Новогодний переполох

      Одним зимним утром 31-ого декабря в вестибюле Кремля начал собираться народ: доблестные работники политбюро. Этот день сам по себе не предвещал никакой беды; он сулил чудесное настроение, запах новогодней ели и мандаринов, роскошный банкет ночью, на котором, за что этот праздник так любили политработники, можно было совершенно законно напиться и под бой курантов упасть лицом в оливье.       Об этих приятных мгновениях сейчас думал Вячеслав Молотов, светловолосый человек невысокого роста, который крутился перед зеркалом в своём кабинете, распевая «В лесу родилась ёлочка…». Вдруг, совершенно неожиданно, как это частенько бывает, зазвонил телефон. Слава неспешным шагом подошёл к столу, поправляя галстук.       - Слушаю, - бодрым голосом ответил трубке Молотов.       - Тауварищ Молотов, я слишу, у вас харёшее настроение? – донёсся из телефона звучный медленный голос, особенно выделяясь грузинским акцентом.       - Праздничное, товарищ Сталин, как у вас дела?- услужливо спросил Слава, понизив голос.       - Спасибо, харошо. Тауварищ Молотов, у меня к вам есть сэрьёзное поручение государственной уажности.       Глаза Молотова загорелись. Он уже представлял, как будет хвастаться перед товарищами по службе о важной миссии, которую ему доверил сам Хозяин.       - Какое, товарищ Сталин?       - Слюшайте внимательно: нэобходимо к полуночи украсить все помещения Кремля. Ви панимаэте, да? Мишура, игрюшки, лэнты, плакаты - в общем создать праздничную новогоднюю атмосфэру.       - Т-товарищ Сталин, а почему этим не занимаются специальные люди? Я… я же комиссар иностранных дел как-никак, а не дизайнер колхозный, - оторопел Молотов. Вот уж на что он бы не хотел провести свой день.       - Я сказал – дэлать! Привлэки других тауварищей, если хочэшь, но чтоби к ночи Кремль сияль как новогодняя ёлка! А иначе – расстреляю!       В трубке раздались прерывистые гудки. Вячеслав нервно сглотнул, стал лихорадочно набирать номера своих товарищей.       Когда все работники политбюро собрались в кабинете Молотова, тот прерывисто, запинаясь, рассказал им всю ситуацию.       - … И чтобы Кремль был украшен до начала банкета, а иначе - всех расстреляет!       - Он за кого нас принимает? - возмутился Анастас Микоян и, размахивая руками, чуть не задел озадаченного Лазаря Кагановича. – Мы представители власти!       - Мы не успеем вовремя, до нового года всего ничего остаётся, а нас очень мало для целого Кремля, - опечалился Клим Ворошилов, опустив голову.       - Однако, жизнь мне дороже, отчаиваться, Климент, не резон, - заявил Андрей Жданов.       - Так что делать-то нужно? – проснулся Никита Хрущёв, который прослушал весь разговор, а теперь непонятливо хлопал глазами.       - Пятилетку за четыре года провернули, а с праздником не справимся? Нужно распределить роли, кто и что должен делать, так получится быстрее и целесообразнее, - предложил Лаврентий Берия, который даже в помещении сидел в любимом кожаном чекистском плаще.       - Отличная идея, Лаврентий Павлович, - воскликнул Молотов, вскакивая со стула и расхаживая по кабинету. – Так, самое главное, для встречи нового года нужно что?       - Водка! – хором ответили все. Молотов отрицательно покачал головой.       - Нет, не только, для встречи нового года нужна… ёлка! У нас есть ёлка, товарищи?       - Откуда она возьмётся?! Это в лес нужно идти, там такая метель, Кузькина её мать, - пискнул Хрущёв. – Пусть идёт самый младший из нас!       Все политработники одновременно посмотрели на Берию, который был не только моложе всех, но ещё умнее и хитрее.       - Зачем в лес идти? У нас около Кремля ёлки растут, - безмятежно ответил он на выпад Хрущёва. – Раз так, я считаю, что идти должен тот, кто предложил.       - Справедливо, - заметил Молотов, почёсывая затылок, самому ему не хотелось выходить из тёплого кабинета на улицу, поэтому вопрос с лесорубом исчерпал сам себя. – Никита Сергеевич, топор лежит в камине, - и Молотов ленинским жестом указал украинцу на дверь.       - Так, вопрос с ёлкой мы решили, что у нас дальше? – уточнил Жданов, когда дверь за угрюмым Хрущёвым захлопнулась.       - Иосиф Виссарионович говорил о мишуре, лентах и плакатах. Анастас, Лазарь - за вами украшения, Климент с Андреем – с вас банкет, а кто среди нас хорошо рисует?       Все снова дружно посмотрели на Берию. Тот вдруг растерялся, лихорадочно перебирая в голове все возможные оправдания, но они были либо сумбурными, либо совершенно фантастическими.       - Лаврентий Павлович, не знаете, кто бы это мог быть? – повысив голос, намекнул Вячеслав.       - Забыл спросить, Слава, а почему ты нами командуешь? – нашёлся Берия, подозрительно сощурив глаза.       - Кстати, кстати! – подхватил Ворошилов. - Почему?       - Потому что лично мне позвонил Иосиф Виссарионович, и потому что я так сказал! – с ноткой высокомерия ответил Молотов, скрестив руки на груди. – А если тебе, Лаврентий, трудно нарисовать плакат, то пойдёшь на улицу к Хрущёву!       Берия презрительно ухмыльнулся, откинувшись на спинку стула.       - Ну и что ты мне сделаешь? Побежишь жаловаться товарищу Сталину на меня?       Молотов оторопел: мало кто за всё время на него ополчался, ведь Слава мог найти со всеми общий язык. К вопросом провоцирующего типа готов он не был.       - Лаврентий, - мягко произнёс Ворошилов в защиту Молотова. - Тебе же ничего не стоит нарисовать плакат, желательно агитирующий.       - Агитирующий плакат на Новый год? – переспросил Берия. – Интересно, как ты себе это представляешь? Владимир Ильич Ленин в костюме деда Мороза читает детям заветы Маркса?       - Точно! – воскликнул Микоян. - А снеговик – Троцкий, как заледенелый, не подающий признаков жизни троцкизм!       - Очень тонко, Анастас! - шикнул на него Берия, которого все члены политбюро, включая Молотова, побаивались. Микоян замолчал, но предложенная ему картинка всё ещё упрямо вертелась в голове.       - О, пресвятой Мавзолей! – хлопнул в ладоши Молотов, глядя на часы. – До Нового года осталось всего лишь двенадцать часов! Сворачиваем демагогию, товарищи, и все по местам! Как же там Ильич говорил…Наши идеи ясны, задачи определены.       - Всем удачи! – искренне прошептал Ворошилов. Все работники политбюро укоризненно посмотрел на него – никто не любил сантименты.