидер у них духовный нехилый: Юра снова вгляделся в человека на видео. Взгляд волевой, твёрдый, рукой взмахивал решительно, за кадром его явно поддерживал народ вскриками «Да придёт Небесный Странник», — или что они там кричали на своём тарабарском. Юра вздохнул, разом загрустив. Тут Платформам запрещают летать, там — вовсе бомбят без предупреждения. Ну и регион у них. То ли дело восточные острова, откуда Кацуки родом. Там, наверное, хорошо. Никто не сопротивляется, если его спасать летят. Все сидят до подвалам и бункерам и ждут, когда пилот уничтожит ангела. А после пишут фанатские письма со спасибо. Вон Кацуки, наверное, в своё время писали. И фанаты у него, наверное, были. Третьим пунктом на повестке, — Юра уже подыхал к концу планёрки со скуки, — было сообщение о совместных учениях. Ну, разумеется, почему бы и нет, раз представители разных Платформ собрались сегодня вместе, бла-бла-бла. Юра уже подумывал, как бы ему под шумок осторожно слинять из конференц-зала. Проползти под стульями к выходу не вариант. Во-первых, соседи не поймут, во-вторых — Юра с сожалением глянул на таймер комма и понял, что сбегать бессмысленно, — столовая уже закрылась и, стало быть, на ужин можно рассчитывать только у Лилии в каюте. Юра скривился, вспомнив, как Барановская готовила. Еда у неё была полезной и... И всё. Отвратительно безвкусной, правильной, почти без вредной соли, без ядовитого сахара и майонеза, с ворохом салатных листьев — пардон, клетчатки, и сухой варёной курицей — это, типа, был белок, который так нужен растущему детскому организму. Понятное дело, если посмотреть на живот Фельцмана, то становилось ясно: питается он не дома, а в офицерской столовой. Увы, Юра был лишён такой роскоши, и потому зачастую был ловлен за уши и кормлен Лилией. Может быть, потому он до сих пор такого маленького роста и худой, будто щепка? Причина не в «конституции тела», как любила говаривать Лилия, а в банальном недокорме? — И вот только что мне пришло сообщение с Канадской платформы, — сказал Фельцман, читая с экрана своего личного комма. — Они сообщают, что в их рядах произошло неожиданное и радостное событие. Все вы знаете о трагедии, которая случилась на территории Канады несколько лет назад... — Юра не знал. Обычно он не читал новости о всяких «трагедиях». Незачем ему знать о жертвах и крушениях, только распсихуешься. — Они сообщают, что их лучший пилот пришёл в себя, был обследован врачам и направлен на курс реабилитации... — Юра почувствовал, что задыхается. Лучший пилот? Кто он? Что с ним было? А вдруг это тот, с кем он всё это время разговаривал в потайной комнате? Надо расспросить людей. Или нет, зачем спрашивать, — Юра схватил и вытащил из кармана комм, разблокировал панель и, судорожно не попадая пальцами по буквам, полез в новости. Как назло, сигнал шёл слабый, и новости подгружались неохотно. «Час назад очнулся,.. — читал он. — Пилот американо-канадского происхождения... Жан-Жак Леруа...» Дальше шли описания его наиболее известных вылетов — тогда Юра ещё сидел в лётном классе и зубрил воздушную механику с ненавистной геополитикой, а по вечерам занимался лфк с Лилией, потому что был «слабым ребёнком с астенической конституцией тела», и потому ни о каких Леруа не знал. И о том, как он разбился, не слышал. А потом он нашёл ту комнату, сел в ложемент, представляя, будто это — личный ложемент в его личной машине, и услышал голос... — Что там про Жан-Жака? — затряс Юра соседа. Зарывшись в новости и очумев от выводов, он всё прослушал. Да и планёрка внезапно быстро закончилась: Фельцман попрощался, и люди начали вставать с мест. — Он прилетит к нам в составе гостевой группы. Будет обследоваться и проходить реабилитацию, — ответил ему ремонтник из третьего дока, в котором стояла машина Юры. Он знал парня в лицо, но вот имя не помнил. Хорошо, что на нашивке под карманом было вышито: «Суворов Е.» — Спасибо, Женька! — в порыве чувств выпалил Юра. Прилетит. Он прилетит!! «Пилот, который провёл в коме четыре года, очнулся!» — Когда? — Кажется, послезавтра. И ещё прибудет китайская делегация. Они хотят пройти у нас обучение, будут тренировать своих пилотов вместе с нашими. — А. Ага... Хорошо! — Юра выпалил это, не думая. На китайцев, монголов и всяких фанатиков ему было наплевать. Однако надо было кое-что проверить, чтобы убедиться. И для этого ему снова нужно было попасть в комнату с сердечником. Уже после, торопливо заглатывая какой-то салат и тушёные овощи под растроганным взглядом Лилии, — ещё бы, такой аппетит! — Юра понял, что не видел на планёрке Никифорова. Ни Никифорова, ни Кацуки. Интересно, где шлялись эти два долбоёба?

***

Виктор погасил экран комма, когда Юри проснулся от яркого света и прикрыл глаза рукой. — В рассылке пишут, что собирается планёрка. — Нам надо идти? — слабым голосом спросил Юри. Такой сонный. Уставший. Виктор улыбнулся и соврал: — Нет, нам не нужно. Ничего важного там не скажут. Точнее, расскажут как раз о Легендарном. Что у него теперь два пилота. Не думаю, что будут ещё новости. Юри тоже улыбнулся. Хотя выглядел при этом неуверенно. После его пламенной речи о том, как он боится подвести ожидания Виктора, Юри как-то сник, утих и теперь вёл себя так, будто стеснялся или, быть может, был смущён. Ничем иным эти многозначительные паузы в разговоре и неуверенные скованные движения Виктор объяснить не мог. — Ты можешь спать дальше. Прости, что разбудил. Он пригласил Юри в свою каюту. Уговорил лечь отдохнуть на кровати, а сам уселся в кресле, накрывшись пледом. Виктору такое было привычным. Иногда во время вахты, отключаясь от полного слияния с Легендарным, он точно так же спал в ложементе собственной кабины, привыкнув просыпаться по первому сигналу диспетчера. Но Юри это было не объяснить. Он краснел, заикался, отказывался... Даже умудрился предложить Виктору разделить кровать и лечь вдвоём, однако вряд ли бы они там оба поместились: койка была довольно узкой. Разве что в обнимку. Совсем тесно. Под общим одеялом... Виктор остановил себя, обрубив эти мысли. Не стоило оскорблять своего гостя подобными фантазиями. Тот и так жался от него по углам, не хватало испугать его ещё больше. Юри перевернулся на спину и закинул руку за голову. Виктор проследил за острой линией его локтя. — Интересно, когда закончат перестройку Легендарного? — пробормотал он. — Думаю, на днях. Работы велись уже давно. Остались сущие мелочи. — Загрузить мои данные... — Да, и это тоже. Теперь мы официально будем командой. Ты простишь меня? — За что? — Юри повернул голову в его сторону. Виктор видел его силуэт благодаря лёгкому свечению, идущему от окна. На самом деле, каюта находилась на минусовом этаже, но голографическая подсветка в форме окна изображала так любимые Виктором звёзды. Правда, сейчас его привлекал более необычный вид. Так непривычно было видеть в своей кровати кого-то чужого. Виктор уже давно свыкся со своим одиночеством и уже ни на что не надеялся. Но сейчас, только на минуту, если он притворится... — За то, что воспользовался твоими биометрическими показателями без твоего ведома. — Когда я летал, нам было запрещено уничтожать какую бы то ни было информацию, попавшую в базу данных машины. Это приравнивалось к нарушению государственной безопасности, — проворчал Юри. — Не думаю, что у вас дело обстоит иначе. — Вот оно что... — протянул Виктор. — Как всё строго. А мы тут больше по-семейному. Просто знаем, что если что-то сделаем не так, то Яков будет орать. Юри негромко фыркнул. Ему очень шло, когда он улыбался и смеялся. Жаль, что он делал это крайне редко. По большей части Юри вёл себя со всеми преувеличенно вежливо и этим создавал иллюзию отстранённости и равнодушия. А вот на него, на Виктора, смотрел, будто... Ох, Виктор не мог подобрать слов, чтобы описать этот внимательный и будто бы испуганный взгляд. — Нет, правда! Ты ещё не знаешь, как страшно он кричит! Когда я задерживаюсь на дежурстве или когда Юрка куда-нибудь влезет. Ох, ты бы его видел! Ну ничего, ещё увидишь. — Похоже, Фельцман-сан страшный человек? — Нет, что ты. Он очень добрый, — поспешил разубедить Юри Виктор. — Например, он организовал детский приют. Прямо здесь, на Платформе. Мотался по разным странам, собирал пожертвования, устроил дополнительный корпус с общежитием и учебным центром, пригласил учителей и воспитателей. — А что за дети?.. — Сироты, оставшиеся без родителей после нападений ангелов. Но тут учатся и некоторые местные детишки. Юри покивал, потом помолчал, завозился в кровати. Потом сказал: — У нас на Платформе тоже можно было жить семьёй. Я предлагал своим... Матери и отцу, сестре с её мужем... Я предлагал им. Говорил, что в воздухе жить безопаснее, но они не хотели бросать гостиницу. И, в итоге, вышло так, что... Он неожиданно сказал что-то на японском. Виктор не понял, но тут не было нужды разбираться в языках, и без слов стало ясно, что за настроение у Юри, и о чём можно говорить таким тоном. Он подался вперёд и взял Юри за руку. Сжал его пальцы жестом молчаливой поддержки. Юри вздохнул, явно стараясь прийти в себя, потом попытался осторожно высвободить руку. — Виктор, — произнёс он очень нерешительно, запинаясь. Запинаясь? Жалко, что в комнате было слишком темно. У Юри имелась привычка краснеть в самые неожиданные моменты. — Виктор... Совсем не обязательно так делать. — Обязательно, — возразил Виктор, чувствуя в груди странный подъём. Как всегда, в присутствии Юри. С тех самых пор, когда он увидел и понял, что за человек рядом с ним. С того самого момента, когда Юри сел на его место в кабине Легендарного — и дальше, дальше, дальше... — Завтра нам предстоят первые тренировки. И я не хочу, чтобы между нами стояли какие-нибудь глупые условности. — Они станут близкими друзьями, они уже подружились. У Виктора очень давно не было близкого друга и, только познакомившись с Юри, он понял, как ему не хватало такого общения! Был, конечно, ещё Юрка Плисецкий, но он был ещё очень мал и, вдобавок, жил в каком-то своём обособленном мирке. Виктор периодически пытался вытащить его оттуда, и это удавалось, но Плисецкий каждый раз рычал на него, словно дикий дворовый кот. Подростки, что с них взять. Иногда даже казалось, что Плисецкий ненавидит всех на свете, — так дико и непримиримо сверкали его глаза, но в следующий момент он говорил или делал что-то... И Виктора отпускало; это просто трудный переходный возраст, — говорил он себе, — это пройдёт. Но, так или иначе, общение с Юрой требовало настороженности и аккуратности. Не совсем то, о чём он мечтал. Но вот Юри... Юри он может доверить себя без остатка. — Может, с условностями было бы лучше? — возразил Юри, всё же аккуратно отнимая у Виктора свою руку. — Что? Почему? — он удивился и действительно не понимал. — Нам придётся долгое время проводить в тесном закрытом помещении. Без личных границ и взаимного уважения не обойтись, Виктор. — Но я... — Виктор опешил. И, наверное, поэтому выдал то, чего говорить не собирался. — ...я уважаю твои личные границы, они мне нравятся! И всё в тебе нравится! — он понял, что смолол; зря дядя Яша любил приговаривать, что только с возрастом люди учатся следить за тем, о чём мелют языком. Некоторым пилотам и возраст не подспорье. — Юри. Чего ты боишься? Нет, то есть, чего ты боишься, кроме того, о чём мы с тобой говорили в коридоре? Юри закутался в одеяло и сел на кровати поперёк, отодвинувшись к самой стене. Чёрт, и вовсе койка у него не маленькая. Юри оказался слишком далеко. Виктор, недолго думая, полез следом и расположился рядом, придавив своим телом край одеяла, тем самым блокируя дальнейшие перемещения. И вообще, разве это не его кровать? Он имеет право! — Я не то чтобы боюсь... — начал было Юри. — Мы уже говорили, что ты вовсе не посредственность, ты сам в этом убедишься, стоит нам только начать тренировки. Конечно, придётся заново сдать нормативы и теорию, ты долго не летал, и без них не получить допуск к работе, это понятно, но я в тебе не сомневаюсь! И ты не должен сомневаться, что... — Виктор. Я могу сказать? — Юри хмуро, — кажется, хмуро — смотрел на него исподлобья, и Виктор осёкся: он говорил таким менторским тоном, будто имел на это право, будто превратился в дядю Яшу и наставлял молодого пилота перед первым тренировочным полётом. — Да, прости. — Я не боюсь тренировок, да и теория... Что в ней сложного. — Виктор хмыкнул; он мог бы сказать, что знает некоторых молодых гениев, которые пересдавали теорию дважды, лично Якову Фельцману, — прежде чем выпуститься из лётного класса. Плисецкий каждый раз бесился, стоило лишь ему об этом напомнить, однако сейчас Виктор промолчал. Он же обещал выслушать. А Юри нервничал и говорил сбивчиво и торопливо... Вот уж хорошо, что вообще заговорил. — Меня пугает то, что я буду в тебе. То есть, и ты во мне тоже. Там, во время теста, я не ожидал такого. Не думаю, правда, что нам понадобится стопроцентное погружение для управления машиной, но всё-таки... — Тебе это было неприятно? — уточнил Виктор, старательно убрав из голоса все эмоции. Слова Юри зажгли его, и он горел. Юри помолчал, вздохнул, а потом принялся подбирать слова; в его голосе чувствовалась неуверенность. — Нет. Не совсем. Скорее, наоборот. Знаешь, момент, когда я внезапно заговорил с Фельцман-саном на русском... То есть, ты заговорил, конечно, но у меня было ощущение, будто говорю я! Это было очень необычно, и мне даже понравилось. Когда смотрел на себя со стороны — твоими глазами... Это было похоже на сон. И потом... Виктор, мне очень не хотелось просыпаться. Последние слова Юри почти прошептал. — Потом я остался один, а мне так стало тебя не хватать... — Юри обхватил себя за плечи, будто хотел согреться. Или будто хотел удержать кого-то в кольце своих рук? — И потом мы обнялись, тогда, в коридоре, — шепнул Виктор, наклонившись к нему. Юри кивнул и, — ох! — потянулся к нему, схватился за него, будто тонул в глубине, а Виктор — был берегом. Его пронзило дрожью по позвоночнику, он рефлекторно вздохнул, жадно втянув воздух, и уткнулся носом Юри в шею. Кажется, Юри вздрогнул тоже. Они опять обнимались, и от этого щемило сердце — так мало это было и одновременно настолько насыщало. — Вот этого я и боюсь, — шепнул Юри, жадно хватаясь, напряжённый и застывший, кажется, готовый разжать свои руки по первому слову. — Что же здесь страшного? — в тон ему шепнул Виктор, едва шевеля губами возле его шеи. Коснуться хотелось неимоверно, но он держался, стараясь не нарушать выбранный Юри уровень близости. Он вдохнул лёгкий горьковатый запах лотоса и едва заметный свежий — озона, а ещё в основе сложного аромата Юри лежали нотки тёплой смолистой сосны... Виктор вздохнул и замер, окончательно одурманенный. А потом дал себе мысленного пинка. Может, правильно орёт на него Плисецкий? Ведёт себя, будто маньяк. — Сейчас тебе страшно? — Очень, — подтвердил Юри, тем не менее, не отталкивая его и не вырываясь. — Сейчас очень опасно. — А я с тобой ничего не боюсь, — ответил Виктор, переборов искушение и разжимая руки, которыми невесть когда успел ухватиться за Юри. Кончики пальцев заныли, перестав касаться чужой спины с обманчиво-хрупкими крыльями лопаток. Чуть погодя Юри последовал его примеру, отзеркалив его действия — тоже разжал объятия. — Давай договоримся? — он постарался поймать взгляд Юри, и для этого пришлось наклонить голову. — О чём? — Со мной можно делать всё, что захочется, — кажется, Юри охнул. Еле слышно. — Потому что мы будем летать вместе. Разве может быть что-то более... — «интимно», скажи, Виктор, скажи ему прямым текстом, чего тебе хочется, когда ты вспоминаешь о вашем — пока — единственном полёте, скажи и ты отпугнёшь его от себя, маньяк великовозрастный! — ...что-то более личное? — Нет, наверное... — сомнение в голосе Юри было таким осязаемым. Но, кажется, он был готов его послушать. Уже от одной только вероятности того, что у него будет шанс, Виктор радовался, как ребёнок. Сердце его радовалось, победно прыгая в груди. — Как захочешь, так и будет, — сказал он. Какими бы словами убедить Юри преступить эти самые пресловутые границы? Ведь это не границы вовсе, а попросту решётки, которые он воздвигает между ними. — Хочешь, и я буду просто твоим другом. Или отцом. Или братом. Или любовником. Всё, как ты захочешь. Они сидели, касаясь друг друга плечами, и внезапно Юри взял его за руку. Нет, не так. Прижал его ладонь своею, накрыл тёплыми пальцами; в детстве Виктор так ловил бабочек, осторожно накрывая ладонью их хрупкие крылья. — Хорошо. Только не торопи меня, ладно? — попросил Юри. И теперь казалось, что он слегка улыбается, но прячет улыбку в темноте. Положительно, Виктор раньше сойдёт с ума, прежде чем Юри на что-то решится, словом или действием давая ему ответ, но... Пусть. Пусть будет так. Он согласен быть сумасшедшим. Чуть погодя, они решили спать. Созвездия в окне, настроенные на таймер, слегка плыли в темноте, постепенно сменяясь туманными облаками. В тишине, наполненной шорохами, и вздохами, и, — о, боже! — запахом Юри, внезапно уловив который, Виктор на одно небольшое мгновение терял здравый рассудок, они снова обнялись, уже лёжа на подушке, одной на двоих — как хорошо, что Виктор любил большие мягкие подушки! Вскоре Юри сполз головой ему на плечо, не переставая обнимать его за руку, и одеяло сползло вместе с ним, но Виктор не возражал. Он уснул быстро и крепко, и во сне куда-то летел, превратившись в Легендарный, слившись с ним настолько плотно, словно и правда был им всю свою жизнь. Во сне был и Юри тоже — Виктор чувствовал. Они втроём: Легендарный, Юри и он, Виктор, были едины. Казалось, что Легендарный был счастлив, потому что только так можно было показать свою любовь к машине и полётам, пригласив третьего и показав тому свои чувства, — и Виктор наконец-то это сделал, когда повстречал Юри и позвал его за собой. И теперь Легендарный чувствовал, что его любят... И любил в ответ.