Под гусеницами облаков

Когда он поднял веки, то понял, что до сих пор лежал с закрытыми глазами; и окружающий его свет сделался ещё ярче, потревожив глаза и заставив их прищурить. Вверху, над ним, копошились размытые тени. Люди в масках и очках. В светлых балахонах. Небо над головой казалось низким, плотным и каменным. Он попробовал шевельнуть… рукой? но та почти не двинулась. Почему? Он привязан? Почему такая слабость во всём теле? Он словно парил в невесомости, словно летел. Полёты. Юра спрашивал, не пилот ли он. Он вспомнил Юру. Своего друга издалека. Ощущения, собранные им тайком из чужих воспоминаний и снов подсказали ему, что полёт очень похож на его нынешнее состояние, но, скорей всего, иллюзия невесомости возникла просто от слабости и, быть может, от каких-нибудь лекарств. «...приходит в себя не успеваем с транспортировкой увеличьте дозу что будет если объект очнётся он на меня посмотрел» — тем временем доносились до него чужие голоса. Внезапно всё пропало. В следующий момент, когда он осознал себя, вокруг было опять темно. Всё было как раньше, и всё же что-то изменилось. Он прислушался. Голосов вокруг него стало больше — не человеческих голосов, нет. Других. Тех, Кто Приходит Оттуда. И меж ними яркими искрами, звёздами в темноте сверкали голоса людей, пилотов. Одним из этих пилотов был Юра. Правда, сейчас его слышно не было. Наверное, он спал или был занят. Он уже привык, что Юра появляется нечасто. Нужно было просто подождать, и Юра обязательно появится, как раньше... Пилотов и Тех, Кто Приходит Оттуда, стало больше. Нет, — понял он мгновением позже. Не больше. Это он стал слышать их более отчётливо. Это было интересно. Новое всегда было интересно. Приготовившись, он принялся слушать.

***

Фельцман с Чалдини и прибывшим вчерашним вечером Джозефом Карпишеком с Западно-Европейской платформы утопали обедать в свою малую офицерскую столовую. Вот как забавно, платформы — не военное формирование, по крайней мере, официально, вооружений у них нет — кроме машин, однако столовая для всяких начальников называется офицерской. Остальные люди ели в большой столовке. По случаю встречи и возобновлений знакомств в уголке пилотов сдвинули столы. Юра сидел и наблюдал. И гадал, сколько ещё машин с пилотами должно подвалить к ним, безразмерная у них Платформа что ли? Впрочем, чего он психует? Разве они с Бабичевой и Фельцманом сами в прошлом году не гостили у итальянцев? Он вспомнил Сару и Мишеля Криспино, близнецов, и прикинул, что эти двое тоже могли бы летать парно, как пробуют сейчас Виктор со своим этим найдёнышем. Милка с прошлой недели ходила, вздыхала и ждала новостей: приедут ли в этом году близнецы Криспино, чтобы нанести ответный визит вежливости. Вот и сейчас она сидела и с отсутствующим видом ела салат, краем глаза читая новостную ленту комма, обновляя почту и совсем не обращая внимания на стрёмную компанию, собравшуюся за их сдвинутыми столами. Юра точно так же — почти так же, но более сдержано, он ведь не девчонка какая-нибудь — ждал информации о прилёте Леруа, но информации той было мало. Вроде бы, самолёт сопровождения задерживал прибытие из-за погодных условий, ну так что, Леруа не мог бы один прилететь? Ведь он, Юра, его тут ждал вообще-то. Потому что в комнате с сердечником было теперь пусто, никаких голосов и собеседников. Это точно был Леруа. Юра уже порылся в старых фотографиях и статьях о нём и, в принципе, был доволен: чувак оказался молодым и, кажется, отвязным, хотя и не без позёрства. Некоторые его фотографии раздражали, особенно та серия в наполовину расстёгнутом лётном костюме, сделанная на календарь в поддержку детского приюта... Но Юра готов был простить Леруа эту слащавость и дебильные улыбки: сам он тоже не без греха, Милка, например, регулярно талдычит ему, что столько леопардовых и полосатых принтов в одежде — это ненормально, но ничо же, никто вокруг не помирает... Так что, короче, пусть Леруа приезжает поскорее, общий язык они вдвоём найдут быстро. Да что там... Уже ведь нашли. Теперь бы познакомиться по-настоящему, и всё будет пучком. Взрыв хохота и разноголосая речь на английском отвлекли его от размышлений о совместных полётах с Жан-Жаком. Ой, ну вот будто бы и помечтать нельзя. Но его мечты были грубо прерваны, и Юра недовольно повернул голову. Компания подобралась странная. Рядом с тайцем Пхичитом сидел Кацуки и что-то с интересом читал с экрана его комма. По другую сторону ухмыляющегося Пхичита сидел прибывший вчера вместе с Карпишеком Кристофф Джакометти. Юра поглядел на этого Кристоффа повнимательнее: его рука то и дело поглаживала плечо Пхичита, и тот, похоже, не возражал. Юра закатил глаза. Ну что за поведение за столом?! Тут, между прочим, нормальные люди поесть пришли! Он перевёл взгляд в другую сторону... И чуть не поперхнулся: под боком у Кацуки сидел Виктор, приткнулся к нему, прижался вплотную — наверняка под предлогом того, что видео смотрит. Гадость какая. Впрочем, чего ещё ждать от Виктора? Сколько Юра его знал, Никифоров всегда был слегка ебанутым, будто... будто долбодятел. Юра злобно поглядел на Никифорова снова и заметил, какие взгляды тот время от времени кидал на Пхичита. Встревоженные? — как странно... Нет. Ревнивые? — неужели?! Ну конечно. Кацуки отвернулся от своего звёздного кумира и вовсю общался с приятелем. То-то Виктор задёргался! Юра гоготнул и решил ничего не говорить — пока. Поймал непонятный взгляд Милы и состроил ей злую рожу. Бабичева третий год уже вместе с Поповичем и несколькими другими в составе вторых пилотов, которые выходят лишь на подстраховки. Вот и пусть себе сидит, ей до Юры — как до луны, пешком три трамвайных остановки. Нет, он, конечно, особо не делил пилотов на первых и вторых, и плевать хотел, что там по этому поводу во всяких официальных бумажках записано. Просто... Юра не предполагал, что должно случиться, чтобы сначала на вылет отправили не его или Виктора, а Милку или шибанутого Поповича с его «Аней». Статус Виктора становился ещё выше из-за модернизированной машины и присутствия Кацуки... Но Юра себе пообещал, что даже в одиночку их сделает. Неважно как, но сделает. По часам вылета ли, по убитым ангелам ли, но он победит. Тем более что у него сейчас была фора. Парным пилотам не давали летать, пока не будут решены все формальности с допуском Кацуки и совместными тренировками на тренажёре. Насколько Юра слышал, перестройка Легендарного уже завершилась, машина вхолостую стояла в ангаре и ждала своих пилотов, но пилоты всё ещё не были готовы. И пока только его Скорпион был единственной рабочей машиной на их Платформе. Ну, если не считать машин гостей, тоже напиханных в ангары, и машин вторых пилотов... Юра снова было взялся за еду, когда его комм прожужжал в беззвучном режиме о поступившем сообщении. «Леруа прибыл», — упало сообщение от Женьки. Юра бросил вилку на стол, вскочил и побежал.

***

Быстрее всего было по правому крылу мимо входа в диспетчерскую башню. Юра нёсся, совсем не стесняясь, что бежит. Люди оборачивались. Кого-то он даже оттолкнул с дороги и сбил с ног. А вот не хуй тут ползать нога за ногу, его дружбан прилетел! Он влетел под огромный купол и, тяжело дыша, встал на проходе, чтобы сориентироваться. Место это было знакомо Юре, как его собственная каюта. Как дом. Так что на привычную суету возле погрузчиков и ремонтной техники у запасных проходов он не обратил внимания. Зато сразу отметил новую незнакомую машину, уже вставшую на стапель, и небольшой, мест на двадцать, лайнер с тремя турбореактивными двигателями, который как раз завозили тягачом со взлётной полосы. Бизнес-джет был с красным кленовым флагом на борту. Ага! Отметив небольшую толпу встречающих, Юра побежал туда. В основном, это были местные, но взгляд уже выхватил высокую незнакомую фигуру в серебристом. Темноволосый парень то пожимал руки, то махал кому-то в иллюминаторе самолёта. Юра подбегал и видел, как пилот улыбался. Надо же, подумалось вскользь, он только очухался после комы, но ему уже доверили самому вести машину, разве так можно, разве он не должен быть ещё на медицинской койке? Разглядев в толпе, помимо прочих, Лилию, Юра машинально перешёл с трусцы на быстрый шаг: мадам Барановская ненавидела беспорядки и суету, а лицо у неё сейчас и так было ой какое недовольное. Главный медик всей Платформы. Она могла запретить вылет любому пилоту, если, по её мнению, его здоровью что-то угрожало. Страшная женщина! Тягач подрулил к толпе и остановился, стюард лайнера открыл дверь и начал опускать бортовой трап. Юра протолкнулся мимо связисток, — почему это бабьё не на дежурстве шляется где попало, мимо сухой воблы медсеструхи, одной из помощниц Барановской в её медицинской вотчине, мимо мужиков с фотокамерами и бейджами штатных газетных репортёров — СМИ постоянно паслись у них на Платформе, Фельцман не возражал, сотрудничал, мимо нескольких курсантов — эти-то почему не на занятиях... И выскочил прямиком на парня в лётном комбезе, на Леруа. Что он будет говорить, Юра даже не знал, но это было не важно. Он схватил Жан-Жака за локоть и дёрнул к себе. — Привет! Это я! Жан-Жак вздрогнул и обернулся. — Узнал меня? Это я! Кажется, кто-то ругнулся, когда Юра отдавил ему ногу, и продолжал ругаться в спину; кажется, надтреснутый голос Лилии произнёс «Юра, ты как себя ведёшь?»; кажется, кто-то из репортёров сделал фото со вспышкой, по крайней мере, в глазах у Юры сверкнуло, когда Леруа на него посмотрел. По металлическим ступенькам трапа дробным стаккато зацокали-застучали чьи-то торопливые каблуки. Юра расслышал их даже сквозь привычный гул техники и людской гомон — но не обратил внимания. Под купол через распахнутый гейт долетел ветер, он рванул волосы Леруа, приводя их в беспорядок. — Ты кто? — спросил Жан-Жак с лёгким акцентом. — Ещё фанаты? Хочешь автограф? Пресс-конференция будет вечером, приходи обязательно! Юра застыл. Голос был... чужой. Не Его. Не тот. — Прости, принцесса, я тебя не знаю, — добил его Леруа следующими словами. С трапа, по-прежнему стуча каблуками, в толпу встречающих быстро слетела тощая брюнетка с ярко накрашенным лицом и губами. Леруа вырвал локоть из Юриных рук, развернулся к ней и поймал её в объятия с криком: — Белла! Радость моя! Как долетела?! Он криво поцеловал её в щёку, громко чмокнув губами. Пфе, вот ведь... показушник! Юра вне себя от бешенства и ещё какого-то чувства — вроде это называется «чувствовать себя дураком»? — дёрнул Леруа назад, заставив обернуться. Сжал кулаки. — Я. Тебе. Не. Принцесса! — прорычал он. — Я самый молодой и лучший пилот в мире. И я тебя сделаю, понял? Не смей... — он скрипнул зубами, чувствуя, как городит ересь и... бля... все смотрят на них, на него! — Не смей меня игнорить, ясно?! Под выкрики «Это же Плисецкий?», «Юра, ты что творишь?!» и шепотки «Чего это он? В натуре вызов бросил?» Юра сбежал. Нет, не сбежал. Отступил. Это было тактическое отступление, чтобы подумать, вот. Отступить — не значит сдаться. Юра бежал — нет, быстро шёл к дальнему ремонтному входу, который вёл к закрытым ангарам. Так уж выходило, что, чтобы подумать, ему было нужно скрыться ото всех, а сделать это было можно только в комнате с сердечником — понятное дело, сейчас туда идти не хотелось, — или в кабине Скорпиона. Обдумать было нужно одну серьёзную вещь: Леруа — не Он. Голос был не его. Ощущение от него шло другое. Юра не мог объяснить про «ощущение», он просто его чувствовал. От Леруа не исходило того тепла, к которому он привык. Привык за годы общения. Теперь его собеседник пропал, и что делать в связи с этим, Юра ещё не знал. Ему хотелось забиться в кабину Скорпиона и... Ну, подумать что ли. Не то чтобы у него это хорошо получалось. Придурок Никифоров называл это... Как же там... Импульсивностью. Говорил, ты, Юрочка, обычно сперва делаешь, а потом думаешь. И так как рядом с тобой всё горит, то горят и люди вокруг. Не спеши, осмотрись, подумай, от этого всем будет только лучше. Придурок, любящий лезть не в своё дело и давать советы. Где-то ты теперь? Ходишь вокруг да около своего любимого Кацуки? И чем это он тебя приворожил интересно? Смотришь на него, чуть слюной вслед не капаешь, и выглядит это отвратительно. Нет, точнее будет сказать, что выглядит это жалко. Юра поднял голову вверх и зажмурился на пару секунд. Он пришёл. Скорпион был здесь. Стоял на стапеле и ждал его. Иногда про себя Юра называл его Пумой или даже Тигром. Но серийный номер у его машины начинался с SkOR, а ещё там шла греческая «пи» и ноль, а дальше значок номера и ещё какие-то цифры, и кто-то когда-то прозвал его «Скорпионом», а Юре это даже показалось крутым, так что он не стал спорить. Правда, одно время он бредил, чтобы ему разрешили покрасить Скорпиона в тигровые полоски, но Фельцман не разрешил. Зря, кстати. Это тоже было бы круто. Мужественно. Хотя он, Юра, и так мужественный, так что всё норм. Всё ок, — думал он, забираясь в кабину и попутно оглядываясь. В полутёмном ангаре, освещённом всего несколькими дежурными лампами, не было ни души. Коне-ечно, все заняты, взбудоражены, встречают гостей, и вообще. Две оранжево-жёлтые колонны света с потолка и зелёная лампочка-вспышка над выходом — к такому освещению Юра привык, оно его успокаивало. Воображение позволяло нарисовать скрывшийся в полутьме изогнутый скорпионий хвост и придать кабине форму тигриной морды. В такие минуты его SkORπ0№-327 превращался в настоящего героического победителя, машину-зверя, даже круче, чем у Виктора. Влезая в кабину и погасив вспыхнувшее освещение, Юра внезапно понял, что если бы он, а не Кацуки, был выбран для участия в проекте парных полётов, то Скорпиона ему бы пришлось оставить, передать кому-нибудь другому, например, той же Миле. В груди даже что-то заныло, реально споткнулось сердце, и горло сжалось. Да разве бы он смог расстаться со своим боевым товарищем, с которым они подстрелили столько ангелов, что Поповичу даже и не снилось?! Взять, к примеру, ту историю, когда Юра со Скорпионом сдерживали двоих ангелов, эти огромные бесформенные туши, на подходе к Обнинску, пока Никифоров... Хрен знает где шлялся. Фельцман выдрал наушник у диспетчера и сам руководил его манёврами, что-то там советовал, бывший авиатор, — только тогда Юра поверил, что дядя Яша не только языком трепать с политиканами может, но и в полётах сечёт. Просто возраст не позволяет справляться с перегрузками. Да и... Ну вышло так, что машины — не для всех. Они только для тех, кого не видят ангелы. Юра со вздохом уселся в ложемент. Тёмная кабина, привычный шум в соседних ангарах вдалеке, еле ощутимая вибрация от самой Платформы — ветер, установки климат-контроля или, может быть, таинственная бесперебойная работа сердечника, который непостижимым образом заставляет всю эту махину, весь летающий город, держаться в воздухе вопреки признанным законам земной гравитации. — Юра... Юра! — донеслось до него тихо и расплывчато. Будто воспоминание. Юра дёрнул головой. Кажется, он заснул? Сколько времени прошло? Он полез за коммом, небрежно сунутым в карман ещё в столовке. — Юра! Наконец-то я тебя услышал! Рука дрогнула, и комм вывалился из кармана на пол. — Как дела? Где ты пропадал? Снова куда-то решил сбежать? У него задрожали губы. Как объяснить, что он оказался таким дураком, когда поверил, что этот голос и это тепло могут принадлежать заносчивому показушнику Леруа? Почему он так решил? Своим поступком он предал их дружбу. И, пока его ждали, витал в облаках. — Прости, я обознался, — прошептал Юра. — Я думал, что ты — это он. — Очень плохо тебя слышно, — сказал в ответ его безымянный собеседник. — Я — кто? — Это потому, что я не у сердечника. Я в машине. — Вот оно что. — У меня что, резко мозг повзрослел? — Юра позволил себе хохотнуть вслух. Отлично-то как. — Нет, не думаю. Слышно тебя очень плохо. Скорее, это у меня произошли некоторые изменения. — Что за изменения? — Юра насторожился. — Я уже понял, что ты не Леруа. — Он ощутил немой вопрос и постарался съехать с темы. — Ну, ступил, с кем не бывает. Тем более, ты так резко исчез... Ты ведь взаправду исчезал, мне не показалось? Юра вспомнил ту ночь, когда после планёрки и скудного ужина у Лилии схватил с собой плед и умчался ночевать в центральную комнату с сердечником... И спал там, увы, в одиночестве. После этого он окончательно уверился в своей теории про пилота, очнувшегося после комы. — Нет, Юра, тебе не показалось, — шепнул голос. И правда, такой тихий. Словно на минимальной громкости. – И я... — голос пропал. — Что? Не слышу, тут связь плохая, — схохмил Юра, старательно прислушиваясь к этому чужому, но всё-таки внутреннему голосу. — Без тебя, — разобрал он, — …так одиноко. — Блин... Мне тоже, — признался он, не понимая, отчего ему вдруг стало так... Стыдно? Оттого, что признал свои чувства? Рассказал их кому-то, а ведь до этого всегда держал их при себе. Или оттого, что его единственный собеседник — это выдуманный глюк, выверт его же собственного подсознания? — Юра... Похоже, я всё-таки человек, — сказал ему слабый голос, прежде чем умолкнуть окончательно. Он исчез, оставив его с колотящимся сердцем и горящими щеками. Казалось, вот он, момент единения, о котором Юра так долго мечтал, представлял «ты мой единственный друг, я хочу быть с тобой вечно, ты один меня понимаешь как никто, и нас обоих тянет друг к другу» — как вдруг всё исчезло! Опять! Он стукнул кулаком по колену и закусил губу, откинулся в ложементе глубже, стараясь снова найти, услышать слабый-слабый отклик... Сосредоточился. Постарался успокоиться. Даже начал выполнять специальную дыхательную гимнастику, которой его обучали в лётной школе... и сам не заметил, как уснул.

***

Виктор гордился и нервничал. Гордился потому, что Юри с первого раза сдал всю теорию, потратив всего половину дня на подготовку! И сдавал он её на английском, а не на родном японском языке! — Это было несложно, — сказал Юри потом, — хотя я и сам удивлён. Казалось, всё забыл, но, выходит, нет — помню. Труднее дело обстояло с физическими нормативами, но Виктор выбил им время на совместные тренировки, упирая на то, что сам после выздоровления почти не летал, и потому ему нужно вернуть необходимую форму и вспомнить навыки. Водить машину — это вам не вертолётом управлять. Возможны перегрузки, ускорения и периоды невесомости, а ещё... Ещё встречи с ангелами, да. Тренировки у них были тяжёлые, потому что сам Юри задал адский темп. И не сдавался, сделав три, четыре, шесть подходов. Виктор, стараясь не отставать, уже начал сомневаться в своей собственной принадлежности к когорте пилотов: казалось, его тело совершенно не может регенерировать. Да, с возрастом обмен веществ замедлился, но по сравнению с Юри он был словно обычный человек: быстро уставал и медленнее восстанавливался. — Я не могу за тобой угнаться, дай мне ещё минуту, — в какой-то момент взмолился он, тяжело дыша и стараясь поймать ртом воздух. Сердце ломилось у горла, в ушах тонко звенело, перед глазами мерцала рябь. — Всего минутку! — Он поднял на Юри взгляд. — Что? Я совсем развалина? — спросил он жалобно. Был бы здесь Плисецкий, он бы уж точно такого Виктору не спустил. А Юри... Ох. Юри молча помотал головой и подал бутылку с водой. Когда Виктор напился, то услышал: — Я просто стараюсь тебя превзойти... И это нелегко. — А зачем стараться? — спросил Виктор, утирая лицо футболкой. Ох, как же он хотел в тот момент остановиться и уйти, наконец, в душ! — Я хочу удивлять тебя всегда, — сказал Юри с загадочным видом. Виктор даже грешным делом подумал, что кто-то из них недостаточно знает английский, чтобы грамотно на нём изъясняться, и потому промолчал. Кстати, в душ он зря торопился. Если бы знал, какое испытание будет ждать его там, то лучше бы ещё раз побежал пять километров на беговой дорожке. Удивлять его Юри собирался или издеваться, дразня своей недоступной близостью, Виктор так и не понял. Но это действительно было мучением: идти вслед за Юри и смотреть, как он торопливо снимает с ног кроссовки, умудряясь не развязывать шнурков, как сдирает с тела влажную футболку, заводя за спину руки, как наклоняется, спуская свободные штаны вниз, к самым ступням, и оглядывается на него, на Виктора, словно твёрдо знает, что тот за ним наблюдает и видит каждый его совершенный жест, каждую линию тела: их будто лепил самый талантливый скульптор на земле в стремлении достичь разгадки высшего замысла. А Виктор — слабый, безвольный Виктор, мог лишь созерцать эту красоту, эту загадку, терзающую его душу, обречённый никогда не постичь её, но тянуться, всего лишь тянуться — в обречённом страхе запятнать своими прикосновениями... — Виктор, мы договаривались, что не будем торопиться, — сдавленно прошептал Юри, когда он подошёл слишком близко и, дурак, дал понять о своих намерениях. Прикоснуться. Вдохнуть. Стать единым. Отпугнуть Юри сейчас было равносильно прыжку с крыши — смертельно опасно, но потерять равновесие так легко. — Да, да, хорошо, — прошептал Виктор в ответ, и его захлестнуло тягучей, чёрной смолой «нет-нельзя-остановись-хватит». Он судорожно сжал кулаки и упёрся ими в шкафчик позади Юри; тот, жалобно заломив брови, вцепился Виктору в плечи и, зажмурившись, что-то заговорил на своём языке, с придыханием, будто захлёбываясь. Виктор ещё никогда не слышал ничего более эротичного, чем этот голос. В голове мутилось; он не понимал ни слова. «Ну давай, — хотелось сказать ему в ответ. — Обними меня крепче. Что ты делаешь со мной, с нами, Юри, ты так прекрасен; ещё. Не останавливайся. Пожалуйста, будь ближе ко мне, я прошу». Юри был возбуждён; горела его кожа, его дыхание, тело; Виктор знал, что ещё мгновение, и он сам не сдержится, шагнёт в его жаркие объятия, как в адову топку, добровольно — чтобы сгорать вдвоём. Но вдруг Юри опустил свои руки, — такой горячий, настолько живой в этом мгновении биения жизни, и — замер, остановился. Перестал. Виктор выдохнул и отвернулся. Лишь бы не смотреть на Юри, лишь бы только его не накрыло снова. Он отодвинулся, дав Юри выскользнуть в сторону душевой. Виктор почувствовал, что его колотит странной дрожью — не от холода и не от адреналина. Нетвёрдой рукой он подхватил два полотенца, своё и Юри, и отправился следом. Повесив оба полотенца на крючки при входе в душевую, он отправился в самую дальнюю кабинку, словно давая понять, что не претендует, не настаивает и не торопится — как и обещал. Но Юри включил душ по соседству с ним, и было бы смешно теперь убегать. Виктору пришлось слушать, как он плещется совсем рядом, — только руку протяни, так рядом. В конце-концов, странным образом пережитое на двоих помешательство немного примирило его с происходящим. Ненадолго. Обо всём об этом нужно было подумать на трезвую голову. С ними что-то происходило. С обоими. Их тянуло друг к другу. Юри боролся с собою, одерживал победы, и Виктор гордился за него, попутно изнывая от своей боли. От их общей боли, одной на двоих? А ещё Виктору было страшно, да. Фельцман, увидев их вместе за завтраком, наконец-то вспомнил, что Кацуки-сану нужна своя каюта, и Юри её, конечно же, дали. А ещё у Юри были друзья. Не очень много, всего-то навсего Пхичит Чуланонт, главврач больницы того безымянного шахтёрского поселения и пара приятелей по переписке, которые напомнили о себе лишь узнав, что Юри вернулся и снова будет летать. Если честно, то одного Пхичита хватало за глаза. Казалось, улыбчивый таец всегда был рядом, всегда шутливый и в хорошем настроении, с занятным видео или анекдотом наготове. Понаблюдав, каким открытым Юри становится, общаясь с ним, каким счастьем светятся его глаза, Виктор чуть не бросил всё. Чуть не потерял надежду и силы ждать непонятно чего. В конце концов, они с Юри друг другу ничего не обещали. Чего вообще он собрался ждать? Смешной, глупый, стареющий Виктор. Когда поздно ночью раздался стук в дверь его каюты, Виктор сперва решил, что ему послышалось. Но стук повторился, и он поспешил открыть дверь, совершенно, впрочем, не ожидая увидеть на пороге Юри с одеялом в охапку. — Я пробовал заснуть один, — сказал он, опустив голову в пол. Виктор еле разобрал слова, — но у меня не получается. Можно мне... Виктор, должно быть, умер. Умер и попал в ад. Свой собственный, персональный сладкий ад, в котором Юри будет ютиться с ним на узкой койке, близко-близко, но станет возражать, если Виктор откинет край его одеяла. — Конечно, можно, — ответил Виктор с улыбкой. И позже, когда они уже укладывались, признался: — Мне тоже трудно без тебя засыпалось. Но я не хотел тебя тревожить. — Что, так бы и пролежал всю ночь без сна? Виктор пожал плечами, не зная, что ответить. — У нас завтра начинаются упражнения на симуляторе, — сказал Юри. — Но сперва — тестовая сдача нормативов, — напомнил Виктор. — За них я не переживаю. Я помню, как легко было в Легендарном. Значит, справлюсь. — Ладно. Но всё равно, помни: я буду смотреть на тебя. У тебя всё получится. — Виктор, ты не понимаешь! — Юри подпрыгнул и сел на койке, ощутимо придавив коленом бедро Виктора. — Завтра будет наша первая совместная тренировка с применением погружения! — И что? Боишься становиться мною? Я такой страшный внутри? Сказать это равнодушно-насмешливым тоном было достижением. Юри не должен понять, чего Виктор действительно опасался — того, что он поймёт и испугается его желаний. Он опасался, что его оттолкнут. Какое смешное и какое распространённое опасение. Если я буду у тебя на виду, весь, как на ладони, понятный, с недостатками и слабостями, то буду ли по-прежнему тебе интересен, останусь ли твоим кумиром или ты отряхнёшь меня со своей жизни и пойдёшь дальше? — Нет, Виктор, я... — Давай спать? — он вздохнул, когда понял, что Юри больше ничего не скажет. Ошибся. — Боюсь, что это я не понравлюсь тебе. Но если ты говоришь, что мы можем быть близки друг другу, потому что будем летать вместе, то мне... Мне нечего бояться. Какой боевой настрой. От Юри прямо повеяло решимостью. Виктор даже улыбнулся и захотел его обнять. Просто так, без продолжения. Просто — обнять и держать руку у него на плече, пока они не уснут оба. — Тогда давай попробуем уснуть, — сказал он, крепко сцепив свои пальцы поверх одеяла. Ей-богу, страх прикосновений Юри был заразным.

***

Из-за прилёта гостей с Западно-Европейской платформы тренировку с погружением было решено перенести на вечер. Им с Виктором сообщили об этом как раз после того, как Юри разделался со сдачей нормативов. Кстати, Виктор с гордостью смотрел на него — как и обещал. — Перенесли специально, чтобы мы опозорились перед большим количеством людей, не иначе, — криво пошутил Юри, обращаясь к вездесущему Пхичиту. Тот, набивая кому-то текстовое сообщение на комме, ответил: — Всё ещё веришь в эту чепуху? — он поднял голову и пояснил Виктору: — Юри считает, что чем хуже говоришь о себе, то тем лучше всё получится. — Стремление к победе иногда принимает странные формы, — ответил Виктор, скрывая досаду улыбкой: сколько ещё мелочей и прочих милых глупостей о Юри знает Пхичит, и когда это закончится? Ему с Юри вовсе не нужен переводчик, они справятся сами! — Виктор... Ну задушишь же, — прошипел Юри, стискивая его запястье. Виктор обнаружил, что непонятно когда умудрился подойти к Юри вплотную и обнять его за плечи, навалившись со спины. Улыбка Пхичита не поменялась ни на йоту, когда он сказал: — Было время, когда Юри и мечтать о таком не смел. — Пхичит!! — О чём? — перебил Юри Виктор и слегка сдавил его шею предплечьем. Потом сообразил, насколько вплотную они с Юри стоят рядом, как именно он прижимается к нему... И тут Пхичит ответил: — Виктор Никифоров, пилот Легендарного, кумир Кацуки Юри с самого его детства и его единственная любовь! — Так уж прямо и единственная? — промурлыкал Виктор Юри на ухо, насмешливо посверкивая глазами в сторону Пхичита. — Нет! — звонко выкрикнул Юри, чуть не сорвав голос. — Была ещё Юко в третьем классе! — Но именно из-за Виктора ты решил стать пилотом, — Пхичит покачал головой. — Не могу смотреть спокойно, у меня просто руки чешутся, парни, надеюсь, вы меня простите, но я должен, — говоря всё это, Пхичит навёл на них камеру своего комма. — Первое совместное фото! Вы же не будете против, если я его сделаю? Юри дёрнулся и попытался выпрямиться, как струна, но Виктор успел прижать его обратно к себе и даже изобразить поцелуй в щёку. После было много криков от Юри, наполовину серьёзных, наполовину гневных, но Виктор, должно быть, смотрел на него сквозь розовые очки, потому что видел лишь одно: Юри был милым. Даже когда стоял с пунцовыми щеками и насупленными бровями, выговаривая сперва Пхичиту: «Что за детский сад, перестань распространять обо мне всякие слухи», а после — Виктору: «Через двадцать минут начнётся тестирование, давай думать о серьёзных вещах». Пхичит быстро ретировался, оставив их вдвоём; уходя, он посмеивался, чуть ли руки не потирал, и впервые Виктор был благодарен ему за «распространение слухов». — Не могу думать ни о чём и ни о ком, кроме тебя. Разве есть что-то более серьёзное сейчас, — заявил Виктор, поглядев Пхичиту, своему новоявленному союзнику, вслед. Увы. Тест Юри провалил, сдавшись на двадцати процентах мощности. Попросту вскочил из кресла, скинул наушники и выбежал из тренировочного зала на глазах у всей комиссии. Фельцман проводил его недоумённым взглядом, а потом, покраснев лицом, обернулся к Виктору. Предстояли нехилые разборки, Виктор это чуял.

***

Разборки Фельцман решил устроить без свидетелей, и это было хорошо, потому что на людях он мог вести себя зверь зверем, но наедине проявлял хоть какую-то человечность, так что Виктор отправился за ним, уже тайком давя вздох облегчения: почти пронесло. Фельцман пригласил Виктора к себе в каюту. В их с Лилией общую, сдвоенную каюту. На столе в небольшой гостиной стоял чай, который Лилия разлила в тонкие фарфоровые чашечки. Чай никто не пил. Не до него было. — Витя, ну объясни мне, что с тобой не так опять? — спросил Фельцман, тяжело опираясь о маленький круглый столик локтем. Пластик покосился, но выдержал. — То ты в нарушение инструкций гонишься за ангелом, улетаешь чёрт знает куда и попадаешь под бандитскую ракету. То отказываешься возвращаться наверх и вместо этого ложишься в больницу в какой-то Тмутаракани. — Дядь Яша, ну я же не специально, так вышло просто, — Виктор попытался спустить на тормозах, но сбить Фельцмана с выбранного пути было не так-то просто. — Не перебивай! — на столешницу опустилась тяжёлая ладонь и хлопнула по скатерти. Чашечки звякнули. Лилия поджала губы. — Допускаешь третье лицо до управления своей машиной. Это уже вообще ни в какие ворота. Будь мы военной базой, тебя бы уже отдали под трибунал и не посмотрели на заслуги. — Дядя Яша, ну... — А ты знаешь, как на меня давят в правительстве. Ищут любую лазейку, лишь бы прибрать нас к рукам! — Фельцман ткнул толстым пальцем вверх, говоря о правительстве. «В самых верхах» действительно то и дело пытались найти способ зачислить платформы в военное ведомство. Пока Организация Объединённых Наций держалась, платформы оставались суверенитетной площадкой, но изменения в геополитической обстановке то и дело заставляли разные военные ведомства поднимать головы и заглядывать за облака. — Далее, Витя. Пойдём далее. Ты заявил, что берёшь отпуск и не будешь больше летать. Мы приняли это во внимание и нагрузили остальных пилотов лишними часами патрулирования. Ты сказал, что хочешь летать только с Кацуки. Тебе пошли навстречу и — не перебивай! — и начали работу над твоей машиной и подгонкой программы для парного пилотирования. Да, на самом деле, программа уже была, но запускать её собирались только через два года. Два года, Виктор! Ты соображаешь, сколько ресурсов и людей требуется привлечь, чтобы выполнить двухгодичную программу за месяц? Ну хорошо, за полтора месяца, что-то я погорячился, это существенно меняет дело. И теперь — сегодня. Сегодня выясняется, что Кацуки, этот японский... олень с большими глазами... Фельцман внезапно осёкся и перевёл дыхание. А потом более спокойным тоном докончил: — Витя, что ты с ним сделал? Оскорбил как-то? Неуместно пошутил? Чем ты его умудрился довести? Ты хоть расскажи, — Фельцман затряс раскрытой ладонью перед лицом Виктора, то ли чтобы удушить, то ли в надежде получить от него что-то материальное. — Ответь, что мне говорить, когда я пойду к нему за тебя извиняться, Витя! — Дядь Яша, да не надо за меня извиняться. Я сам. Сам с ним поговорю. — Виктор вздохнул. Вот это прессинг. Умел Фельцман, когда хотел, душу вынуть и на грешную землю вернуть. — Это моя вина, я слишком несерьёзно отнёсся к предстоящей работе, а Юри — он не такой. Он слишком ответственный. Понимаете? Я попытался подбодрить его, придать уверенности, но в самый неподходящий момент всё испортил. Тяжёлая рука опустилась ему на плечо. — Молод ты ещё, Витя. Молод — и идиот вдобавок. Думаешь, я не вижу, что с тобой творится? Ну ты мне ещё тут краснеть начни. Короче, ты прав. Раз всё между вами двумя, то и исправлять только тебе. Что хочешь делай, но возвращай Кацуки обратно. Парень он неплохой. Гм... Пригодился бы нам. — Дядя Яша, но я... — Так! Ты мне тут ещё поной. Вить, серьёзно тебе говорю: не сможешь летать с Кацуки — не будешь летать вообще. Терпение у меня не бесконечное. Давай. Разбирайся. Приводи голову в порядок и хватит доводить парня. Виктору огромных трудов — честно, действительно, так бы всё и выложил! — стоило сдержаться и не начать просить совета. Да что Фельцман знает о таких делах? Фельцман и Барановская, которые хоть и живут вместе, но, кажется, слова лишнего друг другу не говорят. Странные у них были отношения, однако же эти двое не расставались. Виктор знал: сколько лет уже жил рядом и видел. Вместе... но каждый занимается своим делом. А уж если и говорить им между собой не нужно, то... значит, понимают друг друга без слов? И это ещё ценнее в отношениях, чем бесконечные пустопорожние разговоры. Уловив, что разнос на сегодня окончен, Виктор наскоро, залпом, выхлебал чашечку остывшего чая. Чай оказался ничего, без сахара, правда, и со странным привкусом апельсиновых корок, но от Лилии всего можно было ожидать, поэтому Виктор и виду не подал, просто поблагодарил, попрощался с обоими и вышел. Отправился к себе в каюту, рассудив, что важные дела нужно делать с утра на свежую голову, извинения приносить — тоже, и потому ломиться в каюту к Юри на ночь глядя будет плохой идеей. Юри сидел у его двери, скорчившись, как щенок под дождём. Такой одинокий, маленький, в тёмных брюках, чёрной водолазке и, кажется, босиком. Вскинул голову, услышав шаги. Подскочил и начал лепетать и, о ужас, кланяться: — Виктор. Я пришёл просить у тебя прощения. Я не подхожу на роль твоего пилота. Я не могу даже... Виктор схватил его за плечи и слегка встряхнул, глядя в широко раскрытые глаза с покрасневшими веками. Плакал? Какая дичь. Зачем? Это он, Виктор, должен биться в истерике. — Прекрати. Пойдём, пожалуйста. Поговорим у меня в каюте? Добившись кивка, он открыл дверь своим электронным ключом. Юри вошёл первым, неуверенно проскользнул мимо, словно тайком совершал что-то предосудительное, и Виктору больно было смотреть на его сгорбленную спину и опущенный долу взгляд. Он чуть не скрежетнул зубами, входя следом. — Знаешь, — сказал он, — я в тебя верю и совершенно не боюсь. Ни реакции комиссии, ни того, что могут сказать окружающие или,.. — он фыркнул, — общественность. Мне до них и дела нет. Юри прошёл к креслу и уселся на краешек, придавив локтями колени, опустил голову на сплетённые в замок пальцы. — Кстати, Фельцман-сан, которого ты так уважаешь, сейчас устраивал мне разнос. Так что, как он это понимает, сейчас я отправился перед тобой извиняться. — Извиняться? — Юри вскинул удивлённый взгляд. — Зачем? Виктор сделал два шага и уселся прямо на пол перед креслом — так Юри будет сложнее прятаться и недоговаривать. Виктор на это надеялся, по крайней мере. — Затем, что... Не знаю. Потому что я самоуверенный дурак? — Виктор, ты не дурак, — теперь Юри казался возмущённым, и это выглядело милым. Виктор почувствовал, что его снова засасывает в ту же воронку: чем ближе он к Кацуки, тем сильнее его тянет к нему, и так — дальше и дальше, пока между ними не останется ни единой преграды! Виктор сглотнул. — Против самоуверенного ты не возражаешь? Вот только сейчас я, скорее, Юриуверен, — он добился короткого фырканья, мимолётной усмешки. — Я верю в тебя так же, как обычно уверен в себе. И не боюсь. Юри, у тебя не получится напугать меня чем-то или оттолкнуть, понимаешь? — Виктору казалось, что в глазах Юри промелькнуло что-то... — Самое страшное, что ты можешь сделать, ты уже сделал сегодня, когда оставил меня одного. — Я больше не... Он положил руку на колено Юри, заставив того прерваться. — Мне хочется, чтобы нас стало двое, — сказал Виктор, — я так устал быть один. Сейчас мы рядом, но этого так... — ...недостаточно, — докончил Юри, сверля его взглядом. — Да. Недостаточно, — подтвердил Виктор, машинально придвигаясь ближе. — Меня пугает эффект от погружения. То, что происходит потом, — сказал вдруг Юри. — Мне кажется, что мы будем действовать не сами. — Что? В смысле? — Что вся эта... тяга — это результат запущенного извне процесса. Что, если наши чувства и действия будут ненастоящими! Мне хотелось бы проверить и удостовериться... — Ю-у-ури! — протянул Виктор. — А долго ты собрался это проверять? И как именно? Юри, кажется, покраснел. Виктор сжал его колено пальцами, чтобы заставить снова посмотреть на себя. — А не проще ли, в таком случае, сделать то, что хочется, прямо сейчас? Чтобы завтра не винить во всём... «запущенный процесс»? — Виктор ухмыльнулся, поймав себя на иррациональной мысли: Легендарному было бы обидно. Но Юри обижает его не по умыслу, а по незнанию. Когда же всё изменится, то он поймёт сам. — Наверное, ты прав, — пробормотал Юри, — как всегда. Сердце стукнулось в рёбра, словно напоминая Виктору, что оно тянется к Юри уже давным-давно. — Только вот мы не проверили каюту, — настороженным голосом произнёс Виктор. — Вдруг где-нибудь под кроватью прячется Пхичит с фотоаппаратом?! Юри засмеялся, Виктор — тоже, но резко оборвал себя, когда Юри одним движением преодолел те жалкие двадцать сантиметров, что их разъединяли. Возможно, он собирался поцеловать Виктора в щёку, но в то же самое время Виктор повернул голову и подставил свои губы под этот поцелуй. Такой невинный. Совершенно закрытый, плотно сомкнутый, как бутон цветка. Виктор выбросил вперёд руку, прихватывая Юри за шею, прижимая его к себе — ближе, ловя потрясённое дыхание и сминая прочь неуступчивую неуверенность. Он отпустил Юри почти сразу — потому что ощутил в себе силу это сделать. Возможно потому, что в следующую секунду он бы уже вряд ли остановился. Или потому, что хотел показать: никакие «мозговые процессы, запущенные извне» не властны над его решением. Виктор не хотел разбираться во всём этом сейчас. Хотел просто смотреть. Лицо Юри сейчас — такое раскрасневшееся. Потрясённое. Его повлажневшие губы. Губы, которых он только что касался. И которых хотелось коснуться снова. Виктор смотрел и словно пил, но не мог напиться. В глазах Юри — таилась ответная жажда.