живые.

Драко бесконечно долго может поджимать губы, из постели прищуренным глазом наблюдая, как спешно одевается Поттер в эту свою дурацкую одежду, которая совсем не подходит ему. Как и вообще любому живому человеку, когда-либо существовавшему. Он бесконечно долго может придирчиво глядеть в шкаф, беззаботно заявляя, что когда-нибудь, когда Гарри в очередной раз пропадет на работде до позднего вечера, от скуки сожжет к чертям этот самый шкаф вместе с его содержимым. Потому что это даже на благотворительность жертвовать стыдно, только утилизировать. Он может бесконечно долго, закатывая глаза и отфыркиваясь, утверждать, что на самом деле Поттер никогда не заставал Драко, заснувшим в его клетчатой рубашке "ужасного цвета горного тролля и его огранических отходов", накинутой на плечи. И Драко собирается честно и упорно чередовать между собой эти три крайне действенных способа воздействия на гардероб Гарри. А потом, вернувшись домой вечером, обнаруживает, как он, этот Гарри, беззаботно насвистывая себе под нос, приваливается плечом к стене, совершенно довольный тем, что влез в белую рубашку Малфоя. — Я все понял и решил что-то поменять в своем стиле. Немного не мой фасон, но очень удобно. Что скажешь? — он самодовольно улыбается, и, кажется, даже очки его отблескивают ехидными бликами. Драко видит, как она узковата в плечах и груди настолько, что от натяжения чуть ли не дрожат пуговицы. И как закатаны до локтей слишком длинные рукава и расстегнут ворот. Он, кажется, бесконечно долго пытается прогнать отвратительно неловкое тепло в щеках и кончиках ушей. С наигранной до смешного деловитостью Малфой, отвернувшись, расстегивает свое пальто. Единственное, что Поттер разбирает в его пассивно-агрессивном бурчании, это грубоватая просьба рубашку все-таки снять, пока никому пуговицей не выбило глаз. Гарри отзывается на это хохотом и какой-то неудачной шуткой про дежавю, которое его в таком случае обязательно настигнет. На что получает суровейший взгляд из-под бровей, обещает пояснить потом. Но просьбу все же выполняет.