Love Me Dead

      В дверь настойчиво звонят. «Пицца,» — думает Рудольф и, хлебнув газировки из жестяной банки с острыми краями, позволяет вездесущему компьютеру открыть дверь. Он на голосовом управлении - очень удобно, можно не вставать с дивана. Приятный женский голос из динамика уведомляет о том, что дверь открыта. Фантастика. Стар Трек, не меньше.       — Можете принести сюда, пожалуйста, — кричит Рудольф так, чтобы точно было слышно в просторных, пустоватых апартаментах. Вытянутые хай-тек вазы с закинутыми на них носками аж дребезжат немного. — Я дам… я дам чаевые.       Наверное, в том, что он даст чаевые, можно было и так не сомневаться. Во-первых, двухэтажные апартаменты в центре города. Во-вторых, он всегда даёт курьерам чаевые, превышающие их недельный доход. Они наверняка там уже все в курсе, в своей курьерской среде.       Шаги где-то в прихожей сначала чуть мешкают, но потом начинают двигаться к нему.       — Скажите номер карты, — кричит Рудольф. — Я переведу.       — Спасибо за беспокойство, но я не испытываю таких серьёзных финансовых трудностей.       Рудольф вздрагивает так, что одна из пустых банок падает с дивана, с глухим позвякиванием ударяется о начищенный дорогой тёмный ламинат и долго по нему катится.       — Что вы тут делаете?       — Вы меня впустили, — подходит к нему Тааффе. — Я думал, вы знаете, что это я.       — Я думал, вы принесли пиццу. Я бы больше обрадовался…       — Не сомневаюсь. — Он сдвигает неодобрительно клацающие на него банки из-под газировок и энергетиков и садится на краешек дивана.       Рудольф с громким хлюпаньем отпивает, трясёт банку, чтобы понять, сколько ещё осталось и аккуратно ставит на пол. К другим.       — Сколько вы не выходили из дома, Рудольф? — Он окидывает взглядом мусор, собравшийся вокруг дивана, как толпа на рок-концерте вокруг сцены. Чем ближе к ней — тем теснее.       Рудольф рыгает. Посмеивается и тут же становится серьёзным: — Идите вон, я не ждал вас.       — Я пытался вам позвонить.       — Я отключил телефон.       — Это всё хотя-бы безалкогольное? — снисходительно кивает он на банки.       — У меня сегодня безалкогольный день.       — А завтра алкогольный?       — Да.       — А какой был вчера?       — Тоже алкогольный.       — Как мне повезло.       Рудольф думает о том, чтобы пихнуть его ногами, но это как-то совсем ниже его достоинства, даже учитывая то, что он лежит в майке, которую не менял неделю, и... ну, хотя бы трусы на нём.       — Что это? — Тааффе поднимает половину коробки из-под лапши быстрого приготовления, валяющуюся на диване где-то у ног Рудольфа.       — Из-под лапши, — буркает Рудольф, сосредоточенно заворачиваясь в плед.       — Рудольф, вы можете себе позволить не то что личного повара, свой личный ресторан…       — Мы потрахались один раз, Тааффе! — злится Рудольф и повышает голос. Он громко звучит в дизайнерски пустой комнате с хорошей акустикой. — Это была смешная ошибка! Найдите себе другого геронтофила или устройтесь нянькой, раз вам больше нечего делать с тех пор, как вас послали с поста канцлера! Сублимируйте свою заботу о родине на ком-нибудь другом!       Тааффе выдерживает паузу из уважения к повышенным тонам и восклицательным знакам, а потом говорит: — Когда вы в последний раз мылись?       Рудольф рычит и укрывается с головой, от чего пустая коробка из-под пиццы падает с потянутого пледа.       — Вы ведёте себя как подросток.       — Нет, это вы ведёте себя как подросток, — зло откидывает плед Рудольф, под которым оказалось душно и правда воняло. Им, Рудольфом. — Дайте мне по-взрослому, осознанно, ответственно загубить свою жизнь.       Тааффе смотрит на него жалостливо. Откуда у него право на него так смотреть? Он сам-то... Пятнадцать лет быть канцлером, чтобы тебя подвинули более красивые, молодые, активные нео-нацисты, а ты оказался динозавром из прошлой эпохи, про которого даже шутить скучно.       — И я занят… Смотрю сериал…       — Почему вы хотите загубить свою жизнь? — тихо говорит Тааффе. — Чем она вам так не нравится?       — Если вкраце, то неолиберализм нас всех подвёл, и…       — Не прячьтесь за умными словами, Рудольф. Я был политиком всю свою жизнь, я знаю, как это делается.       — Вот и не умничайте! — Рудольф снова включает серию, до этого поставленную на паузу, и вдогонку говорит: — Хреновый из вас политик.       Тааффе сидит какое-то время, задавленный звуком из встроенных во всё, что угодно, колонок, и яркими цветами модного, умного, стильного и современного сериалопроизводства. Потом снимает пиджак и, аккуратно сложив, кладёт на спинку стоящего рядом кресла.       — Что смотрите? — говорит он.       — Вам это ничего не скажет.       — Попробуйте.       — «Maniac».       — А. Оно у вас ещё и на английском. Плохо понимаю английский.       — Серьёзно? — с интересом фыркает Рудольф. — Как вы живёте? Как вы были канцлером?       — Из тех, кто мне что-то говорил на английском… — пожимает он плечами. — Я обычно и так знал, что они мне скажут.       Рудольф хмыкает и тянется за газировкой. — У меня со всеми так. На всех языках.       — Правда? Вы знаете, что я вам скажу сейчас?       — Вот! Я так и знал, что вы это скажете.       Они посмеиваются. Тааффе — дипломатично, не открывая рта и улыбнувшись аккуратно, чтобы не разошлись швы на чуде пластической хирургии, называемом его лицом. Рудольф — своим этим глупым смехом, которые некоторые называют очаровательным, но всё равно морщатся, когда слышат. Он всегда немного комплексовал по этому поводу, на самом деле.       — И о чём там? — кивает Тааффе на экран.       — Это восьмая серия, вы уже ничего не поймёте.       Тааффе молчит. Рудольф смотрит на него украдкой. Для Тааффе весь мир — восьмая серия, когда пропустил предыдущие семь.       Он никогда ведь не поймёт. Он никогда ничего не пытался сделать — ему кажется, что всё так, как надо. Что нечего чинить, что нужно просто продолжать существовать так, как сейчас, и просто следить, чтобы история ни в коем случае не подавала признаков жизни.       А Рудольф… Рудольф ходил на благотворительные вечера, спонсировал правозащитные организации, произносил речи в защиту беженцев, срывавшие бурные аплодисменты, и писал остроумные ответы на твиты консервативных политиков, собиравшие тысячи лайков, и всё это было абсолютно, абсолютно бессмысленно. История всё-таки выжила, но это был какой-то уродливый зомби. С ним Рудольфу сражаться не было сил.       В итоге они оба сидят на грязном диване и смотрят Нетфликс. Им привезли пиццу. Тааффе скручивает куски в трубочки и ест их очень ловко.       — Знаете, выглядит увлекательно, хотя я и не понимаю, что происходит, — говорит он. — А вам нужно сходить погулять. М? Хотите, я с вами схожу?       — Куда?       — Куда хотите.       — Давайте займёмся бёрдвотчингом.       — Чем? — переспросил Тааффе, неуверенный, что это не что-то, связанное с сексом.       Рудольф сел к нему. — Смотреть на птиц.       Он облегчённо выдохнул. Или наоборот расстроился. — Таблоиды будут в восторге.       Они ещё так сидят, и на последней серии Рудольф, увлечённый происходящим на экране, забывший о Тааффе, слышит тихий храп. Неудобно ему так спать, наверное, закинув голову на спинку. Рудольф аккуратно тянет его к себе и позволяет лечь рядом. Старый он такой. Лицо молодится, а руки старые. Немного страшно выглядит, как какой-то монстр Франкенштейна, собранный из разных частей - гладкое лицо, морщинистые руки.       Когда начинают идти титры, Рудольф выключает телевизор, прижимается к нему, накидывая на него свой плед, и нюхает его дорогой и немного навязчивый одеколон. «Всё равно лучше, чем собственный пот,» — думает он, и, закрывая глаза, утыкается носом в его шею и слушает его ровное дыхание, усыпляющее, как метроном.